Kingdom of Cards: The legend of Dignity.

x x x 22.

— Где то далеко Тихо гром гремит, Небо в тучах уж. Если все же дождь пойдет, Переждешь ли ты его со мной? — Где-то далеко Тихо гром гремит, Даже если дождь Стороной нас обойдёт, С тобой останусь я… — сад изящных слов

Хайкоу, Юг Земля степенно и неутомимо движется по орбите вокруг Солнца и своей оси. Вот уже свыше 4,54 миллиарда лет. Человечеству удобно упаковывать такие процессы в цифры, но что толку. Бабушка Ван садится на ржавый песок перед статуей. В той сто восемь метров и это тоже важная цифра: столько бусин в четках, они соответствуют количеству мантр, которые стоит читать во время медитаций. Бабушка Ван достаёт свои из холщовой сумки, поглаживая холодный нефрит в тщетных попытках его отогреть. Земля продолжала двигаться, поколения сменяли поколения. Помост и аллея давно разрушены, как и всё, что когда-то являлось туристической инфраструктурой. Когда бабушка Ван была молода, кочуя из селений в селения, она бывала здесь. С той поры ничего не изменилось, разве что все ещё сильнее занесено песком, а бескрайние воды, кажется, стали чуть дальше и серее. Но Гуаньинь всё так же здесь, чтобы утешать несчастных, спасать страждущих и больных, защищать каждого, кто нуждается в защите. Один её лик смотрит на материк, а другие два обращены в разные стороны моря. Бабушка Ван закрывает глаза, но её покой будет нарушен спустя минуту. Львенок, обласканный всем лагерем, тычется в её поясницу, затем обходит, чтобы в итоге улечься в ногах. Бабушка Ван чуть поворачивается. Её внук сунул руки в карманы и смотрит на статую с живым любопытством, которое так ему свойственно. — Садись рядом, А-Бо. Ван Ибо усаживается на песок, тянется к львенку, гладит его по белоснежной шерстке. Когда Ибо слышит «послушай меня, но ничего не говори», он поджимает губы и кивает, убирая руку. Он снова смотрит на величественную статую, переводит взгляд на огромный колокол подле. Ему трудно понять, как всё это взаимосвязано, но бабушка сказала сейчас ничего не говорить. — Небо уже светлеет. Запоминай каждую минуту. Рассвет в новых землях будет совсем другим, это точно. Но он будет и это главное. Бабушка Ван берет паузу, положив ладонь на колено внука. Она всё ещё смотрит на Богиню, затем прикрывает глаза, начиная медленно перебирать четки свободной рукой. — Старики не переживут ледяной сон, А-Бо. Мы знаем это. И согласны с этим. Уснуть так — роскошь, это лучший способ уйти, какой только может быть. Тш-ш, не напрягайся так и молчи. Не перечь бабушке. Мне уже слишком много лет, слишком. Лучше послушай. Как только вы прибудете на новые земли… сразу же займитесь погребением. Отдайте нас этой земле в дар, А-Бо. Чтобы она стала ближе к нам. По всем традициям, хорошо? Не страшно, если что-то забудется из них, но основное… это важно. М-м. Помни, я горда тобой. И вовсе не потому что ты особенный в чем-то. Я горда тобой, потому что ты достойный человек. В этом нет ничьей заслуги, хоть мы и старались воспитывать тебя так. Но если корень не лотоса, то и не лотос из него вырастет, правда ведь? Надеюсь, в тех землях будут медленно текущие воды, где можно будет дать им расцвести. Лотос растёт из грязи, А-Бо. А как же он пахнет… Бабушка Ван похлопывает колено Ибо, прежде чем убрать ладонь. Бусина за бусиной, мантра за мантрой. Она просит богиню дать её внуку стойкости и сил. Унять его страх, чтобы тот не руководил, а только указывал. — И твой человек… такие как он всегда угроза для сердца. Они не знают беспредельной и бескорыстной любви, которая впитывается с молоком матери, с лаской от старших и принятием от каждого, кто рядом. С дуновением ветра в жаркий полдень, когда ты так ему благодарен. С заботой о ком-то слабее себя. У него нет такого опыта. Но он старается. Это видно. Даже без этой вашей… штуки. Связь. Какое слово. В наше время это просто бы назвали любовь и всё тут… — Ба, но связь — это часть мутац… — Тш, не перебивай бабушку. Мысли разлетаются, как мошкара, когда так делаешь, не стыдно, а? М-м. Не это я имею в виду. Я когда вижу любовь, то я её вижу. М-м. Это вопрос выбора, хоть тебе так не кажется. Что бы ни случилось, всегда выбирать его, и он точно так же будет выбирать тебя. Вот и вся мудрость и доверие. Нет ничего важнее трех вещей: рассвета, заката и любви, А-Бо. Первое говорит о том, что жизнь идет. А последнее — что в ней есть смысл. А теперь помоги бабушке встать… о, твой Юань заслюнявил мне весь подол, м-м. Кормил? — Да, ба, конечно. Только что. — А Чжань-Чжань кормил его где-то с час назад… вы хотя бы договоритесь, а то этот львенок станет коровкой… Чжань мог бы заняться полезными вещами. Например — помочь Зои. Медик нуждалась в моральной поддержке, ведь она и её специалисты столкнулись с проблемой: старшее население Лояна вряд ли переживет длительный путь в криокапсулах. У большинства были сопутствующие хронические проблемы, вроде сердечной недостаточности, подагры и гипертонии. Опасность инсульта при разморозке — восемьдесят два процента, тромбообразование почти что давало сотню. Многие из стариков, которые согласились на бесконечные тесты и даже послушно пили коктейли из разных ферментов и витаминов, бросали успокаювающие фразы из серии «я уже четверть века живу с диабетом, деточка, думаешь — мне не надоело?». Но давало это обратный эффект. Сяо Чжань мог бы помочь Алистеру, приняв его сторону в бесконечных аграрных спорах о землях Илин-17, хоть мало в этом понимал. В конце концов, Чжань мог заняться своими прямыми обязанностями: в сотый раз проверить готовность шаттла, просканировать все его системы, сделать пробный вылет в симмуляторе (хотя бы в одиночку, но с авто-режимом), помочь Чжочэну с планом высадки первых трех суток на новой планете. Но нет. Сяо Чжань забился в один из аэроспидеров и смотрел с holo-планшета старое кино в жанре мелодрамы. Почему? Ему катастрофически не хватало информации. А он ненавидел не понимать что-то досконально. Это вызывало тревожность, неуемное беспокойство, которое зудело по телу, а если уж это касалось Ибо… Тихая, тщательно скрываемая и бескрайняя паника. Ван Ибо больше не закрывался от него, но какая-то остаточная дымка, раздражающая завеса, всё ещё была между ними. Той полноты и открытости, к которой Чжань так привык, не было, и это отзывалось болезненными спазмами по телу. То горло перехватит, то нога начнет дергаться. Ибо стал менее тактильным, словно внезапно решил уважать его личное пространство. Больше слушал, рассуждал только по делу. А недавно словно бы отдал ему честь, сопроводив это сленговым «покеда, увидимся вечером». Спасибо, что хоть спать всё равно приходил, правда, уже тогда, когда Чжань видел сотый сон. В общем, Сяо Чжаню не нравилось то, что происходит. И, как и любой взрослый, здравомыслящий человек, он решил провести глубинный анализ и собрать как можно больше информации о том, о чем ничего не знал. Об обычных человеческих отношениях со своими возлюбленными. Под эту категорию Ибо подходил идеально, все атрибуты, даже не беря во внимание связь, присутствовали. Чжань попытался классифицировать их ситуацию под какую-то из тех, что успел обработать через фильмы и отрывки романов, но пока что выходило нечто странное. Судя по всему (а Чжань сверился со своими заметками уже раз в сотый), капитан Ман-Мана ощутил… ревность. Если верить психотерапевтам прошлого, а так же классикам литературы, чувство это губительно и ужасно. Оно разрушает и любимого, и тебя самого. Что-то вроде адрианского контактного лишая, определенно. Чжань находил сравнения каких-то чувств и эмоций с некоторыми болезнями очень помогающим в понимании. Главное — не заикнуться об этом при Зои, хоть и часто подмывало. Сяо Чжань скромно считал эти метафоры очень точными, даже задумывался о написании такой научной работы в помощь городским, которые по какой-то причине отказались от настроек. Но это все далеко идущие планы, которые вряд ли будут актуальны в его жизни. Правда, всякое ведь бывает, да? Чжань хмурится. На экране девушка задается вопросом, почему они должны быть вместе, если постоянно ругаются. Её оппонент аргументирует, что в этом и причина, по которой они должны быть вместе. Чжань ставит видео на паузу, чтобы подумать. Это ведь какой-то бред, да? Нелогично, правда? Он смотрит перед собой. В ангаре сейчас пусто. Только бесконечные чернильные шаттлы Гуаньинь и величественный корабль Фэнхуан*. Тяжелый исследовательский крейсер. Считалось, что им будут управлять минимум пятьдесят человек командного состава, подключенных напрямую. Но да. Теперь достаточно только двоих, зацикленных друг на друге. Чжань снова включает фильм. Мужчина продолжает аргументацию. Брови Чжаня хмурятся, затем вскидываются, а после его губы выдают тихое «оу». К концу его речи он чувствует, что разделяет каждое слово и если бы мог, сказал бы Ибо то же самое. Вывод? Жизнь с Ибо действительно будет нелегкой, но определенно того стоит. Осталось только придумать, как раскрошить эту тонкую корку льда между ними. Чжань решительно выключает фильм и тяжко вздыхает, приложившись затылком о кресло. Что же. Для начала надо как-то задобрить Ибо. А что уж точно может его задобрить? Правильно — еда. Сяо Чжань кивает сам себе и не менее решительно вылезает из аэроспидера, не без удара макушкой о потолок. Но ничего, это даже полезно, бодрит, и никто ведь не видел. х х х Хань Фэй никогда не одобрял пристрастие Хенга к самокруткам. Дым был сладким, пряным. Глаза пилота затянуло поволокой, делая карминный оттенок более темным. Хенг сидел на валуне, опираясь о его нагретый бок, запрокинув голову. Он вглядывался в светло-лиловое небо чужой планеты. Хань Фэй расслышал «надеялся никогда тебя больше не увидеть», сказанное одними губами. Но это чувство по связи было практически осязаемым. При посадке шаттл завертело в гравитационной яме, а затем выкинуло в одну из пустынь Дельта-Веги. Сработал протокол эвакуации, так что капсулы с ними выбросило где-то еще при процессе входа в атмосферу. Корабль был на режиме сохранения энергии и адаптации, не пуская внутрь, а лишь медленно следуя за ними, едва оторвавшись от земли. Хань Фэй достает вакуумный пакет из рюкзака, чтобы вытащить из него будущую палатку. Ночи в пустынях Дельта-Веги были пронзительно холодными. Главное, чтобы без бури. — Ты дуешься. Адмирал никак это не комментирует, он занят делом. Ощущение от дурмана трав, которые Хенг втягивает в свои легкие, отдается по связи раздражающим туманом. Хань Фэй может наблюдать со стороны, как сознание его пилота расслабляется, но это не то чувство, которое правда может подарить ему отдых. Хань Фэй продолжает заниматься палаткой, когда легкая горечь втекает по связи в его мысли. Хенгу жаль. Очень жаль и это касается слишком многого. Адмирал подкидывает сферу. Та зависает на уровне его лица. Он выговаривает цепочку кодов, а затем поворачивается к своему пилоту. Палатка с тихим шорохом начинает трансформацию, ткань натягивается, внутренние блоки выстраиваются. На это должно уйти около трех минут, всё по стандарту. Хань Фэй подходит ближе и присаживается перед Шаманом. Он ведёт ладонью по его бедру от колена вверх. На Хенге офицерская форма и это нехило бьет по сознанию — адмирал не думал, что когда-то снова увидит его в ней. — Поделишься? Хенг вскидывает бровь, но затем подносит самокрутку к губам Хань Фэя. Тот смотрит на него, когда делает затяжку, вдыхая дым поглубже, коротко и дважды. Адмирал плавно тянется к своему пилоту, прихватив за шею, чтобы выдохнуть плотный дым в чужой рот. Ласка выходит мокрой и немного острой из-за трав, ведь во рту Хань Фэя этот букет расцветал иначе. Рот Хенга цвел вишней, в то время как адмиралу досталось что-то от перца и какао. Поцелуй прерывается, Хань Фэй тянет Шамана за руку, чтобы увести в палатку. Три минуты уже вышли. Хенг понимал, что Хань Фэй не в восторге. Адмирал ненавидел, когда он курил свои травки, и Шаман прекрасно это знал. Но отправляясь на Дельта-Вегу, он не мог не взять немного с собой. Это сложно. Особенно теперь, когда все его воспоминания восстановлены достаточно, чтобы вина и горечь затопили его по новой и погребли под собой. Было множество моментов, в которые он должен был повести себя иначе. Он понимал степень бессмысленности таких рефлексий, но он не мог ничего с собой поделать. Только прятать от адмирала, но отчаяние все равно вырывалось: Хенгу всегда не хватало контроля для того, чтобы скрывать что-то тщательно. Исполнять грязную работу — призвание наемников. Именно их и отправили на Дельта-Вегу в тот день, подарив офицерские звания «специального подразделения». А у них свои методы работы. Адмирал искренен в своей нежности. От этого хочется выть, хочется царапать его спину и вгрызаться в глотку, желательно, чтобы до артерии. Хенг ничего не делает, просто лежит. Хань Фэй отстраняется, заглядывает в его глаза. Шаман говорит вслух, хрипло, но отчетливо: — Сделай это со мной, как они. Хань Фэй смотрит и молчит. Понять Хенга всегда было трудно, особенно когда тот не настроен объяснять. Адмирал щупает по связи, перебирает осколки чужих мыслей и образов. Воспоминания смешиваются с надуманными образами. Шаман кладет ладонь на его щеку, мажет большим пальцем по губам. — Хочу, чтобы ты перекрыл это собой. Касался там, где касались они. Старался сломать, но не доламывал так, как они. Кусал там, где были их зубы. Сделай это для меня. Хенг не просит, он приказывает. Хенг добавляет «ты лишил меня возможности пережить и исцелить это». Хенг шепчет «я так хочу». Хенг тянется ближе и ведёт губами по чужим, выдает приглушенный рык у края рта, прижимаясь, удерживая за шею — «выеби из меня это, адмирал, заставь меня закричать». Хенг выдыхает шумно, наслаждаясь тяжестью чужой ладони — адмирал ведёт медленно по его животу вниз, следуя дорожке темных вьющихся волос до паха. Это ещё не ответ, но это уже почти что согласие. Предвкушение растекается горячей влагой по связи. Хань Фэй накрывает его рот, вталкивается в него языком, вылизывая и посасывая. Этого с Шаманом не делали, это — только их. Хенг ведет кромкой ногтей по плечам адмирала, соскабливает кожу с его лопаток до розоватых полос. В него вжимаются, о него трутся, запах трав смешивается с перечной сладостью, Шаман бьет пяткой по пояснице Хань Фэя, готовый взбрыкнуть — он не нуждается в прелюдии. У адмирала нет ориентиров, он видел только последствия. Помнит, как залечивал все следы на теле Шамана, пока тот спал крепким сном без сновидений, с лошадиной дозой обезболивающего в кровотоке. Он не хочет оставлять такие же. Он не сможет. Адмирал выцеловывает шею Хенга, пока тот скулит под ним и бьет по его спине, потому что от этого ему больнее, чем если бы Хань Фэй вгрызался в него, тянул за волосы, чтобы поставить на колени и брал бы насухо, только издевки ради мазнув слюной по входу. Адмирал заводит его руки за голову, сжимая у кистей, но это не то, что оставит на них следы. Он умел регулировать свою силу. У Шамана закрыты глаза, он жмурится и называет его ублюдком, потому что он не согласен дать ему то, что так нужно. Но адмирал не думает, что это правда необходимо. Он чувствует Хенга лучше, чем тот знает самого себя. А потом… воспоминание ошпаривает — Шаман полз по бетону, в какой-то нелепой попытке уйти от очередного наемника, но его притянули за бедра и врезались плотью по новой, расстрахивая до булькающего хрипа из глотки. Хань Фэй сразу же ощущает насилием даже то, что он целует Шамана сейчас, забирая всхлипы. Хенг уже не возбужден, он чувствует себя отвратительным. Чувствует себя грязным изнутри. Адмирал отпускает его руки, сгребает в объятия, выпрямляясь, заставляя усесться на свои колени. Шаман обнимает его за шею, скрещивает ноги позади поясницы, утыкается носом ближе к уху и старается дышать, но всё равно срывается в жалкие хрипы. Адмирал целует его у виска, баюкая в своих объятиях. Он шепчет «люблю тебя» столько раз, сколько Хенг думает, что не достоин этого. Этой ночью в пустыне не будет бури.