Kingdom of Cards: The legend of Dignity.

x x x 23.

Хоть нет у нас той силы, что играла В былые дни и небом и землею, Собой остались мы; сердца героев Изношены годами и судьбой, Но воля непреклонно нас зовет Бороться и искать, найти и не сдаваться. — «Ulysses» by Alfred, Lord Tennyson (в переводе И. Манделя)

Вэньхань любит плавать, хоть его отец часто шутил, что это даже не спорт, а просто «способ не утонуть». Вэньхань же находил в этом свободу и одиночество, которые баюкали его в процессе, как и воды вокруг. В море сейчас не поплаваешь, слишком холодно. Но это не мешает Вэньханю стянуть потертые кроссовки, застиранные носки, и дать волне облизать свои стопы. Пробирает до дрожи. Вэньхань терпит: это его способ попрощаться с родной планетой. Известно, что на Илин-17 три материка и россыпь островов, что-то вроде не больше пятнадцати. Высадка планировалась в районе самой большой части суши, желательно близко к воде. Её химический состав отличается от привычного только тем, что… вся вода там пресная и уровень магния в ней почему-то немного выше. Это очень обнадеживает, вопреки тому, что звучит как-то странно. Правда, это так, если рассуждать с точки зрения Земли, а это дело надо прекращать — не имеет смысла пытаться проанализировать другой мир, ориентируясь на то, как всё работает здесь. Там всё будет иначе. — Не помешаю? Вэньхань оборачивается. Сяо Чжань последний, кого он ожидал увидеть сейчас. Вэньхань пожимает плечами и в каком-то нелепом жесте указывает на море, мол, всё, что мое — всё твое. Чжань становится рядом, запахивая офицерское пальто, складывает руки на груди и смотрит, не моргая, как волны накатывают на берег ржавого песка. Капитан выше, сильнее, да и в целом просто… лучше, чего греха таить  — сам Вэньхань считал его красивым, даже утонченным. Но вместе с тем в нём было что-то… прочное и древнее. Ощущалось всем телом, когда стоишь рядом. Вэньхань любил в детстве сказки про Небожителей, так вот Сяо Чжань мог бы быть воплощением одного из них. Даже голос, который сейчас звучал низко и мягко, и тот, вашу ж мать, был идеальным. — В голове Ибо… очень много нежности и любви к каждому из вас. И ты занимаешь там особое место. Мне ещё сложно различать оттенки. Понимаю, что это не влюбленность, никакой примеси страсти, только уважение, забота и желание подшучивать. Ну и красоваться, как и со всеми. При этом, что поразительно, он до ужаса в себе не уверен. Моя голова раскалывается каждый раз, когда я пытаюсь разобраться и понять больше. Удается только осознать, что чем дальше я копаю, тем глубже падаю в черную дыру, а яснее не становится. Но ты ведь хотел быть не в его голове вовсе, да? Я смотрел на тебя через его глаза, потом наблюдал со стороны. Не так много успел, но мне удалось прийти к такому выводу. Я ошибаюсь? Вэньхань отступает, теперь волнам не достать его ног. Он отряхивает носки от песка, принимаясь надевать их, балансируя сначала на левой, а потом на правой ноге. Чжань все ещё смотрит на море. Вэньхань обувается, выпрямляется и отряхивает свои штаны. — Это было очевидным практически для всех, кроме него, но это не имеет никакого значения. Сейчас уже всё не так и я рад этому. Тем более, я бы никогда не сумел сделать его настолько счастливым, каким он бывает с тобой. Это правда судьба. Тебе не о чем беспокоиться. Вообще. Ибо в курсе, что ты гребанный маньяк и ревнивец? Чжань пожимает плечами и переводит на него взгляд, чуть усмехнувшись. — Для меня это тоже стало открытием, причем не так давно. Но ещё парочка фильмов вроде «Дневника памяти», а потом и цикл корейских дорам… и я стану экспертом. Вэньхань широко улыбается и качает головой. Он бы мог сказать, что это не лучший выбор, но решает не вмешиваться в процесс. Чжань чуть наклоняется к нему, чтобы доверительно сообщить истинную причину того, почему он вообще начал этот монолог: — Всё это привело меня к мысли… что из всех… ты уж точно должен знать, что Ибо любит из еды больше всего. Я пытался это понять, но кажется, что он любит всю еду мира. Даже ту, которую ни разу не пробовал. Только если это не жаренные насекомые, конечно. И черви. — А разве черви не насекомые? Чжань чуть поджимает губы, а затем тихо говорит, что черви относятся к классу животных. Удивительно. Вэньхань несколько обескуражен абсурдностью ситуации, в задумчивости поглаживает себя по плечам, снова переключаясь на вид вокруг. — Так, ещё раз… Ты просишь назвать меня любимые блюда Ибо? Да? — Да. И научить их готовить. До того, как придет время идти в криоотсек. У нас в запасе около семи часов. — Господи, это странно. Сяо Чжань пожимает плечами, цепляя носком ботинка горсть песка, сунув руки в карманы, затем снова смотрит на Вэньханя, чуть склонив голову набок. — Не более, чем факт переезда в другую галактику. Вэньхань думает, что с этим не поспоришь. Он коротко улыбается капитану и кивает, соглашаясь помочь. В конце концов, это не худший способ скоротать ожидание, прежде чем погрузиться в ледяной сон. Ибо чувствует себя странно. У него много причин для нервозности и страха: он ответственен за жизни нескольких тысяч людей, в число которых входит и семья, он впервые окажется за пределами атмосферы собственной планеты (а в детстве самой абмициозной мечтой было добраться до Чунцина, ха-ха, помогите), но почему-то больше всего ему не дает покоя то, что он ведет себя, как придурок с Чжанем. Он собирался извиниться и только этим и были заняты его мысли. Но так как выглядело это жалко и по-дебильному даже для него самого, он старался фильтровать свой «эфир», чтобы Чжань ненароком не услышал чего неудачного, и при этом старался не так уж часто попадаться ему на глаза, что делало его придурком в квадрате. Он знает, окей? Где-то ближе к полудню, он четко улавливает «не ешь много в обед» по связи. Ибо прищуривается, и это совершенно не связано с размышлениями Сюин о том, что они с Ченгом решили не торопить события, не заходя дальше поцелуев. Она пихает его в плечо, думая, что тот недоверчиво относится к её словам, и начинает по новой объяснять свою точку зрения. Ибо кивает, но вслушиваться не собирается. Он пытается понять, почему его собираются ограничить в еде. В итоге ощущает явственный и усталый вздох по связи. Сяо Чжань не проконтролировал себя на этот счет. В обед Ван Ибо ест мало, постоянно вертит головой, пытаясь разглядеть Чжаня, но его нигде нет. Связь фонит белым шумом чужих мыслей, различить трудно, а если долго пытаться — начинает болеть голова. Иногда возникают мысли о курице в виде какого-то бурчания, это сбивает, учитывая, что Ибо уплетает сейчас рыбу за обе щеки. Потом останавливает себя на середине порции, отдает её Исюаню и выходит из столовой, не проронив ни слова. Чтобы выбить дурь из головы, он уходит в зал. Учитывая, что до первой разрядки во время полёта целых шесть часов неподвижного положения тела, неплохо размяться лишний раз в прозапас. Да, Ибо в курсе, что это не так работает, но насрать. Надо себя чем-то занять и снова попытаться подобрать слова. Идея написать письмо приходит на сорок седьмом подходе на перекладине. Это ведь гениально, безопасно и куда проще. Наверное. Так он будет долго мяться, скажет что-нибудь не то, запутает и себя и Чжаня ещё больше. А тут есть возможность посмотреть на весь этот бред со стороны, отредактировать, поднять шанс быть понятым правильно. А черепушка-то варит, а. Ибо спрыгивает, вытирает лицо футболкой и плюхается на мат. Подбросив сферу из кармана шорт, он выдает команду преобразования голосовой записи в текст, чтобы отослать на планшет Чжаня. Только вот… после этого воцаряется молчание. Ибо укладывается на спину и пялится в потолок. С чего бы начать-то? Ван Ибо прочищает горло, и сфера проецирует эти звуки в воздух как «кх-рг-рг-кх». Ибо закатывает глаза — ох уж эти гребаные технологии. — Стереть. Записывать только слова, без посторонних звуков. Фуф, ладно. Для начала я хочу сказать, что ты не виноват в том, что я себя так вёл и так отреагировал. Я вижу, что ты пытаешься понять, где облажался, но правда в том, что нигде. Ты имел полное право спросить и это было логично, да и блин, о чем разговор вообще. Просто… есть вещи, которые я бы не хотел, чтобы ты знал, потому что я ими не горжусь вовсе. Эти вещи я не хотел бы знать о себе сам, но, так уж вышло, что я не люблю заниматься самообманом. Обычно меня мало что тревожит в своей личности, но этот эпизод был для меня довольно болезненным. И ты никогда не должен был узнать об этом, потому что это мерзко. Ты и без того пару раз указывал на то, что я немного зациклен на… плотском аспекте. И вдруг мне подумалось, что ты мог порой почувствовать себя так, как я в том пруду. И скрыть это от меня, потому что ты это отлично умеешь. Я не обижаюсь, если что. Опыт последних дней показал мне, как это бывает важно и необходимо — закрыться, чтобы подумать. А ты, в отличие от меня, мастер в этом. Потом я пришел к выводу, что ты всё же меня любишь, так? Значит, ты не мог бы себя так почувствовать. Но потом я вспомнил, что ты городской и в принципе от тела, как такового, был довольно далёк всю свою сознательную жизнь. А любить это не всегда равно иметь какие-то физические штуки. Даже среди Диких есть те, кто приветствует только платонические отношения. Например Сынён, он говорит, что асексуал. И ты вполне тоже мог бы им быть, так ведь? Ты же совсем не разобрался. Я тебе этого просто не дал, сразу же показывая, как хочу и что вот так вот нужно. А тело, как показывает мой опыт, не всегда в тесной связке с головой, да? Ты видел. Мне было мерзко и страшно, а тело… в общем. Это не показатель. Я помню твои смешанные мысли и недоумение в первое время. И твоя тактильность с того момента не повысилась, ты редко когда трогаешь или целуешь меня первым, я стал думать, что ты просто и не ощущаешь в этом потребности. Нет, в плане, я чувствую твое наслаждение и всякое такое, но так же бывают моменты, когда я перегибаю палку, и ты смотришь тем самым взглядом. И да, иногда в твоей голове гуляют какие-то пошлые образы, но это калька моих собственных, и теперь я подумал, что может, ты делал это специально, чтобы я чувствовал себя комфортно в том, что часто так думаю о тебе? Как в тот раз в шаттле. Ты сделал это больше из интереса, задался вопросом — как долго будет держаться эффект удовлетворения для меня, но совсем не думал о себе. А потом уже… В общем, не важно. Я неудачно спроецировал свой опыт немного не туда, запутался, потом распутался, а в последствии вовсе зациклился на себе. Сумбурно получается. Ладно, я ещё отредактирую. В общем суть в том, что я понял, что… иногда слишком животное? И для тебя это может быть некомфортно? Я совсем о тебе не подумал. Это так отвратительно. Я всегда таким был, отец часто говорил мне, что я не замечаю потребности и чувства других, только если это не ситуация жизни и смерти, а мелочи ведь тоже важны. Никогда не понимал, что он имел в виду, но сейчас понял. Получается, мы с тем мудаком не такие уж и разные в этом смысле? Потому что я мог бы тоже подрочить на тебя при удобном случае? Бля-я… да я и дрочил на тебя, но я же не знал, что в итоге… А-а, сука. Так. Удаляй всё. М-м. Так. Заново. Я хотел бы извиниться за то, что вёл себя странно в последние дни, понимаю, что перед такой операцией это совсем не к месту, но я слишком запутался, чтобы… — Кажется, накручивание себя передаётся половым путем. Надо будет рассказать Зои. Ван Ибо настолько выпал из реальности, что не заметил чужих шагов. Когда он опомнился, Чжань уже стоял у его головы, удерживая в руках бамбуковую пельменницу. Ибо медленно садится, затем поворачивается к нему, отчаянно надеясь, что Чжань… ну да. Весь смак был в самом конце, так что метаться поздно. Чжань просто смотрит в ответ, наглухо закрыв связь. — Это наш обед. Заглуши связь до минимума. Никакой мутации, никакого обсуждения вот этой всей фигни. Просто мы и куча вонтонов, на которые я потратил последние несколько часов жизни, потому что они должны были получиться идеально. Договорились, извращенец? Ван Ибо зажевывает губу, чтобы скрыть улыбку, и кивает. — Ты так ничего и не скажешь? О том, что услышал. Чжань смотрит в потолок тренировочного зала. В этом нет ничего интересного, просто вмонтированные полоски светодиодов, которые сейчас работают всего на процентов тридцать. Приятный полумрак. Вонтоны были съедены, Чжань услышал, что это «охренеть как вкусно» одиннадцать раз, пять из которых было трудно различить, потому что Ибо жевал, мычал, пытался лезть целоваться, но сам же себя одергивал. Они объелись, а ведь время ужина для всей южной базы только-только началось. На него они явно не пойдут. Пусть последний ужин на Земле для всех пройдет без пилотов, чтобы не было лишней неловкости или нервозности, вопросов и их ответных обещаний. Правда в том, что гарантии на успех под вопросом. Многое могло случиться. Общиной было решено особо не прощаться, потому что это плохая примета. Все двинутся к ангару, будут распределены по группам, укладываясь в капсулы. Потом Чжань и Ибо проведут всё то же самое с командным составом, в который входят и Дикие: Сонджу, Исюань и Сюин. А потом… потом надо будет просто сделать всё так, как надо. Чжань переводит взгляд на Ибо. — Я представлял, как свяжу тебя и возьму сам. Сначала растяну, чтобы ты скулил подо мной, потом нагну над приборной панелью Гуаньинь. Я знаю, что ты чувствуешь, когда вбиваешься в меня, но мне интересно: если поменяться местами, эти ощущения действительно будут идентичными? Да. В сексе для меня присутствует исследовательский интерес, я не отпускаю себя, но ты делаешь всё, чтобы я это сделал, потому что вот это забыться и взорваться всем существом, это апогей процесса. Хоть, я бы поспорил. Это чувство, когда ты на пределе, но ещё не кончил, вопреки тому, что так близок — оно куда волнительнее. Но я контролирую себя по другой причине. Я накапливаю опыт и информацию. Тщательно изучаю каждый твой стон, то, как двигаются бедра, как сокращаются мышцы, как ты дышишь. О чем твои мысли. Считываю пульс. То, как поджимаются пальцы и напрягается живот. Когда смазка с головки выделяется прозрачным и вязким, а когда белеет. Ты можешь считать, что это бездуховный процесс, но это не так. Для меня это высшее проявление того, что можно назвать любовью, потому что она для меня построена на других ценностях. Просто потому что у меня не было тех, что у тебя. Но теперь я просто стараюсь их скомпоновать. Моя излишняя холодность…мне казалось, что то, что я не трогаю тебя так часто, особенно на людях, как другие, делает мои прикосновения более желанными и ценными. Они в другой категории. Ты очень тактилен со всеми своими друзьями и семьей, с животными и просто внешним миром. Тебе всё необходимо потрогать, ощутить кончиками пальцев, даже попробовать на вкус. Мне хотелось быть чем-то исключительным и редким в твоем процессе вечного лапанья мира вокруг. Потому что я ревную тебя к нему. Страшно и душно. Ревную к воспоминаниям без меня, ревную к возможности других предугадать твое следующее слово, как часто делает Исюань, например. Ревную к Шаману, который знает, на что у тебя аллергия. К твоей матери и отцу, к Юаню, потому что ты его будешь любить всегда и без сомнений. Когда я увидел твои воспоминания о Ричарде, я не знал, что это. Меня это обескуражило. Я почувствовал твое отвращение вместе с колким интересом и возбуждением в тот момент. Сам я почувствовал только то, что думал, не способен чувствовать. Потому что я против насилия и всегда считал, что даже самого ужасного человека нужно предать суду. Но в этот момент я совершенно спокойно ощутил в себе, что если увижу его в своей жизни, убью. Я человек, который не убивает кварди-тараканов, Ибо. И если бы черви не были плотоядными, я бы шугал их, а не стрелял лазером. Во время обучения в военной академии, я писал петиции и научные работы на тему урегулирования конфликтов мирным путем, доказывая, что это лучшая альтернатива любой войне. Даже если с расами других планет. И что же это значит? Мои принципы были такими только по той причине, что мои настройки позволяли рассуждать рационально и без лишних эмоций, и именно поэтому я логически приходил к таким выводам? А на самом деле я абсолютно готов не судить, а просто убить сразу же. И мне не важно, что он помог нам. И нет, дело не в том, что ты что-то там почувствовал, прекрати. Нет. Просто этот человек посмел дать себе право на мысль, запустить фантазию в свой мозг, в которой ты принадлежишь ему. А это недопустимо. Связь ли этому виной? Сто процентов нет, потому что за то время, что ты глушил её, или когда закрывался я… или когда я надел браслеты… с первой минуты, как я тебя увидел. В любой отрезок времени — основа чувств не менялась. Даже когда настройки были в порядке, а я просто фантазировал о твоей жизни, наблюдая, как гниет яблоко. Да, то самое яблоко. Я потом сунул его в морозильную камеру и продолжал наблюдать. Оно до сих пор там лежит. Связь — приятный бонус, который дарит множество возможностей и немного проблем. Инструмент, не более, который может стать либо даром, при разумном использовании, либо проклятием для нас обоих. Но чтобы правда понять друг друга, нам пока что все ещё нужно говорить словами через рот. Это Хенг с адмиралом могут просто… смотреть друг на друга часами. Но это длится не первый десяток лет у них. И только жалкие месяцы у нас. Так что… просто говори со мной. Потому что я здесь для тебя. Кстати, в твоей голове есть куда более мерзкие вещи. Как ты мог писать через бамбуковую трубку с четвертого этажа на задний дворик? Ван Ибо тупо моргает пару раз. Информации слишком много. Это были эмоциональные американские горки и сейчас, когда Чжань смотрит на него своими невозможными глазами, вскинув свои гребаные идеальные брови, приоткрыв свои двести раз проклятые губы, Ибо очень и очень трудно. Он прочищает горло, пытается сфокусироваться на чем-то другом. Возбуждение не утихло, он снова ведет себя, как озабоченный кретин, потому что картинки в голове… а факт такой мощной ревности… и вообще… это так плохо вяжется с воспоминанием, о котором говорит Чжань. — Я… мне было двенадцать. И мне было страшно спускаться, потому что была ночь, очень темно. А я хотел отлить. Я спал тогда на чердаке потому что обиделся из-за чего-то, не помню. Там были эти заготовки… И идея как-то сама пришла в голову. — Как видишь, после такой информации я от тебя не отказался, так что… Ван Ибо закатывает глаза и больно пихает капитана в бок, но тот только тихо посмеивается, а затем тянет к себе, поощряя желание Ибо улечься на него сверху. Чжань несколько раз целует его в шею, зарывшись пальцами в волосы на затылке. Ибо понемногу усиливает связь, плавно, чувствуя, как также постепенно это делает и Чжань. Это словно повысить громкость с минимума до средних значений. Так куда комфортнее. — Бо-ди. — А? — А когда это ты на меня онанировал? — Онанировал… Ладно, коитус пережили и это переживём… м-м. Думаю, тогда же, когда ты медитировал на яблоко. — Очень интересно. — Да разве? — Яблоко было символом греха в одной из культур старого мира, довольно распространенной по всему земному шару, я нахожу это очень метафоричным, это было как искушение, что-то вроде… — Заткнись, пожалуйста, хочу тебя целовать. — Ты мог бы просто заткнуть меня поцелуем? — Точно. Так и сделаю. х х х Космос — это не весело. Космос — это пугающе. Ибо начинает понимать, наверное, самое важное, что несёт в себе связь. При близости с этой бесконечной, непостижимой чернотой, чья плотность выше любого черного оттенка, который только присутствует на Земле, его все ещё бросает в дрожь. А ведь это уже третий период разрядки. Режим варпа не дает увидеть хоть какие-то космические тела вокруг них, только сплошную тьму. Это похоже на приглашение к безумию — качнешься к этому мраку и уже никогда не выберешься. Чжань обнимает его со спины, чтобы оставить поцелуй ближе к изгибу шеи. Живой, сильный, пылающий, но холодом. В своей стихии. Тот на связи с шаттлом даже тогда, когда выходит из сцепки, потому что он и есть корабль. Это делает его властным, агрессивно заботливым и ненормально выносливым. Отчасти это обман — потому что это свойство шаттла, а не самого Чжаня. Ибо легче приходить в себя, его функции во время пилотирования не такие масштабные и обращены больше на них, хоть корабль он ощущает четко. До тошноты четко. Холодный, острый разум без тени хоть чего-то похожего на эмпатию, тяжелый и массивный крейсер, который вспарывает собой пространство и время вокруг. Но корабль — это не их часть на самом деле. Ибо здесь для того, чтобы напоминать об этом, регулировать их режим, говорить о важности сна для тела, и о том, что они просто люди. И для этого нужно быть, порой, куда агрессивнее. Он чувствует, что Чжань уже хочет обратно в капитанское кресло, а прошло только пятнадцать минут «отдыха». Ибо поворачивается в объятиях, отводя взгляд от панорамного иллюминатора, чтобы уложить ладони на чужие щеки. Чжань осунулся. Кажется, будто скулы вот-вот прорвут кожу, та ещё бледнее и тоньше в искусственном свете. На это больно смотреть. Физически больно смотреть. Это его вина, он плохо выполняет свои обязанности. Нельзя показывать свою тоску и горечь. Шаттлы не едят спрессованные рисовые каши. Ибо чуть усмехается, перетекая одной ладонью к шее, чтобы немного надавить. — Чувствуешь? Чжань прикрывает глаза, его объятия становятся крепче. Ибо перестает давить, тянется, чтобы коротко прихватить чужие губы. На них привкус лакрицы, хоть алюмокальциту неоткуда тут взяться. От этого как-то пусто. Ибо ловит себя на мысли, что теряет Чжаня с каждым новым световым годом. Кем они высадятся на Илин-17? Ибо трется носом о чужую щеку. У Чжаня они гладкие, а у самого уже легкая щетина. Время внутри тела и снаружи, оно везде идет по-разному. Биологические часы в полной растерянности, а это влияет на все процессы жизни. Сяо Чжаню на это очень плевать. Ван Ибо стоит ему напомнить и сделать так, чтобы тот отрубился, измотанный до предела. — Я или корабль, Чжань-гэ? Капитан фокусируется на нём. Молчит. Связь немного натягивается, Ибо ловит тень обиды. Сяо Чжань всё меньше говорит вслух. Корабли ведь не говорят словами через рот. — Скажи, Чжань-гэ. Ты выбираешь меня или корабль? Вслух. Проходит бесконечная минута, каждая секунда которой проходится когтями по сердцу Ибо, но он просто смотрит в чужие глаза, которые темнее обычного. Ибо очень часто старается напоминать себе, какие они обычно. Он почти что привык к тому, как чернильная радужка затапливает зрачок его капитана. Тьма забирает Чжаня каждый раз, и каждый раз отпускает всё более нехотя. — Тебя. Я выбираю тебя. Всегда выбираю тебя. Ты ел? Ибо чуть улыбается, чтобы снова поцеловать. Он мягко отводит от себя руки Чжаня, но только чтобы переплести пальцы. — Только после тебя. Иначе ты забываешь. А потом спать. Не пялиться в потолок, а спать. Я буду тебя целовать, пока ты не уснешь. Чжань кивает. Морок почти что сходит с него и он кивает ещё раз. Капитан сам тянет Ибо к турболифту, чтобы спуститься в отсек с провизией. Он щелкает пальцами по пути, и шаттл начинает транслировать музыку. Какой-то мягкий джаз. Теперь Чжаню достаточно сделать так, а не отдавать голосовую команду, а сама музыка… это просто его воспоминание. Его разум так крепко сплетен с кораблем, что это уже обычное дело. Он говорит, что часто любил слушать этот «древний джаз» с нотками «синти-попа», когда жил в Шанхае. Особенно во время дождя. Тот шел каждую среду и пятницу. С трех до четырех, и с девяти вечера до полуночи. Тогда он чувствовал себя «максимально человечным». Они набирают несколько брикетов с едой из холодильников, которые помечены их именами. Расчёт еды на всё путешествие в порядке, пока что они не выбиваются из графика. Ибо кипятит воду, чтобы залить ею лапшу. Чжань всё это время держит его за руку, даже не думая отпустить. Он транслирует по связи свои мысли, рассуждения, перекидывается образами. Шанхай. Чунцин. Улыбка Ибо. Смех. Танец. Сонный Ибо. Лоян. Юань. Море. Похоже на нарезку какого-то фильма с побитым качеством. Ибо поджимает губы, и это первый раз, когда он говорит это странное, чужое и одновременно единственно правильное: «т`хи`ла». Он не знает, что это за язык, но значение ощущают оба. Ничего не нужно пояснять. Чжань сразу же смотрит на него. Ибо гладит его по тыльной стороне ладони. — Вслух. Не так. Хорошо? Говори со мной. Музыка или нет, очень… тихо. Сяо Чжань извиняется, шепчет «прости» в губы, утыкается лбом в чужой. Ибо обнимает его. У них есть пара минут, пока лапша набухает под крышкой, и ещё восемь часов, прежде чем снова сесть в кресла пилотов.