Kingdom of Cards: The legend of Dignity.

х х х 24.

You're like an Empress You've got fire up and down your cheeks You burn everything you see Gold is your fingers Leaving traces everywhere you go Bring the lion out Bring the, bring the lion out — Saint Mesa «Lion»

Оно входит в пустыню после заката. Плотные одежды песочного оттенка. Волосы из чистого золота, ниспадают крупными локонами почти что до земли, кожа — растекшейся жемчуг, отливающий киноварью в лучах багряной звезды — местного Солнца. Оно не ступает по песку, а словно скользит поверх. С уходом светила за край небосвода, приходит холод. Кожа сразу же начинает отливать темно-лиловым на смену красному, вторя миру вокруг. Ночи на Дельта-Веге всегда такие — подсвеченные всеми оттенками фиолетового, вечные сумерки. Оно останавливается у палатки, где нашли свой ночлег чужие. Несколько минут ничего не происходит. Оно хранит молчание, закрыв глаза, наслаждаясь редкими пасами ледяного ветра, который так любит играться с этими локонами. А затем появляются тени. Постепенно их очертания становятся похожими на человеческие. Ещё немного и формируются люди. Объемные, плотные слепки. Одежда, телосложение, черты лица. Всё учтено. Оно шепчет «хатхилу». Бывшие тени приходят в движение в своём человеческом обличье. Один из них разрывает ткань палатки, хоть это и один из самых прочных материалов Земли. Но они ведь не на Земле, верно? На Дельта-Веге есть, что покрепче. Хенга вытаскивают из палатки за волосы и бросают на песок, словно шавку. Первый порыв — заслонить собой, разрубить каждого, встать спина к спине и, как сотни тысяч раз до этого, не дать причинить друг другу вред. Кровь гудит, кровь требует, связь искрится и выгибается от невозможности поступить так, как необходимо. Упорно тянется к Хенгу, заставляя закусить щеку до металлического привкуса. Но Хань Фэя крепко удерживают за плечо, при этом не прилагая для этого видимых усилий, а ведь он пытался вырваться пару раз, ещё не смекнув, кто перед ним. — Дай ему защититься. И отойди в сторону. Совсем. Это его бой. Вглядись. Запомни. Как и все дельтовцы — Шавасама шипит, когда выговаривает что-то на «человеческом». Им в принципе довольно трудно дается артикуляция: будучи расой мощных телепатов, речевые аспекты были необходимы лишь для ритуальных процессов, но никак не для общения между собой. Странным образом совершенно чуждый язык вливался в сознание и люди могли его понять. Интуитивно. Хань Фэй чувствует тяжесть чужой руки. Она ледяная, с удлиненными пальцами, на которых выбиты мелкие узоры. Он ничего не может сделать, пока эта рука лежит на нём. Хенг для него недоступен. Адмирала словно упрятали за толстое стекло, разрешая лишь смотреть. Шавасама наблюдает за чужой яростью. Впитывает каждое движение Хенга. Тот скидывает с себя плотную мантию, в которую кутался, пока спал. Черное пятно на белом песке. Так удобнее, рукава мешают, как и подол. Шамана окружили, но он только скалится. Лента из волос вытягивается, превращается в цзянь*, сияющий алым. Хенг перехватывает рукоять, дразнится каждым движением, танцует при каждом выпаде. Отвлекает, дает подойти ближе, чтобы раз за разом входить в плоть нападающих, словно ножом в масло. Как бы сложно при этом ни было, и как бы ни пришлось извернуться. А старается он на пределе — семеро против одного. Хенг не стыдится ничего: он и кусается, и переходит в рукопашный, несколько раз оказывается на спине, вздымая песок в холодный воздух. Хенг рычит, Хенг орет, Хенг разбивает кулаки в кровь. Снова находит меч, который выбили уже раз в пятый, чтобы вскинуть его в идеальный момент и пронзить грудь особенно тучного мужика. Остался последний. Самый высокий. Тот, кто смотрит так и ухмыляется, словно Шаман — забавная зверушка, и всё, что он делает — просто смешно. Адмиралу хочется выжечь ему лицо. Хань Фэй наблюдает, как из росчерка на щеке Хенга сочится кровь, пока он душит его. Голыми руками. Хань Фэй только сейчас понимает, что каждый из этих людей, а вернее — уже трупов, одет в форму специального подразделения. Догадка заставляет неуверенно повернуть голову, чтобы посмотреть на дельтовца. Тот не смотрит на него в ответ. Только на Шамана. — Нам чуждо насилие. Мы столкнулись с ним из-за вас. Оно никогда не было заложено в нас, как в виде. До того дня. После потери стольких любимых. А любимый у нас каждый. Многие решили предать себя Священному огню, чтобы не чувствовать такую боль. Многие решили не продолжать род, ведь потеря ребенка оказалась несравнимой с жизнью. Многие нашли выход в этом логическом поступке. Костры горели день ото дня и горят сейчас. Мой народ входит в него. Мой народ сжигает себя дотла. Мой народ вымирает с той самой минуты. Но я знаю, что это не ваша вина. Я чувствую вас. Именно вас двоих. Вы — первая ступень нового витка эволюции вашей расы, и вы похожи на нас. А те, остальные. Кто сделал это. Они страшны тем, что действуют по словам чужих и не выбирают сами. Так удобнее. Когда кто-то решает за них, а за тех, кто решает, решает кто-то ещё. Бесконечный процесс. Перекладывают ответственность одни на других и обратно. А вы выбираете. Много кто из них не выбирал убивать нас, но убил, выбрав служение, свято веря, что это правильно, если им приказали. Вы не хотели убивать нас, но сделали свой выбор, чтобы спастись, а теперь пытаетесь исправить то, что исправить невозможно, но это трогательно. Так можно сказать. Хуже собственной боли только боль любимого. Это мне понятно. Но ещё. Теперь я понимаю, что вот это нужно нам. Чтобы выжить. Ваша ярость. Гнев. Способность отнять жизнь. Потому что космос… он становится все уже. Мы больше не можем быть скрыты. Нас находят все чаще. А вражды в мире больше, чем мира. Всем правит это желание. Выжить. Этот инстинкт. Если в нас не было заложено насилие, значит существует раса, в которой только оно и есть? Без компромисса. Когда-то они придут за нами, и нас не станет окончательно. Мы не способны на борьбу, а ведь она может спасти. Но в вас есть надежда. Вы умеете выбирать. Мы хотим научиться тоже. И хотим научиться жить с болью. И вопреки ей. Это ведь возможно. Как делаете вы. Может, это неправильно. Может, стоит дать моему народу предать себя огню окончательно и уйти в него самому. Было бы так, если бы надежды не было вовсе. Но теперь она точно есть. Я чувствую. Хенг падает на колени, тяжело дыша. Вокруг него трупы тех, кто сломал его чуть больше двадцати лет назад. Через пару минут они рассеиваются темным дымом. Шаман укладывается на спину, прикрыв ладонью глаза, в попытке восстановить дыхание. Другая рука все ещё сжимает меч. Чужая и своя кровь испаряются, как и порезы с синяками. Это было иллюзией, а иллюзия не может оставить физический след. Хань Фэя больше никто не держит, но он не подходит ближе. Хенг должен прочувствовать это сам. Ещё пару минут. Связь постепенно восстанавливается. Адмирал улавливает это. Правильную пустоту. Бескрайнюю, но светлую. Это то чувство, когда ты начинаешь что-то заново. То чувство, когда прошлое больше не существует в тебе. Ты его отпустил, как и оно тебя. Хань Фэй подбирает мантию, опускается рядом с Хенгом, чтобы провести ладонью по его волосам и наклониться, целуя ближе к виску. Шавасама едва уловимо улыбается. Страшно не то, что с тобой случилось. Страшно то, что ты ничего не смог с этим сделать. Испытав беспомощность однажды, ты начнешь сомневаться, что способен на сопротивление. Пока не начнешь доказывать это самому себе заново. х х х Илин-17 окутан кровавой дымкой атмосферы. После её слоев их ждет другой мир, который предстоит освоить. Это последняя разрядка, она должна плавно перейти в снижение и посадку. Самая сложная часть операции из-за непредсказуемости гравитационного поля. Ибо смотрит на Чжаня, который все ещё не вышел из сцепки. Это происходит слишком медленно в этот раз, но торопить нельзя — риск повредить мозг слишком велик, если попытаться выдернуть капитана. Ибо коротко обводит пересохшие губы языком и одним движением встает из кресла. Можно ведь и не резко, да? Радужка все ещё затоплена чернильным, но Чжань моргает. Хороший знак. Изредка, медленно, но моргает. И его пальцы сжимаются на подлокотниках кресла. Капитан старается. Ибо зовёт его по связи, терпеливо, словно вторя пульсу пилота. Зовёт его всей нежностью и тоской, какая в нём есть. А этого добра немало. Ибо опускается на пол перед капитанским креслом. Ибо разводит чужие колени. Ибо проходится ладонями по внутренней стороне бедер и смотрит на Чжаня снизу вверх. Так преданно, что самому тошно, потому что ответного взгляда ждать придется долго. Это всё шаттл. Ибо ненавидит его всем своим существом. И у него много вопросов к Шаману на этот счёт. Это только им так повезло или всегда так? Ибо берется за застежку брюк. Это ряд мелких пуговиц, классика, и слава богу. У городских бывали и такие модели, снять которые мог только хозяин. Было бы крайне досадно. Ибо стягивает белье под мошонку, готовя для себя «поле деятельности». В сцепке очень легко забыть о собственном теле, ты его не чувствуешь. Придётся помочь телу напомнить Чжаню, что оно, всё же, есть. И с этим пора считаться. Ибо ещё раз облизывает губы и снова смотрит. Ничего. Он забирается теплой ладонью под черноту рубашки, поглаживает по низу живота, затем опускает взгляд обратно и наклоняется, чтобы поцеловать вялую плоть. Зарывается носом в темные завитки волос и горячо выдыхает, прикрыв глаза. Надо собраться. Было бы идеально каким-то образом заставить Чжаня приподнять бедра, чтобы стянуть дебильные штаны с бельем окончательно, но тот сейчас — неподъемное и застывшее нечто, «центр управления шаттлом Фэнхуан». Феникс не сгорает в пламени, а тащит в него Чжаня себе в дар. Такое себе жертвоприношение. Кожа солоноватая на вкус. Ибо ведет языком по мошонке, мягко сжимает губы, прихватывая, ласкает правое яичко, ведёт влажную дорожку по ребристому шву, перетекая к левому и посасывает его, словно намереваясь отогреть своим ртом. В конце концов занятие увлекает. Ему нравится брать поочередно то одно, то другое яичко и держать во рту, ощущая вес и вкус. Ибо не замечает, как причмокивает пару раз, тщательно вылизывая, теперь переходит и к основанию члена, но не дальше. Постепенно мошонка наливается, тяжелеет, плоть начинает понемногу твердеть. Ибо берёт паузу, у него ощутимо саднят губы. Он слишком часто облизывается, воздух внутри шаттла сухой и это влияет на многое. Ибо снова смотрит снизу вверх. Чжань, кажется, стал дышать глубже и определенно чаще, чем было всего пару минут назад. Дыхательные движения главного пилота Ман-Мана в сцепке с крейсером такого масштаба равны не более шести раз. Это, мягко говоря, не норма. Но когда ты в сцепке, это не страшно. Но если не начать дышать нормально тогда, когда выходишь из неё — кислородное голодание твоя хреновая перспектива. Ибо подключает к делу руки. Пальцы ласкают яички по новой, немного оттягивая. Губы мажут по головке, кончик языка проходится по кромке крайней плоти, которая еще не до конца сдвинулась. Снова лакричный привкус. Ибо судорожно выдыхает — он уловил по связи отклик возбуждения. Чжань чувствует его, но все ещё отдаленно, недостаточно. Но это определенно удачно выбранная тактика. Ибо воспринимает происходящее именно так: он отвоевывает Чжаня у шаттла. А на войне все средства хороши. Такое корабль уж точно устроить ему не может, верно? Ибо медленно заглатывает член, принимаясь сосать, откровенно наслаждаясь ощущением того, как плоть твердеет в его рту окончательно. Он сосет усердно, отдавшись процессу и игнорируя собственное возбуждение, которое накатывает волнами по телу. Раз за разом. Плотная тишина корабля нарушается звуками влажного скольжения: Ибо щедр на слюну, ведь за лубрикантом ещё надо спускаться в каюту, а у него нет на это сил, к тому же — важна каждая минута. Так что если он будет додрачивать, слюны и естественной смазки капитана должно хватить. Когда он выпускает член изо рта, головка блестит, багровая и набухшая. Ибо трется о неё языком, дразнит, продолжая ласкать яички, свободной рукой упираясь во внутреннюю сторону бедра Чжаня. Ибо слизывает прозрачную смазку, берет до середины, втягивает щеки и двигается обратно, позволяя члену выскользнуть. Он проделывает это снова и снова. То быстрее, то медленнее. Совершенно без какой либо системы. Опять трётся языком о головку, глянув на Чжаня. Тот приоткрыл губы, но все ещё смотрел перед собой. Ибо смещает одну ладонь на низ живота Чжаня, надавливая, чувствуя напряжение мышц. В какой-то момент Ибо снова хочет взять паузу, челюсть немного ноет с непривычки. Но ему не дают. Чжань властно зарывается пальцами в волосы на затылке Ибо, сжимает крепко и возвращает его ртом на член, откровенно насаживая, до упора. Ибо давится, но никто не даст ему уйти от этого, приходится усилием воли заставить себя дышать носом и игнорировать ощущение наждачки в глотке. Он ведь именно этого и добивался, верно? В первые минуты после сцепки Чжань — агрессивное мудло, так было каждый раз. Стоило ли ожидать другого, даже если его член в твоем рту? Чжань двигает бедрами из стороны в сторону, сначала медленно, на пробу. Даже не думая позволить Ибо соскочить. Тот царапает ногтями по его бедрам, но те в ткани брюк, да и вряд ли Чжань заметил бы это в любом случае. Ибо прекращает. Это глупо. Старается расслабиться как можно больше, и не зря. В следующий момент Чжань начинает вбиваться в его глотку частой и ёмкой дробью на глубине, при этом продолжая удерживать его за затылок. Получаются клокочущие и сдавленные звуки, вымученные стоны, отдающие вибрацией по плоти, заставляя Чжаня дышать ещё чаще. Это заканчивается резко, капитан отпускает его небрежно, и Ибо может глотнуть воздуха, хватает его ртом, запрокинув голову. Толстая нить слюны со смазкой тянется от его нижней губы к члену, и не рвется, пока он не опускает голову, облизываясь. Взгляд Чжаня сфокусирован на нём, тьма больше не затапливает радужку, но в этих глазах она ещё есть. Чжань вроде и узнает его, но в каком-то другом ключе. Сяо Чжань манит его пальцем к себе. Ибо криво усмехается припухшими губами. Иногда он думает, что шаттл не просто дарит своему главному пилоту часть своих характеристик. Корабль усиливает и придает мощь тому, что импонирует ему в самом человеке. Чжань может быть ублюдком. Может быть грубым. И может быть властным в деспотических масштабах. Он знает своих демонов. И в такие моменты они правят балом, потому что истинное сознание включается позже. После сцепки первым просыпается самое древнее в тебе. И сейчас это жажда владеть и жажда похоти. Только Ибо не собирается дать это в полной мере, иначе Чжань оборзеет вконец. А кому это надо? Ибо отрицательно качает головой, не собираясь приближаться. Чжань все ещё не помнит, что привилегия человека — слова через рот. Он наклоняет голову набок, изучая Ибо. Взгляд непроницаем, от него могла бы быть дрожь по телу, но Ибо спокоен. Он расстегивает собственные штаны. Его член давно твёрд, изнывая в тесном белье. Ибо стягивает всё вместе до колен, на которых все ещё стоит. Чжань опускает взгляд на его пах. Язык обводит губы, и Ибо неосознанно зеркалит этот жест мгновение спустя. — Если хочешь получить больше, тебе надо встать с кресла, Чжань-гэ. Голос хриплый, колкий. Ибо прочищает горло и снова облизывается. Чжань поднимает взгляд, заглядывая в глаза. Ему нужно больше времени, информация через слова доходит до него с опозданием, а Ибо специально заглушил связь, чтобы тот не мог на неё ориентироваться. Зато сам он капитана чувствует отлично. Что он там когда-то говорил? Боится, что в нем слишком много животного? Наивный парнишка. В кресле капитана Фэнхуан сидит настоящее зверье. Оно дремало многие годы, его душили настройками и не давали полакомиться, тыча в морду высокие моральные идеалы. А разгребать это дерьмо теперь Ван Ибо. Капитан Ман-Мана приходит к выводу, что сделка того стоит. Он встает с кресла, стягивает брюки с бельем, переступая через эти тряпки. Было бы смешно, если бы тот остался в носках, но они ходят босиком по кораблю с периода второй разрядки. Такая себе сублимация «заземления». Следом отправляется и рубашка. Он опускается перед Ибо, но тот уходит от его руки, садится, чтобы тоже избавиться от одежды, отбрасывая её в сторону. Тогда Чжань предпринимает ещё одну попытку, потянув за лодыжку ближе к себе, но Ибо отбрыкивается. Чжаню это совсем не нравится. В следующий момент он притягивает Ибо к себе за бедра всего одним движением. Властно. Горячо. Но не так. Ибо с досадой думает о том, что даже будучи таким изможденным физически, гребаный корабль дарит Чжаню сверхсилу и попытаться вырваться из какого-то захвата сейчас — ну просто смешно. Лучше не тратить энергию попусту. Ибо начинает откровенно жалеть, что всё же не сбегал за смазкой. Чжань заставляет расставить ноги шире, согнув в коленях. Ибо опирается на локти, наблюдая, как его жадно рассматривают, будто никогда не видя прежде. От этого член чуть дергается, Ибо глубоко вздыхает. Похоть и жажда, которая вливается горячим потоком лавы по связи, душит собой. От неё почти что дурно. Сладко ноет по всему телу. Невыносимо. В другой ситуации Ибо бы уже скулил и даже не стыдился этого. Но Чжань давит на него через связь, пользуясь своей властью. Это неожиданно выбешивает. Ибо упирается стопой в его грудь, когда Чжань подумывает подобраться ближе. Это заставляет капитана посмотреть на него и даже в глаза. — Нет. Это будет больно. Я помню про веревки и всё вот это вот, я не против, но не так. Ты слышишь меня? Ты хочешь сделать мне больно? Скажи? Чжань выпрямляется, при этом удерживая ногу на свой груди за щиколотку, заставляя Ибо её выпрямить. Очаровательная поза, что тут скажешь. Мелькает дурацкая мысль о том, что по шаттлу везде работают мелкие камеры, как и всегда. Надо будет удалить всё к чертовой матери. Пальцы Чжаня, прохладные и чуткие, проходятся по голени, мягко оцарапывают местечко под коленом. Затем Чжань поднимает его ногу ещё чуть выше, чтобы коснуться губами подушечки стопы. Ибо теряется от такой неожиданно нежной ласки. Неужели всё? Так быстро? Чжань уже его Чжань? Но нет. Чжань все ещё та сволочь. Именно в этом и был смысл, потому что в следующий момент Сяо Чжань резко наклоняется, отведя его ногу, и врывается в его рот, лаская с первобытной жадностью, в которой не так уж много от удовольствия. Ибо с силой проходится ногтями по лопаткам Чжаня, пока его рот вылизывают, пресекая любую попытку ответной ласки. Чжань жадно забирает собственный привкус, посасывает язык и трётся собой, задевая плоть Ибо через раз. Нужно что-то предпринять до того, как Чжаню отшибет остатки мозгов по новой и Ибо придётся, наверное, спасаться бегством. В лучшем случае. Дело даже не в том, что это априори будет хреново, если его выебут на полу капитанского мостика насухо. Он бы и не против, с поправкой на смазку, конечно. Просто когда капитан очнется, он никогда себя не простит, что бы Ибо не говорил после. Чжань переходит к покусыванию шеи Ибо. Там и без того коллекция темно-лиловых и грязно-зелёных отметин, следы зубов и кровавый подтек подле кадыка. Но ничего. Чжань завис на последнем, вылизывая его, прихватив губами. Его движения бедрами стали более осмысленными, он ловит кайф от своего тела и ощущения жара чужой кожи под собой. В какой-то момент он трется носом ближе к изгибу, вдыхает шумно и глубоко, и издает низкое урчание. Ибо было бы даже смешно, и ещё будет, но сейчас нужно постоянно себя трезвить. Он зарывается пальцами в темные локоны капитана, массирует затылок, затем спускается к шее. Нужно заставить притормозить. — Зверюга ты, Чжань-гэ. Самая настоящая. Свободной рукой Ибо протискивается между их тел, обхватывает член Чжаня ладонью и принимаясь дрочить. Капитану это нравится, он немного отстраняется, чтобы дать больше пространства для маневра. Ибо совершенно блядски разводит ноги шире, Сяо Чжань наклоняется, чтобы снова начать целовать, в этот раз вдумчивее и куда медленнее. Ибо стонет в этот поцелуй до вибрации на языке, мажет пальцем по головке. В какой-то момент Чжань начинает беситься, потому что ему мало. Кто там говорил про волнительное чувство, когда вот-вот кончишь? Сейчас оно его раздражало до безумия. Он снова подтаскивает Ибо к себе за бедра, вплотную, собираясь растянуть сразу же собой, вдолбившись одним махом до основания. Эта картинка по связи просто горит перед глазами. Сяо Чжань получает пяткой по челюсти. — Хрен с два! К тому же буквально. Мне готовиться к такому надо, понятно? Ибо скорее рычит это, чем говорит, вот-вот оскалится, в порыве оказавшись от Чжаня на расстоянии пары метров. Он упирается спиной в панорамный экран, наблюдая за капитаном исподлобья. У Чжаня раздуваются ноздри. Он смотрит тяжело, мрачно. Встает медленно. Совершенно спокойно подходит ближе. В каком-то смысле зверье нашло компромисс с несговорчивым человеком, когда Чжань встает между ног Ибо и притягивает его за затылок к паху. Ибо укладывает ладони на чужие ягодицы, поглаживает, пока трется губами о член, прижимая его пару раз к низу живота. Он смотрит знающе и преданно, когда заглатывает на полную длину. Он не жмурится, когда Чжань начинает трахать его в рот. Размашисто, мощно двигая бедрами, провоцируя хлюпающие звуки и хрипы, поглаживая по затылку и сжимая ближе к шее, когда тот рефлекторно пытался уйти от особо грубых толчков. Ибо следит за зубами. Ибо втягивает щеки. Ибо сглатывает и сглатывает, чтобы не захлебнуться слюной и смазкой. Ибо даже стонет, опустив одну руку, пока другой всё удерживается за крепкое бедро до побелевших пальцев. Он трёт и сжимает свои соски, с оттяжкой. Не потому, что это так сильно нравится ему самому. Он знает, что его капитану нравится такое видеть. Чжань смотрит в ответ. Когда он кончает, глубоко изливаясь в глотку Ибо, Сяо Чжань впервые за это время выдыхает слово вслух. И слово это — «блять».