Don't Worry, I'll Protect You

Это начинается с мимолётного прикосновения к твоей щеке, прикосновения, к которому ты наклоняешься с улыбкой. Пряный знакомый мускусный запах наполняет твои ноздри, и твои губы раздвигаются, чтобы впитать ещё больше. В следующее мгновение они запечатлены в страстном поцелуе, усиленным щекотанием завитых усов, задевающих верхнюю губу. Издав тихий стон, ты поднимаешь пальцы и вплетаешь их в короткие тёмные волосы наверху. После того, как твои губы отрываются от его, мягкий смешок заполняет темноту, когда вес перемещается, чтобы оседлать его бёдра. Руки обхватывают твоё лицо на мгновение, прежде чем двинуться вниз, сбрасывая простыни и одежду с вас, и опускаясь. — Я так понимаю, у тебя нет возражений. — Нет, — выдыхаешь ты, и кожу покалывает от предвкушения. Твоё сердце колотится в груди, необузданное желание поглощает тебя, когда ты гладишь руками мускулистую спину. И снова одежда исчезает с лёгким прикосновением, множество невозможных пряжек и галстуков исчезают, открывая доступ к шелковистой тёплой коже под ними. Когда чья-то рука находит твой член и легонько гладит, ты задыхаешься и выгибаешь спину со стоном признательности. — Ещё, — умоляешь ты, зная, что этого будет недостаточно, что тебе никогда не будет достаточно его. — Как пожелаешь, — бормочет голос, даже когда вес на тебе смещается вниз. Прежде чем ты успеваешь высказать своё желание, тёплая, чудесная влага скользит по твоему чувствительному кончику, и ты снова взываешь к чернильной темноте вокруг тебя. — Идеально, — выдыхает другой мужчина, а затем следует более продолжительное, более тщательное исследование твоего нуждающегося члена таким умелым языком. — Ещё, — ты дышишь тяжело, и это невозможно отрицать. Твои руки поднимаются, чтобы вцепиться в подушку над головой, когда волны удовольствия прошивают твоё тело, а травма сломанного запястья таинственным образом исчезла. В течение нескольких долгих мгновений только скользкие влажные звуки снизу, прерывистые стоны и вздохи окружают тебя, когда ты поднимаешься всё ближе и ближе к своей вершине, пока ты не начинаешь кричать в экстазе. — Создатель! Внезапно руки сомкнулись вокруг твоих, сжимая с жестокой силой, которая мгновенно прорезала туман удовольствия, окутавший тебя. Тепло и тяжесть внизу исчезают, когда в темноте раздаётся навязчиво знакомый смешок, на этот раз с оттенком насмешки, совершено не сочетающийся с красотой близости всего несколько мгновений назад. Твои глаза широко открываются от шока, и страх в глазах быстро подавляет твоё желание, когда ты встречаешь пылающий красный взгляд мужчины, возвышающегося над тобой. Прежде чем ты сможешь должным образом осознать присутствие Амелла, маг говорит: — Ещё нет. Но не бойся, моя маленькая зверушка. Но я займу своё законное место довольно скоро, — с громким криком ты вырываешься из хватки Амелла, страх побуждает тебя к действию. В следующее мгновение, отчаянно пытаясь вырваться из его объятий, ты делаешь прыжок из Тени, прочь от его жестокого взгляда. Глаза Каллена распахнулись, когда сон, превратившийся в кошмар, исчез, хриплое дыхание эхом отдалось в палатке. Мгновение он смотрел вверх, и дрожь пробежала по его телу, когда он вспомнил эти красные горящие глаза, парящие над ним. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что впервые после Адаманта этот кошмар совершенно не был связан с пытками, которые он испытал в Тени. Впервые с тех пор, как на его сны были наложены чары, Амелл нашёл его. И это знание наполнило его слишком знакомым страхом. Однако теперь, когда он по-настоящему проснулся и пришёл в себя, его внимание требовали и другие вещи. Его запястье снова заныло, пульсируя уже знакомой болью. Прямо противоположно этому, другая его часть требовала внимания, хотя и с неудовлетворённой потребностью, а не с болью. Взгляд вниз по его телу показал, что первая часть его сна оставила неизгладимый след. Создатель. Даже Амелла было недостаточно, чтобы отогнать воспоминание о том, где началось его время в Тени. На мгновение воспоминания нахлынули на него — от поцелуя сверху к гораздо более глубокому поцелую внизу — и он почувствовал новую волну жара в паху. С тихим стоном он рефлекторно потянулся вниз, чтобы умерить боль, слишком поздно вспомнив события прошлой ночи. Острая боль напомнила ему об осколках, всё ещё торчавших из ладони, и он вскрикнул, отдёрнув руку и уставившись на неё. Засохшая кровь запеклась на ладони и покрыла пальцы, а приглушённый солнечный свет, просачивающийся снаружи, поблёскивал на зазубренных осколках стекла. И тут он вспомнил. Вспомнил ощущение лириума, скользящего по горлу. Вспомнил запах жидкого голубого блаженства, наполнивший ноздри. Вспомнил звуки Песни, которая убаюкивала его во сне. Вспомнил ужас осознания и то, как он исчез в смутном тумане его разума. Это был тот самый ужас, который внезапно пробился в его сознание, приземлившись там с ударной мощью и обрившись вокруг его мыслей, как челюсти варгеста. И словно воспоминание и собственное отвращение пробудили его, он почувствовал это снова: дрожь желания, которая пронеслась по его телу и охватила его душу, шепча на ухо, что он нуждается в большем, и он нуждается в этом сейчас. Когда головная боль усилилась, он стиснул зубы и повернулся на бок, потянувшись к корзинке. У него осталось достаточно содержимого разбитой бутылочки, чтобы увидеть, что оно было синим, даже если он не догадался проверить, пока не стало слишком поздно. Половина его хотела найти ещё немного лириума, чтобы выпить, но другая половина хотела только доказательств. Однако вместо корзины, наполненной голубой жидкостью во флаконе, он обнаружил лишь знакомый вид целебных снадобий, их малиновый оттенок безошибочно угадывался даже в тусклом свете. Он нахмурился. Лириум находился в этой корзине, он был в этом уверен. Что… И только тогда в его сознании промелькнуло ещё одно воспоминание о… чём-то. О чём-то связанным со звоном стекла, и движущейся тенью, и… он попытался определить мимолётное воспоминание, но растущая боль в голове мешала сосредоточиться. Неужели это был всего лишь лириумный сон? Он откинулся на спинку койки, уставившись на свою руку, в то время, как искра сомнения просочилась глубоко в его разум. — Создатель, прости меня, — выдохнул он, хотя слова казались такими же пустыми и бесполезными, как и его надежда. Он даже не заметил, как откинулся полог входа в его палатку, впуская утреннюю смену целителей. После этого времени на раздумья уже не оставалось, так как целители, взглянув на его руку, приступили к делу. Пока они суетились вокруг него, Каллен просто смотрел в потолок своей палатки, потерянный и дрейфующий в царстве собственного разума. Только две вещи действительно имели значение: его потребность в лириуме и его потребность в Дориане. И в глубине души он знал, что не может иметь и то и другое.