Don't Worry, I'll Protect You

Сначала ты чувствуешь только жар и пот. Медленно остальные детали заполняют окружающий мир: темнота, нарушаемая лишь случайными проблесками зелёного, когда рука, которой принадлежит свет, судорожно сжимает простыни внизу; мускулистые бёдра, раздвинутые твоими руками; стоны на Тевинтерском, ритмично наполняющие воздух; покачивания твоих бёдер, задающих ритм. Затем все части встают на свои места, и ты стонешь, когда удовольствие пробегает по позвоночнику. Ты толкаешь свои бёдра вперёд, надеясь услышать его глубокий, гортанный стон, когда толкаешься ещё глубже. Когда ты толкаешься особенно глубоко, чтобы заставить кровать содрогаться, а мерцающий свет Якоря показывает чарующую серию быстро появляющихся образов, на которых извивается в экстазе, потерянный в дымке сексуального блаженства. — Ещё, пожалуйста, — просит он. — Мне нужен весь ты. Ты улыбаешься и снова толкаешься бёдрами, перемещая хватку на чужих бёдрах, чтобы удержать его на месте, в то время, как ты дразнишь его, чередуя поглаживания и глубину своих толчков. Когда ты внезапно прижимаешься и вращаешь бёдрами, его руки сжимаются в кулаки на смятых простынях, и он испускает испуганный вскрик, который превращается в твоё имя. Этот звук бежит вниз по позвоночнику, стекая между ног, поощряя твои бёдра толкаться сильнее, когда ты вознаграждаешь его. И всё же ты не хочешь, чтобы это закончилось слишком быстро. Намеренно ты замедляешь темп, двигая одной рукой, чтобы обхватить его набухший член и доставить ему удовольствие другим способом. В конце концов, твоя рука всё ещё скользкая от масла лотоса, и тебе так нравится видеть его лицо, когда ты сочетаешь свои толчки внизу с твёрдыми поглаживаниями сверху. Хотя он близился к своему пику, ты стремишься не закончить, а помучить его. И, судя по стонам и содроганиям под тобой, твоя жертва вполне счастлива, что с ней так обращаются. Ты наклоняешься и притягиваешь его к себе для поцелуя, наслаждаясь чувственным ощущением от его усов, задевающих твою верхнюю губу. Ритм замедляется ещё больше, когда ты тратишь время на то, чтобы исследовать его, как делал в самом начале, дразня чувствительное местечко в левом верхнем углу его нижней губы, пока через него не проходит дрожь, а затем углубляешь поцелуй, двигая языком в такт движениям твоего члена. Ты можешь почувствовать, как его дыхание останавливается, когда он теряется в поцелуе, и когда твои губы раздвигаются, он задыхается, пытаясь последовать за тобой. — Кому-то не терпится, — со смешком отвечаешь ты. — Фестис беи умо канаврум, — стонет он, а затем с силой вскидывается вверх, крепко сжимаясь вокруг тебя. В твоей груди зарождается рык. — Ты что дразнишь меня? Сделай так ещё раз, и я не ручаюсь за последствия. Даже в мерцающем зелёном свете ты видишь дерзко вздёрнутый подбородок и задорные искорки в его глазах, прежде чем его бёдра снова вскидываются к тебе навстречу. С игривым вскриком ты вскидываешься и используешь свою силу солдата, чтобы перевернуть его, поставив на четвереньки. На следующем вдохе ты толкаешься обратно внутрь, а затем поднимаешь его так, что его спина прижимаешься к твоей груди, смешивая ваш пот, когда ты толкаешься достаточно сильно, чтобы он снова выкрикнул твоё имя. Твоя рука тянется к нему, чтобы крепко схватить, сжимая и поглаживая, пока зубами тянешь мочку его уха. Его руки тянутся вверх, чтобы погрузиться в твои волосы, крепко сжимая кудри, когда он шепчет: — Ещё, пожалуйста, мне нужен весь ты. — О, ты почувствуешь меня всего, обещаю, — вырывается рык из твоей груди, а затем освобождаешься от последнего ограничения своей природы. После этого ты осознаёшь только жар, пот и удовольствие, которые поднимают тебя всё выше и выше. Зелёные вспышки становятся всё чаще и сильнее, пока, наконец, не приходит правильное время. — Сейчас, — шепчешь ты ему на ухо, а потом с силой прижимаешь его к себе. — Кончай. И с долгим гортанным стоном он делает это, всё его тело выгибается дугой возле тебя с дикой самозабвенностью, когда темнота вокруг тебя освещается зелёным светом, таким ярким, что он почти ослепляет. Каким-то образом ты переживаешь первые несколько мгновений, когда он сжимается вокруг тебя, выплёскиваясь на твою руку. А затем и твой собственный мир переворачивается с ног на голову, и твой продолжительный стон смешивается с его отчаянным прерывающимся дыханием. Когда первоначальный чувствительный жар спадает, ты используешь оставшиеся силы, чтобы помочь ему встать на четвереньки, позволяя соскользнуть с твоего члена с удовлетворённой улыбкой и лечь на живот, подпирая голову руками. Наклонившись, ты нежно целуешь его в щёку и посмеиваешься, когда замечаешь, что его дыхание уже замедляется, а сам он засыпает. И тогда ты смотришь вверх. Пылающие красным глаза наблюдают за тобой, как и на протяжении всего этого времени, и ты знаешь, что пришло время сделать то, что тебе было приказано. Ты судорожно сглатываешь, но знаешь, что должен подчиниться. — Вы двое прекрасная пара, — задумчиво произносит Амелл. — Я почти захотел присоединиться. Насколько я помню, твоя задница удивительно тугая. Должно быть, это связано со всей той самодисциплиной, которой ты так гордишься. — Х-хозяин, — шепчешь ты. Слово приходит неохотно, но искренне, поскольку ты знаешь, что должен подчиниться. — Да. Я рад, что ты всё-таки это помнишь, — ты слышишь глухой стук, когда что-то падает на одеяло. — Давай. Займись своим делом. Твоя рука тянется к источнику звука, сжимая рукоять кинжала, созданного именно для этой цели. Тебя охватывает дрожь, но ты знаешь, что должен подчиниться. — По крайней мере, я позволил тебе трахнуться с ним напоследок, — замечает Амелл, а голос его полон веселья. — И это было великолепно, не так ли? — Да, хозяин, — говоришь ты деревянным голосом. — Благодарю Вас, хозяин, — но этого было недостаточно, потому что ты никогда не сможешь насытиться мужчиной, лежащим на кровати, но ты знаешь, что должен подчиниться. — Ну? — ты слышишь нетерпение в голосе своего хозяина и дрожишь внутри, зная, что произойдёт, если ты будешь медлить слишком долго. — Продолжай. Ты киваешь и наклоняешься над спящим мужчиной, вдавливая его левую руку в одеяло, а лезвие приставляешь к середине предплечья. Рука вспыхивает зелёным светом под твоей хваткой, но ты знаешь, что должен подчиняться. А кинжал всё не двигается. Ты хмуришься и пытаешься снова, изо всех сил опуская кинжал. Ты знаешь, что должен подчиниться. Нет, шепчет голос в твоём сознании, я не буду. Ты растерянно качаешь головой, рука дрожит от напряжения. Ты знаешь, что должен подчиниться. Не дай ему победить. Эти слова — шёпот в твоём сознании, но всё равно убедительный. Я не позволю ему победить, помнишь? Ты делаешь паузу. Да. Это звучит правильно. И всё же… ты знаешь, что должен… Я никогда больше не склонюсь перед этим злом! — ревёт голос, наполняя твой разум своей яростью, и внезапно твой мир становится ослепительно белым.

***

Каллен проснулся с тяжёлым вздохом. Слёзы текли по его лицу, а тело сжалось так сильно, что он почувствовал, как колени впиваются ему в шею. Разогнуться из этого положения тоже было непросто, его руки обвились вокруг ног так крепко, что ему приходилось концентрироваться только для того, чтобы расслабить суставы пальцев один за другим. Когда он распрямился, то с такой силой, что кровать качнулась в основании, оставив Каллена лежать на спине, ошеломлённо уставившись на звёзды. А слёзы всё же упали. Ужас от того, что Амелл хотел, чтобы он сделал, подавил последние остатки сил, которые ему удалось собрать перед сном, вскрыв раны, которые он считал давно погибнувшими и похороненными. Он не мог понять злости этого человека, но с болезненной ясностью ощущал последствия. Казалось, это был особый талант Амелла — превращать что-то чистое и прекрасное в ни что иное, как в искажённую ложь. Он не знал, как долго пролежал, глядя вверх. Ночь была ещё в самом разгаре, когда он, наконец, проснулся, так что это не могло быть так долго, но всё же это казалось вечностью, наполненной виной, яростью и ненавистью к себе. Каким-то образом он нашёл в себе силы и волю, чтобы подняться, а затем посмотрел вниз, когда почувствовал, что что-то не так. Он не был удивлён, обнаружив свою одежду разорванной в лохмотья, но он был удивлён, обнаружив так много царапин на груди и руках, особенно на той руке, что держала кинжал в его кошмаре. Внимательное изучение его ногтей показало, что он нанёс их себе сам, и он не мог не думать, что его тело боролось с кошмаром по-своему. Эта мысль пробудила в нём крошечную надежду, и впервые его мысли переключились с того, что он сделал, на то, что он должен был сделать — и это не включало в себя съёживание в постели. Собрав все свои силы, Каллен скатился с кровати и встал двигаясь медленно, но очень решительно. Он быстро сорвал с себя лохмотья, а затем голый, если не считать накидки, спустился по лестнице, чтобы воспользоваться всё ещё горячей ванной, чтобы промыть царапины на коже. Вода обжигала раны, но он едва замечал это, сосредоточившись на том, что ему нужно было сделать дальше. Натягивая одежду, которую он снял перед ванной, он остановился, услышав шорох бумаги в одном из карманов. Только когда он вытащил запечатанную сложенную бумагу, он вспомнил о письме, которое Жозефина передала ему от Дориана. Некоторое время он смотрел на него, а потом медленно открыл дрожащими пальцами. Слова было непросто разобрать в тусклом свете, но сильная, изящная рука Дориана, казалось, почти сошла со страницы, когда его глаза просматривали содержимое. Командующий, Я чувствую, что должен принести тебе свои глубочайшие извинения за то, что не присутствовал в Скайхолде по твоему возвращению. Хотя большинство людей, естественно, чувствовали бы себя совершенно потерянными без меня, в твоём случае, я могу заверить тебя, что обратное так же верно. Я надеюсь, что моя миссия не заставит меня задерживаться надолго, а если это произойдёт, не стесняйся обвинять Варрика, когда в следующий раз увидишь его. Конечно, когда ты увидишь меня в следующий раз, я надеюсь, что твоя ругань будет мягкой, подобающей моей нежной коже, которую я предоставлю для осмотра по первому требованию.

До следующей встречи, Твой Инквизитор

Улыбка на лице Каллена, когда он дочитал до конца, сохранилась лишь на несколько мгновений, когда он склонил голову и позволил эмоциям, бурлящим внутри, снова выплеснуться слезами. Он прижал письмо к груди и тихо заплакал, балансируя между радостью и отчаянием, понимая в какое положение его поставило собственное упрямство. Все его оправдания, чтобы не видеть Дориана, теперь были отговорками и ничем более. И всё же какое значение имели эти несколько часов… Как это могло произойти? Вопрос эхом отозвался в его голове, но ответа не последовало. Во внезапном приступе отчаяния он ударил кулаком по стене, надеясь, что боль даст ему ответ. Вместо этого боль разбудила что-то совершенно другое. Закрыв лицо дрожащими руками, когда на него обрушился приступ паники, он сгорбился прямо там, где стоял, изо всех сил стараясь не закричать. По крайней мере, раньше эта проблема казалась преодолимой. Трудной, да, но он уже побеждал лириум раньше и, как неоднократно говорила ему Кассандра, сможет снова. Но теперь… Теперь он столкнулся с совершенно другой проблемой. В Киркволле Каллен сам видел, что красный лириум может сделать с человеком, и насколько он знал, никто был не в курсе, как мало — или же много — нужно принять. Может, ему нужно принять его ещё несколько раз, прежде чем он будет повержен навсегда. Или, может, всего один глоток навсегда разрушит его жизнь. Его руки опустились, когда он медленно выпрямился, глядя на звёзды, чтобы убедиться, что, хотя бы они будут на своём месте. — Создатель, — прошептал он. — Я не могу сделать это в одиночку. Вот так и было принято решение. В следующие несколько мгновений, поправив накидку, словно, готовясь к сражению, Каллен покинул свой кабинет. В конце концов, там он не найдёт ответа. Но, возможно, друг мог бы помочь.