Don't Worry, I'll Protect You

— Проснись. На этот раз слова звучат шёпотом, отрывочной лаской в твоём ухе, которая медленно пробуждает тебя. Гулкий пульс в твоей голове вернулся, устойчивый и вездесущий, и к этому моменту ты чувствуешь себя почти другом, несмотря на тайну. Мир вокруг тебя сначала тёмный, смесь приглушённых теней и неясных очертаний, которые медленно распадаются на формы без цвета. Ты инстинктивно поворачиваешь голову, чтобы проверить вход в палатку, задаваясь вопросом, не прокрался ли Зевран, как сделал это прошлой ночью, чтобы находиться возле и напоминать тебе о том, каким будет твоё наказание, если ты не выполнишь свою задачу. Но ты никого не видишь. И в следующее мгновение ты внезапно осознаешь, где ты находишься, и кто ты есть. Ты намеренно создаёшь дистанцию между собой и хозяином тела, даже когда снова пытаешься найти путь назад к своему собственному сну. Ты не был в этом сне-которого-нет с тех пор, как в тюрьме произошла вспышка, и предпочёл бы не находиться тут и сейчас — особенно сейчас. К сожалению, теперь, когда ты здесь, кажется, что выхода нет — по крайней мере, пока. В смирении ты устраиваешься наблюдать, надеясь на возможность научиться, а затем уходишь. Подталкиваясь в сидячее положение, ты медленно поднимаешься на ноги и потягиваешься, наслаждаясь тем, что боли нет. До твоих ушей доносится слабый звук, и ты узнаёшь храп своего друга через стенку палатки. Ты опускаешься на колени рядом с его спальным мешком, изучая его так хорошо, как только можешь в тусклом свете. Трудно что-то разглядеть, учитывая то, что он перевернулся на живот и зарылся лицом в подушку, но этого было достаточно, чтобы заставить тебя улыбнуться. Его спина не была покрыта полузажившими порезами, а храп означает, что он погрузился в настоящий сон, не прерываемый кошмарами и Зевраном. Ты протягиваешь руку и берёшь его за ладонь, наслаждаясь тем, что можешь сделать это, не чувствуя и не причиняя боли. Как и в любое время, которое ты проводишь с ним, чувство вины тяжким грузом ложится на твои плечи, но ты принимаешь его и питаешь своей решимостью. Ты принял решение и нашёл свою путеводную звезду: увидеть этого человека освобождённым из лап его похитителей, чего бы это тебе ни стоило. :Обещаю: Слово эхом отдаётся в тебе и через тебя, настолько сильны эмоции, которые подкрепляют данный обет. Он выталкивает тебя из равновесия с хозяином тела из-за интимной природы эмоций, стоящих за ним, и ты восхищаешься силой его убеждений. :Обещаю, ты будешь свободен от них: Эти слова звучат, как клятва: «никогда не оставляй меня», и ты вздрагиваешь, когда понимаешь, что твой хозяин в буквальном смысле слова хочет добиться успеха или умереть, пытаясь сделать это. Вспышки наказания, включающие боль и отчаяние, худшие, чем всё то, что ты видел в этих снах-которых-нет, быстро проносятся через твой разум, делая решимость хозяина тела немного более понятной и яркой. И это вдохновляет на другое, безусловно непреднамеренное последствие: сделать для друга хозяина тела то, что ты сделал для него. Даже когда хозяин тела перечисляет и оправдывает то, что он будет делать и почему, ты хватаешь пресловутые поводья и погружаешься глубоко в заклинание вокруг спящего человека через тонкую связь, созданную хозяином тела, держащим его за руку. Знакомство помогает тебе, сокращая время, необходимое для того, чтобы прочесать всю ширину заклинания, чтобы найти его слабые места. Ты видишь разницу между этим заклинанием и тем, что на хозяине тела, и эти различия связаны с кровью таким образом, который ты не совсем понимаешь, но всё ещё можешь найти возможность. Ты быстро напрягаешься и оказываешь давление, используя магию Якоря, стремясь открыть то, что не может открыть ничто другое. Наконец, тебя настигает награда с довольно впечатляющей вспышкой магии, и ты быстро тратишь ещё больше энергии, чтобы скрыть результат. Однако усилия оставляют тебя истощённым, и как только твоя задача оказывается выполнена, ты отходишь назад в угол сознания хозяина тела и молишься, чтобы твоё вмешательство осталось незамеченным. Ты поворачиваешь голову в сторону источника звука, другой палатки в вашем маленьком лагере. Сердитый голос, резкий треск — ничего подобного ты не ожидал услышать от Зеврана, насытившегося своими пленниками. Ты отпускаешь его руку и поднимаешься на ноги, прокладывая себе путь наружу. С каждым шагом ты чувствуешь, как чары принуждения становятся всё сильнее, пытаясь заставить тебя остаться, подчиняться приказу оставаться внутри палатки и спать всю ночь. К тому времени, как ты оказываешься на расстоянии вытянутой руки от полога палатки, твоё тело сотрясается от усилий борьбы, стремясь отстраниться от необходимости повиноваться. Твоя рука тянется, чтобы открыть полог палатки, но застывает на полпути, когда тебя захлёстывает волна боли. Заклинание возрастает, пытаясь подчинить тебя своей воле, но ты всё ещё остаёшься на месте, сопротивляясь. Небольшая часть тебя, не потерявшаяся в самом конфликте, пристально наблюдая, как хозяин тела сражается с заклинанием, которое ты повредил во время твоего последнего визита сюда. Достаточно ли он силён? Твои знания о носителе остаются ограниченными, но ты знаешь, что потенциал есть. Ты знаешь только, что он может, но не, что он будет. После ещё одного мгновения борьбы с кажущейся неумолимой силой магии Амелла, хозяин тела внезапно стискивает зубы и толкает руку вперёд. На мгновение ему кажется, что он проталкивает руку через ведро, полное битого стекла, но как только его пальцы касаются палатки, боль исчезает. Ты чувствуешь, как заклинание трещит ещё сильнее под давлением, и улыбаешься. Да. Он достаточно силён. Удовлетворённо кивнув самому себе, ты позволяешь себе вернуться в настоящее. Ты выскальзываешь наружу и осматриваешь маленький лагерь. Охраны, конечно, нет, потому что Амелл полагается на заклинания по периметру, чтобы держать врагов за пределами, и заклинания на своих рабах, чтобы удерживать их внутри. Тем не менее, твоё сердце бешено колотится, когда ты крадёшься к другой палатке, той, в которой живут Амелл и Зевран. Даже когда ты подходишь ближе, ты слышишь звук, резкий хлопок рукой, ударяющий по плоти, и голос, повышенный от гнева. Двигаясь как можно медленнее, ты используешь туманную ночь в своих интересах и крадёшься в тени, пока не оказываешься достаточно близко, чтобы услышать всё. В палатке достаточно света, чтобы ты мог видеть их тени внутри, хотя на данный момент ты видишь только одного человека на ногах, с кем-то стоящим на коленях возле него. — Не смей ничего от меня требовать, — рычит Амелл. — Но, amor… — Молчать! — взревел Амелл, за криком последовал ещё один резкий хлопок, когда рука стоявшей фигуры хлестнула и покачнула коленопреклонённую фигуру одним ударом руки. — Ты доставишь мне удовольствие, когда я этого потребую. Я буду использовать тебя, когда мне будет угодно. Если мне будет угодно отдать тебя Авернусу, я сделаю это. Если мне будет приятно смотреть, как ты сосёшь каждый член отсюда до самых Диких Земель Коркари, ты сделаешь это. Но ты ничего не смеешь требовать от меня. — Да, amor, — приглушённым голосом сказал Зевран. Амелл хихикает, звук сухой, как пыль. — Однако, ты хорошо поработал, добыв костюмы, которые понадобятся нам для этой миссии. Это меня радует. — Спасибо, amor, — теперь голос Зеврана звучит почти радостно, и ты в отчаянии качаешь головой. Неужели эльф не видит, что Амелл делает с ним? — И всё, что для этого потребовалось — это один вечер и немного унижения, — отвечает Амелл, а затем внезапно наклоняется, когда тени его рук сливаются с тенью коленопреклонённого эльфа. Ты слышишь шорох ткани, а затем тихий стон. — Или тебе понравилась цена, а? Игрушка для траха на всю ночь, твои задница и рот — приз для группки пьяных дворян, которые наслаждались игрой в карты? Раздаётся шипение, за которым следует ещё один стон, и ты задаёшься вопросом, что же там происходит. — Я думал только о тебе. — И поэтому ты вернулся ко мне со своими требованиями? — напевает Амелл. — Пожалуйста, amor, — почти всхлипывая умоляет Зевран. — Ты можешь просто попытаться… Раздаётся ещё один резкий звук, за которым следует силуэт Амелла, внезапно поднимающего Зеврана с земли и высоко держащего его. — Ты знаешь, в чём состоит моя трудность, — мрачно говорит Амелл. — Скверна наложила свой отпечаток на мои разум и тело. Так вот почему тебе нравилось быть призом за карточную игру? Потому что эти орлесианцы могут дать тебе то, чего не могу я? — Н-нет, всё не так! — Зевран задыхается, явно пытаясь отдышаться. — Ты абсолютное совершенство! Мне не нужны другие! Даже когда ты пытаешься разгадать слова Амелла, две тени сливаются, и ты делаешь вывод, что происходит довольно жестокий поцелуй. Однако он резко обрывается, когда эльф падает на землю. — Тогда прими то, что ничего не следует требовать от меня. — Да, amor, — голос Зеврана звучит обречённо, и тебе в голову приходит странная мысль. :Возможно: Слова сидят в голове хозяина тела, кружась в шквале мыслей, которые движутся слишком быстро, чтобы ты мог уследить за ними, пока внезапно не появляются новые слова. :Возможно, Зеврана можно обратить против Амелла: — Не волнуйся, любовь моя, — говорит Амелл Зеврану, проходя через палатку. — Ты получишь свою собственную игрушку обратно, как только его задача будет выполнена, и я удостоверюсь, что его обновлённое семя нашло благодатную почву. — Он не ты, amor, — шепчет Зевран. — А если я скажу тебе трахнуть его? — резко спрашивает Амелл. — Тогда я так и сделаю. Разумеется, — однако малейшее колебание перед тем, как он заговорил, говорит о гораздо большем, чем могли бы сказать слова. В голосе Амелла появляется нотка сухого юмора, когда он спрашивает: — А если я скажу ему трахнуть тебя? И снова Зевран колеблется, хотя и недолго. — Я смогу притвориться, что это ты? — Когда я позволю тебе уйти, ты сможешь сделать это, — тон Амелла показывает его безразличие к этому вопросу, но также — что более показательно — его безразличие к предпочтениям Зеврана и, по-видимому, его счастью. — Но только, когда позволю. — Спасибо, mi amor, — отвечает Зевран, на этот раз с чуть большим энтузиазмом, что снова ставит тебя в тупик. Неужели эльф не понимает, как плохо с ним обращается Амелл? А затем… случилось такое. Взрыв магической силы захлёстывает тебя, как и раньше, поднимая волосы дыбом и заставляет тело напрягаться, когда что-то эфемерное пульсирует внутри палатки. Ты снова чувствуешь панику хозяина тела, как он борется с желанием убежать далеко-далеко. Когда Амелл говорит снова, ты слышишь разницу в его тоне и дикции, и не можешь не чувствовать, что есть что-то знакомое в его речи. Когда ты не можешь видеть изменения в теле Амелла, ты понимаешь, что это звучит ещё более поразительно, как будто это говорит совершенно другой человек, предвещаемый этим приливом энергии. — Не забывай о причине нашей миссии, раб, — произносит Амелл звучным голосом. — Твои цели определены, а задача поставлена. :Оно здесь: Паника поднимается в хозяине тела, и, не задумываясь, ты напрягаешься ровно настолько, чтобы удержать его на месте. Ты должен это услышать. Через мгновение хозяин тела оседает на землю, настороженный и испуганный, но также с мыслью, что оставаться на месте лучше, чем рисковать всем, убегая. :Создатель, помоги мне: — Да, господин, — Зевран определённо звучал по-другому. Исчез избитый мужчина, пытающийся успокоить жестокого любовника. Теперь Зевран говорит, как любой другой слуга плохого хозяина: устало, почтительно и с оттенком обиды в голосе. — А Инквизиция? Это переключает твоё внимание, фокусируя. Что такое планирует Амелл дальше? Он имеет в виду бал или что-то другое? Ты мысленно ругаешься, пока мысли танцуют в твоей голове, но в конце концов ты можешь только внимательно слушать и пытаться извлечь всё, что можно из этого разговора. — Игнорируй их, если только взаимодействие не окажется необходимым. Мы знаем, чего хочет этот идиот Сетий, и должны быть уверены, что он не получит этого ни при каких обстоятельствах, — внезапно чья-то рука взметнулась и подняла Зеврана в воздух. — Ты меня понимаешь? Я буду очень рассержен, если ты подведёшь меня, и я буду считать тебя лично ответственным за все неудачи. Сетий? Ты хмуришься. Это, несомненно, тевинтерское имя, но ты не можешь представить его среди членов Магистериума или сопорати, с которыми ты знаком. Это один из помощников Корифея? Или Кальпернии? Наверняка Лелиана уже знала имена всех выдающихся венатори. Ты запоминаешь имя для последующего анализа, возвращая своё внимание к сцене внутри палатки. — Д-да, господин! — говорит Зевран хриплым сдавленным голосом, издав сдавленный звук. — Это твой второй шанс доказать, чего ты стоишь. Я щедрый человек. Я разрешаю тебе три. Если ты не докажешь свою значимость, я сам сделаю тебя значимым, — с этими словами Зевран снова падает, но на этот раз приземление звучит более болезненно. — А теперь оставь меня. У меня есть дела. Ты не слышишь ответ Зеврана, так как слова Амелла побуждают тебя к действию. Ты быстро пробираешься обратно через небольшой лагерь к своей палатке, проскальзываешь внутрь и направляешься к своему спальному мешку. Расположившись лицом ко входу, ты расслабляешься, принимая позу спящего и надеешься, что этого будет достаточно для того, что, как ты уверен, последует. Через несколько напряжённых вдохов ты слышишь, как входит Зевран. Пока ты смотришь сквозь прищуренные глаза, эльф падает на колени рядом со спящим мужчиной, который всё ещё тихо похрапывает во сне. Ты замечаешь тёмный синяк вокруг одного из его глаз, того самого, который теперь заплыл и снова удивляешься тому, как Амелл обращается с Зевраном. Ты видишь, как он протягивает руку, но не дотрагивается до спящего мужчины, и задаёшься вопросом, может ли такое быть, что Зевран тоже находится под заклинанием принуждения. В следующее мгновение эльф с явным намерением расстегнул ремень брюк, пристально глядя на лежащего перед ним человека. Ты закрываешь глаза, страдая от звуков, пока Зевран доводит себя до исступления, не в силах полностью блокировать звуки, но, по крайней мере, благодарный, что тот делает это без принуждения к участию. Через некоторое время, однако, звуки меняются настолько, что ты их не узнаёшь, и осторожно открываешь один глаз. :Невозможно: Ты чувствуешь удивление хозяина тела при виде Зеврана, сгорбившегося, одной рукой всё ещё крепко обхватившего свой набухший член, когда он судорожно поглаживает себя, желая кончить. Удивление возникает из-за того, что другая рука Зеврана крепко зажимала рот, пытаясь заглушить звуки рыданий. Даже в тусклом свете палатки можно разглядеть отблески слёз на лице эльфа, его вздрагивающие плечи, когда приглушённые крики пытаются вырваться из-под крепко сжатых пальцев. :Он никогда не плачет: И всё же, по мере того, как ты наблюдаешь, становится всё более очевидным, что Зевран делает именно это, даже когда движение его руки снизу становится всё более беспорядочным. Ты с болезненным восхищением смотришь, как его спина внезапно резко выгибается, а бёдра дёргаются вперёд, сдавленный крик обрывается, когда слишком знакомый запах наполняет палатку. Зевран тяжело дышит, всё ещё прикрывая рот рукой, покачиваясь взад и вперёд, что кажется вечностью, но, скорее всего, это длится всего лишь несколько минут. Наконец он вздрагивает и встряхивается всем телом. Он достаёт из-за пазухи платок, тщательно вытирается и прячет его в карман. Ещё одним он энергично протирает лицо, чтобы стереть все следы слёз, а затем точно так же убирает. В какой-то момент тебе кажется, что ты слышишь его шёпот. — Скоро он снова станет идеальным. Но ты не можешь быть уверен. Всё это время ты каким-то образом умудряешься сохранять видимость сна, обдумывая странную уязвимую сцену, свидетелем которой только что стал. Твои мысли вертятся и кружатся, а ты задаёшься вопросом, можешь ли ты использовать разногласия между Амеллом и Зевраном, или даже пытаться будет слишком опасно? Когда Зевран поворачивается к тебе, ты тут же полностью закрываешь глаза, не желая даже проблеском предупредить эльфа, что всё не так, как кажется. На этот раз ты чувствуешь, как чья-то рука легонько гладит твои волосы, заставляя кожу покрываться мурашками, когда ты чувствуешь давление на ухо. Поцелуй? Мимолётное прикосновение? Это не имеет значения, и вскоре ощущение исчезает, когда до тебя доходит ещё одно прошептанное слово: — Скоро. Затем шаги удаляются, оставляя только тихое похрапывание другого мужчины, заполняющее палатку через равные промежутки времени. Осторожный взгляд по палатке показывает, что Зевран действительно ушёл, и ты перекатываешься на спину, дрожа от усилия лежать неподвижно в течение этих долгих минут. Через мгновение ты делаешь глубокий вдох и медленно садишься снова, осторожно протягивая руку в потайной карман, который ты тщательно сделал в своей подушке. Ты забираешь бумагу и письменные принадлежности, совершенно ясно помня, как дорого ты заплатил за каждую их часть. Уже почти время, и ты должен быть готов. Надеюсь, всё это того стоит. Вернее… хозяин тела должен быть готов, хотя ты не совсем уверен, к чему он должен быть готов или как приготовиться к этому. Ты отстраняешься от мыслей хозяина тела и просто наблюдаешь, как он медленно рисует на бумаге, но не получаешь никаких подсказок. Каковы бы ни были его мысли, они недостаточно громки, чтобы ты их услышал, и в конце концов ты отказываешься от попыток определить детали. Вместо этого, и впервые в одном из этих снов-которых-нет, ты обращаешь своё внимание вовне, пытаясь найти существо, которое, по твоему мнению, в первую очередь ответственно за твоё присутствие здесь. Раньше он всегда приходил к тебе, но ты задаёшься вопросом, может быть, ты мог бы выследить его. Инцидент в тюрьме с Ливиусом означает, что тебе нужны ответы, и для этого ты должен пойти на риск. Ты отбрасываешь своё сознание на самый край сознания хозяина тела, оставляя видения реального мира для неопределённого мира души хозяина тела, когда ты ищешь намёк на того, кто прежде всего посылал тебя туда прямо из сна. Постоянный, гулкий пульс, который всегда присутствует в этом месте, усиливаясь в твоём разуме, когда ты делаешь это, как будто осознавая своё любопытство, но ты чувствуешь, что это не связано с существом, которое ты ищешь. Сначала ты ничего не находишь, не чувствуешь на себе чьих-то глаз и думаешь, не окажутся ли твои поиски тщетными в этом сне, которого нет. Однако в следующее мгновение ты находишь его — как будто он ждёт, когда ты начнёшь его искать. У тебя есть только мгновение, чтобы осознать то, что ты видишь: человек в поношенных штанах с перьями, торчащими из его плеч, и волосами, собранными в беспорядочную косу, опирается на обсидиановый посох. Он наклоняет голову, странный узор тёмно-фиолетовой энергии расцветает на его лице и глазах, и улыбается. — Пока этого достаточно. Проснись.

***

Дориан внезапно очнулся ото сна, пульс стучал в ушах, и всякая мысль о дальнейшем сне улетучивалась из головы. Кто это был? Он протянул руку, чтобы коснуться своего лица, и заметил, что метка мерцает ровным настойчивым пульсом. Он судорожно сглотнул, осознав, что ритм теперь был хорошо ему знаком, и задумался о связи между пульсирующей меткой и этими сновидениями-которых-не-было. Но существо, которое он нашёл… Дориан сосредоточенно сдвинул брови, пытаясь вспомнить каждую деталь. Это определённо был не демон, хотя внешность бывает обманчива. Это было не совсем похоже и на духов, с которыми Дориан общался в прошлом, но, с другой стороны, эти духи были под магическим контролем. Светящийся узор на лице этого существа, сияние метки… может быть, это то, что Каллен видел в тюрьме? Был ли этот дух во сне, чем бы он там ни был, пытающийся получить какую-то власть над Дорианом? Или ему это уже удалось? В конце концов, сны вернулись. Дориан со стоном упал на кровать и потёр лицо руками. — Создатель, — выдохнул он. — Только этого мне не хватало. В следующие несколько секунд тишины он услышал короткий, твёрдый стук в дверь и нахмурился. Бросив взгляд в окно, он увидел лишь слабый предрассветный свет, указывающий на то, что большинство людей ещё не встали с постелей, учитывая, как поздно закончилась эта, казалось бы, захватывающая игра в карты. Откинув одеяло с ног, он выбрался из постели, с удивлением обнаружив, что всё ещё немного слаб. Это больше, чем что-либо другое убедило его, что сон был определённо не только сном: он потратил довольно много магической энергии за его время. — Кто там? — позвал он, оглядываясь в поисках халата. — Твой отец. Дориан замолчал, глядя на дверь. Наконец, он схватил свой халат, брошенный на стул, и натянул его. — Секунду, — он быстро подошёл к зеркалу и одним-двумя взмахами магии убедился, что волосы в порядке, затем расправил плечи и выпрямился во весь рост. Только тогда он двинулся к двери. — Отец, — весело сказал он, открывая дверь. — Ты начинаешь этот чудеснейший день в довольно ранний час, не так ли? — Для этого ещё слишком рано, Дориан, — сказал Галвард с болезненным выражением лица. — Ох, вовсе нет, — Дориан весело рассмеялся и распахнул дверь шире, приглашая отца войти широким жестом руки и поклоном. — Пожалуйста, проходи. Может, мне попросить, чтобы принесли завтрак? Я уверен, что какой-нибудь бедняга уже проснулся, и я почти уверен, что один из этих подвесных шнуров вызовет кого-нибудь независимо от того, насколько сильно их похмелье. Очевидно, карточная игра прошлой ночью была настоящим событием. — Дориан, — Галвард помолчал, вздохнул и на мгновение закрыл глаза, потом кивнул и вошёл в комнату. Он подождал, пока Дориан закроет дверь, прежде чем повернуться к нему. — Я подумал, что это хорошая возможность поговорить с тобой. Дориан цокнул языком. — В такую рань? Ты надеялся застать кого-нибудь в моей постели и заставить меня отослать его с позором? Это будет не в первые. Лицо Галварда на мгновение окаменело, прежде чем он отвернулся. — Он бы сделал тебя счастливым? Вопрос застал Дориана врасплох, и в следующее мгновение всё его напускное легкомыслие испарилось. — Ты имеешь в виду Рилиенуса, — тихо сказал он. Внезапно у Дориана пропало желание обсуждать этот вопрос на пустой желудок, и он направился к графину с чем-то, что смутно напоминало алкоголь. — Он действительно делал меня счастливым. Во-первых, он не велел мне проваливать утром. Конечно, твои головорезы к тому моменту уже вытащили меня, брыкающегося и кричащего, из его постели, так что я не могу быть полностью уверенным. Движение плеч Галварда говорило о крайне сильном неудобстве, но отец снова удивил его. — Твоя мать никогда не просила меня остаться. После исполнения наших супружеских обязанностей, я имею в виду. Как только ты родился, мы превратились в друзей за обеденным столом и в политических делах, но не больше. Я игнорировал довольство, которое она находила сама, а она игнорировала моё. Я полагаю… наверное, я думал, что ты сможешь так же. Дориан медленно налил себе изрядную порцию того, что на запах при первом же вздохе оказалось коньяком, и молча заткнул графин пробкой. Взяв бокал, он сделал вид, что на мгновение восхитился цветом напитка. — Ты мне этого не говорил. — Нет. Я же велел тебе слушаться меня, — тихо фыркнул Галвард. — Будто ты всю свою жизнь не показывал мне, что послушание — не одна из твоих сильных сторон. — Ты сказал мне ещё кое-что. «Убирайся», — сказал ты. — «Ты мне не сын», — вспомнил Дориан слова Галварда, сказанные им со всем его ледяным величием, последнее, что отец сказал ему на тевинтерской земле. И эти слова всё ещё причиняли ему боль, даже спустя столько времени. Галвард снова тяжело вздохнул. — Я знаю. И хотел бы я сказать, что это был только гнев, и не искренний, но в то время… Да, в то время я думал именно так. По крайней мере, он честен в этом. И тем не менее, это заслуживало большего, чем маленький глоток, и Дориан быстро осушил половину бокала, прежде чем расправить плечи и повернуться лицом к отцу. — Пока я не стал Инквизитором, — резко ответил он. — Так вот почему я снова член семьи? Всё, что мне нужно было сделать, это стать силой Тедаса, и вдруг ты встречаешь меня в доме Павусов с распростёртыми объятиями? Галвард энергично потёр лицо руками и медленно повернулся на пятках. Усталость в его действиях говорила о долгой, беспокойной ночи, а то, как он поднял руку, чтобы почесать шрам на шее, говорило о недавно сформировавшейся привычке. — Нет. И в каком-то смысле мне всё ещё трудно думать о тебе, как о моём сыне. Не потому, что ты недостоин быть моим сыном, а потому что мне трудно считать себя достойным быть твоим отцом. — Я… — Дориан сделал паузу, затем покачал головой, пытаясь примирить то, что он ожидал услышать с тем, что он на самом деле сказал его отец. — Прости. О чём это ты? — Я как-то говорил тебе, что мы очень похожи, — тихо произнёс Галвард. — Прошло много времени с тех пор, как я был в твоём возрасте, и ещё больше с тех пор, как был ребёнком, но я помню мечты и стремления, которые не были связаны с властью и политикой. В своё время у меня было горячее желание стать дрессировщиком животных для арены после того, как мои родители отвели меня туда на мой десятый день рождения. — Не могу представить, чтобы с твоими родителями всё прошло хорошо, — сказал Дориан нейтральным тоном. Медленно покачав головой, Галвард сказал: — Я никогда больше не видел арену. И в тот год они отправили меня в Круг Минратоса, где я узнал своё место. Дориан долго смотрел на отца. — Ты ведь не пытался изменить меня, потому что злился, правда? Ты пытался превратить меня в себя. Галвард поморщился. — Ты видишь всё гораздо яснее, чем я. Чем старше я становлюсь, тем больше понимаю, как много во мне от моего отца, потому что именно его рука слепила меня. Но ты… ты не я, не полностью. Я не знаю, досталось ли это тебе от твоей матери или от кого-то другого из наших потомков, но при всём том, что я вижу сходство, чем старше ты становишься, тем больше я замечаю различий, — сделав неопределённый жест рукой вокруг. — Я никогда не смог бы сделать то, что сделал ты с тех пор, как покинул дом, и всё началось с того, что ты отверг мой план относительно тебя. — Ты говоришь почти с гордостью, отец, — сказал Дориан, затем быстро прочистил горло, прежде чем его перехватило бы. — Не то чтобы я знал наверняка, как это звучит. Я практически не узнаю тебя. Галвард снова поднял руку, коснувшись шеи. — Я не могу утверждать, что любил твою мать, ты обвинил бы меня во лжи, скажи я нечто подобное, но наши жизни во многом связаны. То, чего нам не хватало в любви, хотелось бы думать, что мы разделили общие цели. И её потеря… заставила меня переосмыслить мою цель. Дориан уставился на Галварда, не зная, что и сказать после этих слов. Наконец, он осушил бокал и, не глядя, поставил его на столик, пытаясь примирить этого человека с тем, кто заявил, что Дориан ему больше не сын. — Если бы я знал тебя лучше, отец, я бы сказал, что ты унижен. На лице Галварда появилась едва заметная улыбка. — Кто сказал, что ты недостаточно хорошо знаешь меня? Это одна из причин, по которой я был так зол на тебя. — А я-то думал, это потому что я люблю члены, — сказал Дориан, подбирая такие слова только для провокации. Провокации, которую его отец, казалось, даже не заметил. — Нет. По крайней мере, не совсем. Я злился, что ты выставляешь это напоказ, злился, что из-за этого о тебе ходит так много слухов, злился на компромиссы, на которые мне приходилось идти из-за этих слухов. И я разозлился, что ты пошёл на такие крайности, чтобы оставаться бесконечно упрямым. Дориан открыл было рот, чтобы сделать саркастическое замечание о том, как много он знает о крайностях, но затем заставил себя закрыть его, а сарказм остался невысказанным. В конце концов, он хотел услышать, что скажет Галвард, и ему оставалось только постараться. Во всяком случае, пока. На мгновение лицо отца нахмурилось, а взгляд стал отстранённым. — Но нет, мой истинный гнев возник потому что ты мог видеть то, чего я не хотел. Более того, ты действовал в соответствии с этим. Я увидел клетку, которую отец воздвиг вокруг меня, клетку дома Павусов и мои обязанности по отношению к нему, и просто принял её. Но ты… — его глаза внезапно сфокусировались на Дориане, пригвоздив к месту. — Ты заметил, что дверь в клетку не заперта, и оставил всё это позади. И я ненавидел тебя за это. — Получается, ты пытался затащить меня обратно, — Дориан старался говорить нейтральным тоном, но не смог сдержать язвительные нотки в голосе. Галвард кивнул. — И отвернулся от всего хорошего, чему я тебя научил. Когда я лежал в саду своего поместья, держа в руках мёртвую жену, а кровь моей собственной жизни лилась из моей шеи, я вдруг понял, что ты достиг большего, чем я когда-либо считал возможным. Более того, ты смог сделать это не благодаря тому, что я дал тебе, а вопреки этому. Между ними воцарилось молчание, пока Дориан смотрел на отца, нахмурив брови и анализируя всё, что рассказал ему отец. В конце концов, он счёл необходимым поделиться своими наблюдениями. — Я… я знал, что ты пытаешься защитить дом Павусов. Подо всей этой болью и гневом, я знал это. И ненавидел себя за то, что знал. — Разве ты не из дома Павусов? — возразил Галвард. — Я плохо справился с его защитой, прогнав тебя. Так мне сказала твоя мать. Несколько раз. Дориан невольно рассмеялся, представив себе мать во время одной из её лекций. — Она всегда умела дать понять, когда ты ведёшь себя, как последний дурак. — А я никогда не умел её слушать, — слабая улыбка на лице Галварда исчезла, когда он склонил голову. — Не прощай меня, Дориан. Я не могу просить тебя об этом. Я лишь прошу, чтобы ты был лучше меня. — Неделю или две назад я бы сказал, что это будет не так сложно, — заметил Дориан, а после нахмурился, поняв, что не может оставить всё как есть. — Признаюсь, что с тех пор, как ты прибыл в Скайхолд, я много думал о маме. О тебе и о моём детстве. Ты не всегда был ужасным отцом. Галвард грустно улыбнулся Дориану. — Я достаточно хорошо учил тебя, чтобы ты понял, когда я стал таким. Но хватило ли у меня мужества покинуть родной дом из-за этого? Присоединиться к Инквизиции, потому что это было правильно? Это всё ты, Дориан. Твоя собственная сила. Твоё собственное мужество. Этому я научить тебя не мог, потому что сам этими качествами не обладаю. Эти слова потрясли Дориана больше, чем он хотел бы признать, больше, чем он мог по-настоящему осознать в данный момент. — Я не знаю, что сказать, — признался он после долгого молчания. — Это… это последнее, что я ожидал услышать от тебя. — Тогда я рад, что дожил до этого момента, — сказал Галвард, снова бессознательно потирая шею. — И мне жаль, что я причинил тебе такую боль. Дориан полуобернулся, чтобы снова потянуться за бокалом, намереваясь наполнить его ещё раз, прежде чем остановился на полпути, преодолевая первоначальный гнев, который пробудили в нём эти слова. Намеренно сжав руку в кулак, он снова повернулся к отцу. — Я не уверен, что этого достаточно после того, что ты сделал. Глаза Галварда на мгновение закрылись, а брови сошлись на переносице. — Я знаю. И не думаю, что это когда-нибудь изменится. Прищурившись, Дориан скрестил руки на груди. — Тогда зачем вообще извиняться? Я определённо не собираюсь бросаться в твои объятия в ближайшее время. — Потому что… — отец едва заметно улыбнулся, хотя на его лице тоже отразилась печаль. — Возможно, потому что кто-то очень мудрый однажды сказал мне, что иногда ты должен делать что-то, просто потому что это правильно. Слова повисли в тишине между ними на долгое мгновение, и сердце Дориана сжалось в груди. Он узнал эти слова, те же самые слова, которые он бросил в отчаянии своему отцу во время их столкновения в Редклиффе. Обычно он обвинил бы Галварда в том, что тот использует их из вредности, полностью отринув. Но в этот раз… на этот раз он понял, что просто не может. Возможно, из-за известия о смерти матери и тяжесть всех слов, которые он хотел бы сказать ей. Возможно, это была глупая надежда, что между отцом и сыном осталось хоть что-то, что можно спасти. Или, возможно, он просто осознал, что ненависть, даже оправданная, ведёт его по пути, на который у него нет сил. В конце концов, он просто вздохнул и указал на маленький столик на двоих, стоявший перед окном. — Отец, не хочешь присоединиться ко мне за завтраком? Галвард посмотрел на стол, явно удивлённый таким предложением. — Ты уверен? Сделав глубокий вдох, Дориан заставил себя посмотреть на стоящего перед ним человека. Величественная фигура, чьего одобрения и привязанности он добивался годами, исчезла, превратившись в мужчину, чьи собственные поступки оставили его в полном одиночестве. Воспоминания о том, что заставило их расстаться, всё ещё оставались на месте, и Дориан не был уверен, сможет ли он когда-нибудь по-настоящему простить этого человека. Тем не менее, он помнил отчаяние, которое однажды испытал, пытаясь заслужить любовь отца, и понимал немного больше того, что случилось с Галвардом, когда он был в таком же положении. Разумеется, это не умаляло вины Галварда, но делало его более человечным. Помня об этом, он кивнул в ответ на вопрос отца. — Я подумал, что мы могли бы вспомнить о маме. В конце концов, она обожала балы, а сегодня вечером мы направляемся именно туда. Возможно, вдвоём мы сможем вспомнить достаточно из её мудростей, чтобы помочь нам в грядущем. Я думаю, она бы одобрила. Галвард на мгновение склонил голову. — Я согласен, она, безусловно, так и сделала бы, — когда он поднял голову, в его глазах, кажется, появился блеск, но Дориан знал, что лучше не привлекать к этому внимания. — Тогда, согласен. Я хотел бы присоединиться к тебе. Когда Дориан потянул за шнурок, чтобы вызвать прислугу, то пробормотал беззвучную молитву, что не совершает колоссальную ошибку. Сегодня он просто не мог себе этого позволить. Судьба Тедаса висела на волоске.