Don't Worry, I'll Protect You

— Проснись. Ты просыпаешься, кашляя и отплёвываясь, нос и рот полны воды и желчи. В голове пульсирует неумолимое биение пульса, на мгновение подавляя все остальные чувства. В следующее мгновение приходит боль, когда ты осознаешь наличие множества порезов и ожогов, все недавнего происхождения, и все нанесены во имя наказания. Пытаясь отдышаться, ты смотришь сквозь струящуюся по лицу воду, на Зеврана, стараясь не обращать внимания на то, сколько крови смешалось с этой водой. Эльф отшвыривает с сторону ведро с водой, которое использовал, чтобы разбудить тебя, и протягивает руку, чтобы обхватить твою челюсть, больно сжимая. Ты инстинктивно дёргаешься, борясь с захватом, но верёвки, привязавшие тебя к поперечной раме, используемой для пыток, отказываются сдвинуться с места. — Проснись. Вставай, — рычит эльф. — Я ещё не закончил с тобой. А потом снова вскидывает кнут. Стучащий пульс отдаётся в твоём сознании, когда ты изо всех сил стараешься вырваться из сознания Хоука. Откровение о том, что всё это время это был Хоук, превратило то, что было трагичным, в нечто гораздо более личное и ужасающее. Ты не можешь не чувствовать тяжкого бремени вины, зная, что Хоук и Алистер страдали, отчасти из-за жертвы, которую они принесли ради тебя. Одной лишь силой воли ты воздвигаешь тонкую завесу между твоим разумом и его, но не отстраняешься полностью — даже ради собственного здравомыслия. Мысль о том, что ты сможешь хоть чем-то помочь, не покидает. Ты столь многим ему обязан. Хоук изо всех сил сопротивляется ударам, стараясь не обращать внимания на вспышки боли. Конечно, становится всё труднее. Чем дольше тянется наказание, тем злее становится Зевран, поскольку его жертва отказывается реагировать, вызываем этим ещё более жестокое обращение. Ни о какой пощаде не может быть и речи, даже о том, чтобы потерять сознание, но Хоук принимает каждый удар с мрачным фатализмом. Странным образом «превосходство», которое он получил от Авернуса, помогает ему сейчас, превращая боль и кровь в извращённый вид выносливости. Главная трудность заключается в том, чтобы не обращать внимания на звук капающей на пол крови. — Как Вы оба могли так провалиться? — спрашивает Зевран в бешенстве. — Возможно, мне следовало оставить орлесианцев тебе, а самому заняться Инквизитором. :Никогда: Свирепость этой эмоции застаёт тебя врасплох, искра тепла среди холода боли Хоука. Даже в муках безумия и контроля Амелла Хоук не может вынести мысли о том, что ты будешь находиться в их власти — хотя ты замечаешь, что он уклоняется от размышлений того, почему это так важно — но чистая сила эмоций, лежащая в основе этого «почему» становится для тебя сюрпризом. В конце волна отвращения к себе захлёстывает Хоука и на мгновение ты видишь его глазами, как он мысленно вонзает свой клинок в твой бок. Становится трудно пробиться сквозь трясину эмоций, но ты видишь достаточно, чтобы лучше понять, что было у него на уме в тот момент, увидеть страх, что Зевран убьёт тебя, если Хоук не сделает вид, что убил тебя первым. Учитывая, как развивались события, это был правильный, хотя и совершенно безжалостный выбор, за который его уже простили. Однако, становится ясно, что он сам себя не простил и, возможно, никогда не простит. Жаль только, что ты не можешь поговорить об этом с Хоуком, об этом и о тех чувствах к тебе, которые он так отчаянно пытается отрицать. :Они никогда не получат его: — Тогда почему ты этого не сделал? — Хоук скрипит зубами, хотя уже и знает ответ. Даже Амелл не был невосприимчив к его остротам, и Хоук намеренно воспользовался этим, несмотря на боль и унижение. С помощью этой манипуляции Хоук получил ещё одну возможность увидеть человека, который так много значил для него, несмотря на то, что он знал, какое наказание ждёт, если он провалит задание. По крайней мере, он помнит, как губы Дориана прижимались к его в последний раз. Интимность этой мысли резко контрастирует с жестокостью наказания, а спокойная пылкость, с которой Хоук цепляется за воспоминания, вызывает у тебя странное смирение. Ты вспоминаешь абсолютную решимость, проявленную Хоуком, когда он говорил о свободе Алистера, и решаешь использовать это в качестве ориентира для собственной клятвы, чтобы Хоук тоже её обрёл. Ты также даёшь другой менее альтруистический обет, что это будет не последний раз, когда твои губы коснутся его, даже если это будет всего лишь поцелуй, чтобы поприветствовать его по возвращении из Пустоты [1]. В ответ на вопрос Хоука хлыст останавливает свою атаку, как раз перед тем, как кулак Зеврана ударяет его по лицу, заставляя отшатнуться. — Я не задаю вопросов Хозяину. Тем не менее, ты не единственный, кто потерпел неудачу. Хоук тихо выругался, когда Зевран начал отворачиваться, и быстро попытался привлечь его внимание. — Я думал ты ещё не закончил со мной. Зевран фыркает. — О, не волнуйся, птичка. Я скоро вернусь к тебе. Но я же не хочу пренебрегать своим любимцем, правда? Борясь со своими путами, Хоук беспомощно наблюдает, как Зевран подходит к другой раме в комнате, занятой ещё одной избитой и окровавленной жертвой. Зевран хватает тёмно-русые волосы и дёргает голову Алистера вверх, прижимая нижнюю часть рукоятки хлыста к горлу Алистера движением, хорошо знакомым Хоуку. Когда дыхание Алистера становится затруднённым, Зевран напевает: — У тебя была одна задача: стоять в своих красивых доспехах Шевалье и угрожающе выглядеть, пока я не закончу своё дело. А ты даже этого не смог, — когда глаза Алистера закатываются, Зевран ухмыляется и убирает хлыст. — Бесполезный. — Их убийство не освободит тебя, раб. Дрожь сотрясает тело Хоука, когда он смотрит на дверь заброшенной ветхой хижины, которую Зевран занял с целью причинять боль, безуспешно пытаясь сморгнуть кровь, стекающую по лицу. Амелл появился силуэтом, свет заходящего солнца придаёт его тени тревожный красноватый оттенок, подчёркнутый аурой красного лириумного черепа на его посохе. Соответствующее свечение, исходящее из-под капюшона, завершает зловещий образ, хотя Хоук старательно избегает смотреть ему в глаза, насколько это возможно. Он не попадётся в эту ловушку снова. Тем не менее, слова Амелла предупреждают Хоука, что монстр вернулся, заставляя его быть начеку. В конце концов, время, проведённое с Хоуком в Киркволле, отчасти было обучением и за последние несколько недель он хорошо познакомился с признаками предупреждения со стороны Амелла. Когда кузен входит в комнату, глаза Хоука сужаются, стоит ему заметить их: одно плечо чуть выше другого, звучный тембр его голоса и еле заметная хромота, которая портит походку. Наконец, Хоук осмеливается взглянуть в его глаза и видит, что его худшие опасения подтвердились: один из них тусклее другого. Однако в большей степени, чем любой из них, бросается в глаза использование слова «раб», которое закрепляет образ. Какая бы извращённая форма любви не существовала между Зевраном и Амеллом, кузен Хоука никогда не назвал бы Зеврана рабом, даже когда обращался с ним, как с рабом. :Создатель: Внутренние откровения Хоука оставляют тебя на мгновение ошеломлённым, а также озадаченным. Когда сверхъестественная энергия, которую ты заметил раньше, омывает комнату, ты внимательно изучаешь Амелла, пытаясь разглядеть любой намёк на Тень в этом человеке, и ничего не находишь. Даже тщательное исследование с помощью Якоря не находит в этом человеке ни намёка на дух или демона, и всё же ты не можешь избавиться от ощущения, что Хоук прав. Перемена в Амелле слишком резкая, слишком внезапная, чтобы быть кем-то кроме совершенно другого существа. Что вызывает вопрос: а какого существа? :Создатель спаси нас: Хоук видит перемену и в Зевране, наблюдая, как эльф превращается из оскорблённого любовника в испуганного слугу. — Хозяин, я… Это всё, что ему дозволено, прежде чем Амелл ударяет его рукоятью своего посоха в землю и указывает другой рукой на Зеврана. Болезненный красный свет внезапно окружает эльфа, который кричит от боли, когда энергия мерцает и светится вокруг него. — Не называй меня так, — мрачно говорит Амелл. — Ты больше не достоин так меня звать. Провал этих двоих наказуем, но их успех, хоть и ожидаемый, не жизненно важен для моих планов. Будут и другие дни, и способы получить то, что мне нужно от Инквизитора. Кровь Хоука застыла в жилах, когда взгляд Амелла скользнул по двоим связанным мужчинам, а затем немедленно отвёл, чтобы снова впиться им в Зеврана. — Но ты… ты убийца, обученный одной из величайших гильдий Тедаса, по крайней мере, как ты сам утверждал. Ты должен был свести на нет усилия этого идиота Сетия ввергнуть весь Орлей в хаос, который невозможно было бы остановить. И всё же ты не смог нанести даже первого удара. Я требовал падения дома де Шалон, а тебе нечего мне показать. И вдруг тебя осенило: в этом контексте, в этом специфическом использовании нельзя отрицать, что Амелл должно быть имеет в виду Корифея, говоря имя Сетий [2]. Ты достаточно знаком с историей Империи, чтобы знать, что Корифей ни кто иной, как Проводник, сокращённое от его полного титула Проводник Хора Тишины, и уж точно не его имя. Ты помнишь, как Мэйварис упоминала, что она пыталась найти что-то, чтобы подтвердить или опровергнуть утверждение Корифея о том, что он уже был тем проводником, который помог привнести Мор, но ты никогда не был в состоянии заняться этим вопросом самостоятельно. Может быть, Амелл сам исследовал и обнаружил это имя в архивах Империи? Но если это правда, то почему он говорит о Корифее, как о равном себе? Или, если Хоук прав, почему существо внутри Амелла говорит о Корифее подобным образом? — Хозяин, пожалуйста, — всхлипывает Зевран, затем вскрикивает и падает на пол, когда рука Амелла сжимается в кулак. — Я не ошибся с Командующим! Кулак Амелла слегка разжимается, давая Зеврану короткую передышку, пока он обдумывает его слова. — Ты уверен, что он всё выпил? — Каждую каплю, хозяин, — выдыхает Зевран. — Я сам видел, как он выпил. Оставив свой посох воткнутым острым концом в землю, Амелл крадётся к эльфу, протягивая обожжённую левую руку, чтобы поднять его, посадив на колени. — Очень хорошо. Я отложу своё окончательное суждение о тебе. Но подведи меня ещё раз, и у меня не будет другого выбора, кроме как обдумать твою ценность. Явно отчаявшись, Зевран протягивает руки и крепче обхватывает Амелла за бёдра. — Amor, пожалуйста! Вернись ко мне! На мгновение двое мужчин застыли так неподвижно, что Хоук подумал, не застыли ли они каким-то образом во времени. Затем Амелл внезапно выпрямляется, прижимая правую руку к груди, где что-то светится достаточно ярко, чтобы просвечивать сквозь мантию. Сделав глубокий вдох, он смотрит вниз на Зеврана, когда свечение медленно угасает. — У нас мало времени, — мягко говорит он. Зевран дотрагивается кончиками пальцев до лица Амелла, кивает и быстро моргает. — Я знаю, amor. — Мы должны добраться до Храма Думата. Мне нужно поговорить с… — он замолкает, а затем делает глубокий вдох. Внезапно он притягивает Зеврана к себе в яростном поцелуе, и на этот раз на их губах нет крови, когда они отстраняются. — Отпусти меня. Зевран поспешно отползает назад, когда Амелл поднимается на ноги. Жестом он подзывает к себе свой посох, и Хоук инстинктивно напрягается, видя, как на него падает этот зловещий взгляд. — Итак, — говорит Амелл, вставая перед Хоуком. — Похоже, ты не подчинился мне, несмотря на все твои заверения в верности перед тем, как мы отправились в Зимний Дворец, — Хоук едва успевает заметить дрожь магии, которая пробегает по его спине, прежде чем его тело застывает на месте так, что приходится сражаться за каждый вдох. С лёгкой улыбкой Амелл гладит Хоука по лицу, а затем поднимает палец вверх, чтобы слегка коснуться лба Хоука. — У тебя было одно задание, кузен: сделать Инквизитора бессильным. Я потратил недели на заклинание для той стрелы, которая нашла не ту цель, и трудился над кинжалом, который ты должен был использовать, чтобы принести мне метку в качестве трофея. — Я слишком много от тебя требую? Ты вздрагиваешь, отчётливо замечая, что в отличие от Зеврана, Амелл не упоминает твою смерть, только лишение сил. Так или иначе, учитывая все обстоятельства, это кажется худшим, чем простое убийство. Ты также понимаешь, что это объяснит то, что случилось с твоим отцом. Гнев и горе переполняют тебя, но ты быстро подавляешь их. Ты разберёшься с этим, когда проснёшься. Хоук пытается сглотнуть, но не в состоянии сделать даже этого. Чего бы Амелл от него ни хотел, это не ответ. — Судя по тому, что я проницательно заметил, перед тем, как прийти сюда, Инквизитор жив и здоров, а ты возвращаешься к нам с пустыми руками, — кончик пальца Амелла блуждает по лицу Хоука, пока не упирается ему в щёку. — Мне кажется, я был слишком снисходителен к тебе, кузен. Однако, ты довольно хорошо переносишь наказание после того, как Авернус поработал над тобой, так что это кажется бессмысленным путём. Ты нужен мне целым для другой задачи, которая есть у меня на примете, так что она предотвращает корректирующие меры. И всё же я считаю, что есть способ полностью продемонстрировать, что твоё поведение в Зимнем Дворце было неприемлемым. Застыв на месте и внезапно испугавшись, Хоук слышит только отдалённый стук своего сердца, когда Амелл отходит в сторону, его пальцы прокладывают дорожку от того места, где они остановились на щеке Хоука вниз к нижней части живота, перебирая короткие волоски, которые там находят. Учитывая лечение, которое обеспечил ему Зевран раньше, даже малейшее прикосновение пальцев Амелла пробуждает агонию, и кожа покрывается мурашками, когда Амелл играется с волосками, предназначенными только для любовника. Когда его пальцы медленно опускаются ниже, Амелл наклоняется ближе и прижимается губами к уху Хоука. — Мне бы хотелось наказать тебя за то, что ты не выполнил свой долг должным образом, но, как я уже сказал, ты нужен мне целым. С другой стороны… — щупальце магии наклоняет голову Хоука туда, где всё ещё висит, крепко связанный, на раме, Алистер. Сердце Хоука сжимается и замирает, когда он видит Зеврана стоящего рядом с ним и держащего знакомый кинжал с двумя лезвиями — единственное, что осталось от жизни Хоука, как Защитника. Леденящее чувство охватывает его, когда он видит садистскую ухмылку на лице Зеврана, и сдавленный звук вырывается из его рта, когда он отчаянно борется с заклинанием, удерживающим его на месте. Однако, в конце концов, Хоук может только наблюдать, как Зевран ухмыляется и использует собственный кинжал Хоука, чтобы аккуратно провести тонкую линию через предплечье Алистера. На мгновение Зевран встречается взглядом с Хоуком, убеждаясь, что тот наблюдает, и на его губах появляется полуулыбка. Затем со свирепостью, которую, как знал Хоук, он не скоро забудет, Зевран поднял клинок высоко над головой и вонзает его в только что нанесённый порез, вдавливая, пока тот не касается кости. Это выводит Алистера из оцепенения, вызванного болью, заставляя его кричать и уклоняться от Зеврана, в то время, как эльф рассекает остальную часть его руки. Эльф не обращает внимания на корчащегося человека и сосредотачивается на своей задаче с почти радостным выражением на лице. Хоук пытается закричать вместе со своим другом, но из горла вырывается только сдавленный звук, когда Зевран заканчивает свою работу, а затем с очаровательной улыбкой протягивает отрубленную конечность Амеллу. — Я больше не подведу тебя, — заявляет Зевран хриплым, надломленным голосом. Ужас произошедшего выбивает тебя из сознания Хоука, вездесущий пульс громко стучит, когда ты пытаешься отрицать то, что только что произошло, ты изо всех сил стараешься заглушить мучительную жгучую агонию вины, которая поселяется в душе Хоука, когда Зевран выставляет напоказ свою жуткую добычу, и задаёшься вопросом, сможешь ли ты когда-нибудь забыть безумное выражение этого покрытого кровью лица или крики, эхом отражающиеся от стен. Почему-то ты так не думаешь. Однако разделение длится недолго, хотя в первый раз ты чувствуешь, как будто тебя насильно толкают в сознание Хоука. Маленький шаг прочь от Хоука, достаточно длинный, чтобы принять подношение от Зеврана. Не меняя выражение лица, он поворачивается и бьёт кузена по лицу рукой Алистера. Раз, другой, потом ещё и ещё, каждый раз оставляя за собой всё больше и больше крови. Где-то в середине избиения заклинание паралича, удерживающее Хоука на месте, спадает, но он даже не замечает, как, а мучительный ужас всё продолжается. В конце концов, слышимый треск наполняет воздух, когда нос Хоука попадает под удар, и Амелл, наконец, смягчается. — И именно поэтому ты не ослушаешься меня, — говорит Амелл Хоуку резким голосом. — Понятно? К этому моменту мир Хоука превратился в искажённое расплывчатое месиво, а боль в носу только затрудняла кивок. Но он всё равно делает это, боясь того, что случится с Алистером, если он будет упрямиться. — Да, хозяин, — хрипит он, хотя это слово оставляет неприятный привкус во рту. Конечно, это может быть просто кровь. — Перевяжи руку этого идиота, чтобы остановить кровотечение, пока я не вылечу его, а потом выброси этот мусор, — говорит Амелл, возвращая конечность Зеврану. — В конце концов, у Алистера есть ещё одна рука на случай, если мне придётся повторить урок. — Да, amor, — быстро говорит Зевран, и Хоук смутно слышит, как эльф убегает. Когда за Зевраном закрывается дверь, Амелл улыбается и снова гладит Хоука по щеке. — Я не хочу причинять тебе боль, кузен, — мягко говорит он. — Но я также не могу допустить, чтобы ты снова подвёл меня. Теперь я вижу, что возлагаю на тебя слишком большие надежды, ожидая, что Защитник окажется сильнее Инквизитора. Этого больше не повторится, уверяю тебя. Но не волнуйся. Я сделаю тебя великим, — он протягивает руку и кладёт ладонь на грудь Хоука, сильно надавливая, пока его ограниченное дыхание не становится почти полностью подавленным. — Но помни, моя маленькая птичка: рождение — это болезненный процесс. Внезапно мир становится ни чем иным, как жгучей болью, которая начинается с прикосновения Амелла и проникает в каждый нерв, каждый фибр души Хоука. Он хочет закричать, бороться, делать, что угодно, только бы не ждать в отчаянии, когда боль утихнет. Его глаза сжимаются, агония становится всё хуже и хуже, пока мир не исчезнет совсем. Он плывёт в этой темноте несколько мгновений, медленно осознавая, что на самом деле он не спит, и он действительно не один. В отчаянии он протягивает руку, и ты быстро хватаешь его за руку, крепко сжимая в своей и он знает, что кому-то не всё равно, даже если он не знает кто это. На данный момент этого достаточно. Пока что. Но это мгновение — всё, что у вас есть, когда ты чувствуешь, как на твоё плечо опускается ладонь и тянет прочь. — Этого достаточно. Проснись.

***

Дориан резко просыпается с силой подобающей природе сна, который он только что пережил, упав со стула, служившего импровизированной кроватью, на пол и боролся с желанием опорожнить содержимое желудка. Теперь, когда эмоциональная дистанция ото сна была больше, он чувствовал каждую муку, обрушившуюся на Хоука и Алистера, в новом свете и с новой виной, ужас, ещё свежий, как и события сна, проигрываемые перед глазами на полу, пытаясь осмыслить увиденное, он не знал сколько времени прошло, но ему показалось, что целая вечность. В конце концов он поднялся на колени и поставил локти на кровать, стараясь не потревожить её обитателя. С тихим стоном он опустил голову на запястья, не в силах осознать явное зло, свидетелем которого он стал. Он знал, что не должен зацикливаться на этом, но ему трудно было просто отодвинуть произошедшее в сторону, когда речь шла о тех, кто пожертвовал собой ради Инквизиции. Когда чья-то рука мягко коснулась его головы, он вздрогнул и поднял глаза, уставившись на мужчину, лежащего на кровати. К тому времени, как Дориан, покинув Зимний Дворец, добрался до гостиницы, его отец уже спал, но это значило, что его ждёт долгий разговор с Мэйварис. Беседа была отрезвляющей, но ничто не могло подготовить его к странному отсутствующему выражению лица Галварда, лишённому эмоций, как и предупреждала Мэйварис. Рассказ о том, что случилось с его отцом ни в малейшей степени не подготовил его к тому, чтобы самому увидеть реальность произошедшего. — Тебе больно? — тон слов… в них не было ни капли беспокойства или заботы. Это был фактический расспрос, не более. Дориан заставил себя улыбнуться. — Нет. Мне приснился плохой сон, отец. Вот и всё. Через минуту я буду в порядке. — Судя по тому, что я помню, это может быть неприятно, — Галвард закрыл глаза. — Тогда хорошо, что ты проснулся. — Да. Да, это хорошо, — откинувшись на спинку стула, Дориан взял Галварда за руку. — Как ты себя чувствуешь, отец? — Плечо болит, когда двигаю им, — заметил Галвард. Дориан на мгновение колебался, а потом сказал: — Тебя это раздражает? Что кто-то причинил тебе боль? — А должно? С трудом сглотнув, Дориан сказал: — Думаю, большинство, по крайней мере, были бы немного обижены, получив стрелу в плечо. — А… — Галвард нахмурился. — Ты думаешь, я должен сердиться. — Я… я просто хочу сказать, что ты должен что-то чувствовать, — пробормотал Дориан. — Я чувствую дискомфорт. Это уже кое-что, — заметил Галвард. С точки зрения логики всё было логично, но только логично. — Да. Это уже кое-что, — Дориан на мгновение сжал губы. — Стрела предназначалась мне. — Я знаю. Вот почему я оттолкнул тебя с пути, — спокойно сказал Галвард. — Это было лучшее решение. — Самое логичное, — прошептал Дориан. — А другой причины не было? Галвард колебался. — Этого я не помню, — сказал он, наконец, а затем закрыл глаза и откинул голову на подушку. — Я устал. — Тогда тебе надо поспать, — Дориан положил руку Галварда обратно на одеяло. — Увидимся утром. Он наблюдал, как дыхание отца замедлилось, поддавшись дремоте, а затем склонил голову. Он предпочёл бы вернуться к холодному и далёкому Галварду времён своей юности или ещё одному скандалу по поводу отказа Дориана жениться, чем… к этому. Он задался вопросом, насколько далеки эти чувства от желания, чтобы его отец был убит той стрелой, и яростно отогнал эту мысль. Поднявшись на ноги, он доковылял до двери и вышел в коридор гостиницы, не в силах вынести направления, в котором пошла эта мысль. Закрыв за собой дверь, он прислонился к ней головой и судорожно вздохнул. Кошмар и то, что он лично увидел состояние его отца, объединились в тяжесть, которая грозила затащить его в яму отчаяния, из которой трудно будет выбраться. Он не хотел оставаться один после случившегося. Он мог только надеяться, что Каллен всё поймёт.