На привязи у Бога

      Намджун просыпается ближе к вечеру. Солнце уже не так печет и не стремится забраться в квартиру. Оно прощальным приветом оставляет на стене след, бледный, как сильно разбавленная виски кровь. Намджун переворачивается на живот и стонет в подушку. Голова трещит, спать больше не хочется, есть, впрочем, тоже. Охоты сегодня не будет, Сокджину нужно время на восстановление и еду, поэтому самым логичным решением кажется прогулка.       Вытащив из стопки папок на столе две фотографии, Намджун идет в другую комнату. Сокджин уже не спит, он просто сидит на кровати и смотрит на закат, цепляющийся своими окровавленными руками за стены зданий. Зрелище действительно завораживает. — Возьми. Не знаю, каких ты предпочитаешь, выбрал наугад, — Намджун протягивает       Сокджину фотографии. На их обратной стороне написаны основные данные: имя, возраст, группа крови, адрес проживания и что заставило церковь усомниться в чистоте их помыслов. В комплекте идет небольшая личная вещь, чтобы суккуб смог различить запах. — Двое? — Сокджин удивлен. Это впервые, когда за ночь ему нужно поглотить сразу нескольких. — Ты хорошо поработал, — Намджун пожимает плечами и идет в ванную, нужно хотя бы умыться. — Это какая-то проблема? — выкрикивает он, включая воду в раковине. — Нет, — негромко отвечает ему Сокджин. — Что? — Намджун выходит из ванной, вытирая лицо полотенцем. — Прости, я не расслышал. — Проблемы нет. Могу приступать? — Да, конечно. Когда вернешься, меня, возможно, не будет. Хочу прогуляться.       Намджун возвращается в свою комнату в поисках чистых вещей. Он слышит, как задевают оконную раму шипы на чужих крыльях, и после этого становится удивительно тихо. Город засыпает, не страшась нападения тварей, доверяя церкви свои жизни. Намджун натягивает толстовку, джинсы, берет со стола связку ключей и, засунув ноги в кеды, выходит на улицу. Он всматривается в уже потемневшее небо, пытаясь разглядеть там чужой силует, несмотря на то, что прекрасно осведомлен о навыках суккубов оставаться незаметными. Но всё же, если не сводить глаз с черного полотна, есть шанс заметить чужой полет.       Накинув капюшон на голову, Намджун движется вдоль улицы. Небольшие кафешки всё еще работают, зазывая посетителей отведать блюда по сниженной цене. Намджун заходит в ближайшее, судя по фотографиям на стенах, оно принадлежит семейной паре. Дома у него ничего нет, а подкрепиться не помешает. Выбирая себе ужин, он скребет ногтем по пересохшим губам и смотрит куда-то между строк. Ему давно уже не так важен вкус пищи. Тот отвратительный запах тварей всему добавляет привкус гнили на несколько дней вперед. Намджун не жалуется. Привык. Кофе горчит на языке едва различимо, и Намджун переводит взгляд в окно. Их городок не похож на огромный шумный мегаполис. Жизнь здесь замедляется, попав в вязкие сумерки, ближе к полуночи повезет, если встретишь с десяток прохожих. Лучшее время для прогулок.       Намджун следует тенью по ночным переулкам, не вступает в разговоры, лишь салютует проходящим мимо священникам, у них он никогда не вызывал вопросов. Мало ли какие мотивы и желания у человека, что кладет свою жизнь на алтарь церкви. Идейных среди них нет и половины. Намджун спешит в часовню, где в изолированных боксах лежат древние молитвословы, записанные кровью. Он получил сюда доступ совсем недавно и теперь заучивает слова наизусть. Намджун не ищет в них ответов, у него нет желания покорять мир или доставать из могил древнее зло. Бессмысленные занятия: человек внутри себя способен взрастить любого демона.       Из многих книг вырваны страницы или даже целые разделы. История сотворения описана так красочно и ярко, несмотря на прошедшие столетия. Намджун не уверен, что то, о чем глаголят древние мыслители, — правда. Никто из них не жил в то время, и все похоже на красивую сказку. Момент смерти ствола не описан четко нигде. Он сплошь состоит из домыслов и каких-то страшилок. Намджун любит историю обнаружения первого суккуба. В лесу после охоты на тварей нашли невероятно красивого ребенка: чистый светлый взгляд, голубые глаза, хранящие в себе частичку неба. Они темнеют с возрастом, наполняясь кровью. Вместе с тем из спины вырастают прекрасные крылья. Суккубы парят над людьми и дарят им любовь по своему желанию. Тот первый повзрослел за несколько лет, раза в три быстрее обычного человека. У него были черные волосы, как и у Сокджина, полные губы и порабощающий взгляд. Его заковали в цепи совсем юным.       Нигде не говорится о том, кто же создал молитвы, закрывающие душу, и привязал суккуба к священнику. Намджун считает, что было это по большой любви, сжигающей изнутри, когда весь твой мир сходится в чужих глазах и паника накрывает от того, что наступит день, когда до смысла твоей жизни дотронется чужая рука.       Были случаи, когда священники, влюбившись, пытались кормить суккуба собой, но те выпивали нерадивых кавалеров до дна и умирали сами, не в силах снять ошейник, который просто сдавливал их шею. У создателя этой системы было странное чувство юмора и, видимо, любовь к произведениям Шекспира.       Сокджин держит в руках небольшую пуговицу, скорее всего, от дорогой рубашки, очень уж аккуратно сделана. Запах от нее цветочный, немного приторный с едва слышной ноткой апельсина. Он тонкой нитью тянется к одной из квартир дома на восьмидесятой улице. Сокджин зависает у окна, вглядываясь в темноту чужой квартиры.       Мужчине чуть за тридцать. У него просторный гардероб, занимающий половину пространства комнаты: вся одежда аккуратно сложена, чтобы ни в коем случае не измялась, обувь стоит ровными рядами. На вешалках не меньше двадцати рубашек, ничего яркого и кричащего, сплошь пастельные тона или классический белый. С такими всегда приятно иметь дело, они частенько ведутся на самые простые удовольствия, на возможность испытать в своей жизни, запакованной в футляр, что-то новое. Сокджин стучит в окно.       Мужчина просыпается, трет глаза и берет в руки телефон, пытаясь понять, который сейчас час. Начало первого — рановато для утренних пташек. Можно было бы сослаться на ветер, но стук слишком отчетливый. Мужчина поднимается с кровати, открывает окно, чтобы выглянуть на улицу, делает роковой вдох и смотрит в глаза, горящие алым. Сокджин гладит его щеку, улыбается. Он садится на подоконник, свесив ноги на улицу, и не сводит глаз со своей жертвы. — Как тебя зовут? — Брайан. — Брайан, — повторяет Сокджин. — Какое приятное имя. Впустишь? — Да-да, конечно, — Брайан даже сейчас пытается выглядеть идеально, приглаживает волосы и шелковую пижаму, словно вырезанную из журнального каталога.       Сокджин, оказавшись внутри, закрывает окно, и комната наполняется запахом секса. Брайан сглатывает. Он смотрит на Сокджина, не в силах отвести взгляда даже на секунду. Его кидает в жар, тело становится невероятно тяжелым, а желание оформляется очень очевидной выпуклостью в штанах. — Ты ждал меня, Брайан? — шепчет Сокджин в чужие губы, поднимая мужчину над полом. Размеров комнаты хватает, чтобы расправить крылья и донести любовника до кровати, усадив на ее край. — У тебя очень красивые глаза, — сбивчиво проговаривает Брайан, стараясь не заглядывать в расстегнутый ворот чужой рубашки. — Ц-цвет.       Сокджин опускается перед ним на колени, гладит сквозь ткань пижамы грудь, царапает ногтями соски. Руки ложатся на бедра и сжимают. Сокджин чуть наклоняет голову, заглядывает в глаза, облизывая губы. Брайан полностью в его власти. Он лишь судорожно выдыхает, когда острые когти, порвав тонкую ткань пижамы, входят в плоть. — Ты так мил. Мне очень приятно, — глаза Сокджина вспыхивают алым. Этот огонь способен сжечь дотла любое сердце, не оставив внутри даже намека на мысли о ком-то другом. — Хочешь поцеловать меня?       Брайан кивает и тянется дрожащими руками в прекрасному телу. Он оглаживает плечи, стискивает их и тычется губами в губы суккуба. Сокджин, посмеиваясь, проводит языком по чужим губам, вызывая дрожь в теле Брайана, и приоткрывает рот, позволяя целовать себя. Он готов отдать Сокджину весь мир, лишь бы продлить это сладкое мгновение, готов убить любого за позволение взять больше.       Верх от пижамы Брайан стягивает сам, следом на полу оказывается рубашка Сокджина. В комнате, освещенной лишь светом луны, сложно разглядеть детали, но влюбленные слепы и им неведом страх. Брайан восхищается чертами суккуба: воспевает скулы, пухлые губы и взгляд алых глаз, сопровождая это все прикосновениями и поцелуями. Когда Сокджин снимает с него штаны, сплошь в бордовых разводах, тот совсем не чувствует боли от ран. Он не ощущает ничего, кроме мучительного желания и жажды обладания этим существом.       Сокджин касается губами головки чужого члена. Высовывает язык и демонстративно облизывает, заставляя Брайана закатить глаза и сжать в руках шелковую простынь. Суккубов не учат этому, нет каких-то специальных уроков, где сексуальная учительница в мини показывает на доске строение полового члена. Это природное, можно сказать, животное. Суккубы чувствуют. Реагируют на любое, даже малейшее изменение в поведении, будь-то судорожный выдох или протянутая рука. Брайан чуть дергает плечом, и Сокджин тут же поворачивает голову набок, подставляясь под ласки. Он принимает их с благодарностью. Урчит, когда чужая рука касается волос, и этот звук, расходясь волной по члену, заставляет Брайана застонать. Сокджин раздвигает его ноги шире. Он вбирает член Брайана в рот до самого основания и уже не выпускает. Суккубы учатся получать свое минимальными действиями, хотя удовольствия от еды никто не отменяет. Сокджин работает губами и языком, ласкает руками и взглядом, все глубже утягивая человека в пропасть его собственных желаний. Брайан почти не дышит. Он падает спиной на кровать, всхлипывает от лавины эмоций, что накрывают его раз за разом. Губы Сокджина кажутся Брайану спасением. Он ныряет в поцелуй, окончательно теряя рассудок. Сокджин оставляет лишь каплю жизни в этом теле. Стирает оставшуюся сперму с губ и открывает окно, впуская в квартиру холодный ночной воздух. — Спасибо, Брайан.       Следующая жертва ждет своего часа на углу семьдесят третьей и шестьдесят шестой. Ему за пятьдесят, но это никогда не было проблемой. Подобная энергия похожа на хорошо настоявшееся вино и немного ударяет в голову. Окно услужливо приоткрыто, и Сокджин сразу попадает в комнату, наполненную антиквариатом. На столе стоят дорогие вазы, здесь же часы, инкрустированные драгоценными камнями. Сокджин проводит по ним рукой, берет, взвешивает на ладони, отмечая для себя, что подобные штуки приятно тяжелые. Удивительно, что в картотеку церкви чаще всего попадают именно такие люди: те, кого принято считать элитой и сильными мира сего. Сокджин закрывает окно, чтобы его запах, его дурман не покидал эту комнату. Он снимает с себя одежду и забирается в чужую кровать. Крылья немного мешают, но даже здесь судьба на его стороне — этот человек любит большие удобные кровати. От него пахнет кислой сливой, крепким табаком и чернилами.       Мужчина кладет свою крупную мозолистую руку на бедро Сокджина и тут же сжимает. Он плотоядно облизывается, поглаживая ягодицу, ударяя по ней с размахом, с намерением оставить свой след. Собственник.       Новый любовник распахивает глаза, как только осознает, что звук, последовавший за его действиями, ему не снится. Он действительно ударил по чьему-то горячему обнаженному телу. Рот мужчины перекашивает плотоядная улыбка. Он смотрит Сокджину в глаза, не понимая, что накидывает удавку на свою шею. Взгляд этих алых глаз подчиняет, при этом вытаскивая из глубин души самые грязные желания. Сокджина переворачивают, прижимают к кровати и проникают внутрь одним резким движением, сразу на всю длину. Суккубу не бывает больно. Нет дискомфорта, и отсутствием смазки его не испугать. Мужчина вбивает Сокджина в кровать. Он сжимает и с силой разводит его ягодицы, упирается рукой между крыльев, придавливая к кровати. Быстро. Резко. Входя на максимальную длину. Мужчина, как породистый жеребец, держит ритм и скорость. Заламывая крылья, он пытается подмять всего Сокджина под себя, хочет, чтобы тот кричал. Суккуб милостив. Он громко стонет, вскрикивает, просит пощады, когда по его ягодицам проходятся ударами, заставляя кожу краснеть вновь и вновь. Любовник замечает ошейник и дергает за него на себя, вынужная Сокджина выгнуться. — Тебе так нравится? Нравится, — тянет мужчина, с силой ударяя ладонью по чужому члену. Он продолжает держать Сокджина за ошейник, когда сдавливает головку изо всех сил. — Да, — хрипит Сокджин и даже не пытается вырваться или сопротивляться тому, что с ним делают. — Нравится. Нравится! — не унимается мужчина, все сильнее сжимая чужой член. Его хватает еще на десять минут такого марафона. Отпустив ошейник, он вдавливает Сокджина собой в кровать и кончает с протяжным стоном. После чего способен лишь грудой костей и мяса сползти с чужого тела, заваливаясь на бок и тяжело дыша. — Тебе нужно отдохнуть, — нараспев говорит Сокджин, тянет его за подбородок к себе и касается губ.       Энергия внутри Сокджина бурлит и взрывается, растекаясь лавой по всему телу. Он быстрым движением облизывает губы, чувствуя на языке сладость полученных сил. Сокджин одевается и взмывает в небо. Крылья теперь ощущаются совсем по-другому, они словно становятся больше, значительнее, когти отрастают почти на сантиметр. Сила требует выхода, и Сокджин кричит в ночное небо. Его, к счастью, слышат лишь единицы, но все мужчины на пару кварталов вокруг стонут во сне.       Суккуб камнем падает вниз, тормозя у самой земли. Он давно не чувствовал себя настолько прекрасно. Глаза пульсируют алым, и Сокджин, немного пройдясь по мостовой, вновь взмывает в небо. Ему нравится летать, расправлять крылья, ощущая, как их ласкает ветер, наслаждаться свободой, пусть она и ограничена по времени. Оставшиеся часы до утра Сокджин проводит в небе, резвясь меж облаков.       В квартиру Намджуна он возвращается на рассвете, когда солнечные лучи касаются верхних этажей зданий, стягивая с города одеяло ночи. В доме тихо. Хозяин ещё не вернулся со своей прогулки, и Сокджин решает осмотреться.       Он здесь уже несколько дней, но времени на то, чтобы изучить территорию не было. Изначально необходимость привыкать к Намджуну вышла на первый план, а после охота оставила без сил. И хотя ту комнату, где довелось спать, Сокджин уже изучил, остальные, по-большому счету, оставались загадкой.       На кухне и в ванной не было ничего необычного. Минимум необходимого и никаких лишних деталей или украшений. Все словно специально сделано так, чтобы ничего не задевать. Поэтому Сокджину было здесь так комфортно: его крылья не мешали передвигаться. Никаких мелких вещей вокруг, нет крестов или сувениров. Лишь стол Намджуна завален документами и книгами, словно священнику под силу удержать хаос в одном конкретном месте, как какое-то зло. Кровать аккуратно застелена, в шкафу тоже порядок — одежда однотипная, поэтому, что ни возьми, будет сочетаться между собой. Сокджин лишь в этой комнате понимает, что беспокоило его во время осмотра — в квартире никаких личных вещей. У Намджуна нет фотографий, ни себя, ни семьи, нет ничего, что выдавало бы в нем привязанность к кому-то или чему-то. Может, конечно, все спрятано, но это не имеет смысла. На всех родственников священника, владеющего суккубом, накладываются такие молитвы, что последнего тут же придушит ошейник, посмей он оказаться ближе чем на сто метров. — Нашел что-то интересное? — буднично интересуется Намджун, проходя в квартиру. Она рассчитана максимум на двоих жильцов, так что понять, где находится суккуб не составило труда. — Сколько вам лет? — спрашивает Сокджин, покидая чужую комнату. Он бросает последний взгляд на стол, но даже в этом хаосе все обезличено. — Я думаю, наши отношения еще не вышли на эту ступень доверия, — улыбается Намджун. Он потягивается и идет в ванную, чтобы умыться. — У вас есть семья? Партнер? — двигается следом. — Сокджин, ты же знаешь, что церковь предпочитает не отправлять на передовую тех, кому есть чем дорожить. — Да. Но вам нужен кто-то для… — Сокджин на пару секунд запинается, чтобы подобрать слово. — Секса? — заканчивает за него Намджун. — Да, чтобы снимать напряжение. Тело священника рядом с суккубом наполняется похотью. Чары невозможно блокировать полностью. Ум твой чист, но тело реагирует. — Где ты этого набрался? — Эдриан говорил. И в тех книгах, что у меня были, говорилось об этом. Церковь считала, что не стоит ограждать тварь от знаний. Она должна была осознавать, почему подчиняется и какие последствия повлечет непослушание. — Ну, в чем-то они все правы, — Намджун уходит от ответа. — Только говорить об этом я не хочу. Ты сыт? Тебе нужно что-то ещё? — Нет. — Тогда иди к себе. Я устал и хочу спать.       Намджун после душа совсем без сил, он падает на кровать и закрывает глаза. Сокджин прав, рядом с суккубом, даже если ты прочитал до этого сотню молитв, нельзя оставаться полностью равнодушным. Особенно, когда тот хорошо питается. Отчасти этим и объясняется смена хозяев. В определенный момент партнера для снятия напряжения становится мало. Священник чувствует физическую тягу именно к суккубу, именно его хочется отведать.       За дверью чужой комнаты Сокджин стоит ещё пару минут. Хочет что-то спросить или поблагодарить за ужин, но не находит ничего лучше, чем действительно пойти спать. Вечером этого же дня их ждет новая охота.