Коварный план, пошедший вкривь и вкось

Каору подкинула дровишек под бочку, чтобы температура воды была соответствующей. Обычно купальню для нее готовил Кеншин - одно из сотни дел, которыми он занимался каждый день. Однако Кеншин, уйдя после обеда, так пока и не вернулся - поди, все еще гонялся за козлом Саноске. От жары тяжелое кимоно пропотело едва ли не насквозь, и Каору печально вздохнула: ну, вот - столько усилий, столько стараний, а все впустую: кое-кто так и не оценил ее внешнего вида. Да и вообще - сейчас его даже в пределах видимости не было. Она вошла в купальню. Вода в ванной чуть парила, и ее губы - впервые в этот день - тронула искренняя улыбка. В предвкушении удовольствия Каору начала разоблачаться - сначала оби, потом верхнее кимоно, потом белое и тонкое нижнее кимоно... Вяло потянулась - напряжение минувшего вечера и утра наконец-то начало спадать... Собрала наверх волосы, опустилась в воду, снова глубоко вздохнула: - М-м-м... Так-то лучше... - сползла вниз по самый подбородок. Расслабленные мысли потекли в привычном направлении, и с губ сорвалось хихиканье: а ведь, как ни крути, именно дурацкий план Сано и принудил Кеншина сделать шаг в выяснении их взаимоотношений, заставил отбросить в сторону железный и непробиваемый самоконтроль... Рука вынырнула из воды, коснулась губ, пальцы замерли на миг - она вспомнила поцелуи, которыми ее одарил Кеншин, и мгновенно вспыхнула румянцем. Теперь вода показалась слишком горячей, Каору даже подумала, не переусердствовала ли она с дровами. По правде говоря, даже собственная реакция на произошедшее ей была не слишком понятна - конечно, она ожидала, что это будет приятно, однако... Но Кеншин... О, он ее просто потряс: конечно, ее сердце целиком и полностью принадлежало милому "бродяге", однако сегодня днем... Горящие глаза, полные одержимости, желания и нежности одновременно, - они пробудили что-то в ее собственной душе, зажгли внутри странное пламя. Каору не сомневалась - конечно, то, что было раньше, - случайные прикосновения украдкой, которыми она так наслаждалась, - это тоже была любовь, но сейчас... О нет, сейчас все было иначе. Вот значит, какая она - страсть? - задохнулась Каору. - То самое первобытное, глубинное желание, тот самый инстинкт - их пробудил во мне его взгляд? - она улыбнулась: - Любовь и желание... О, да: похоже, теперь они идут рука об руку... Она тут же пожалела, чтобы Мегуми-сан прервала их с Кеншином в спальне: тогда бы не пришлось гадать о плодах наслаждения - можно было бы вкусить их... Внезапный стук в дверь едва не вынес Каору сквозь потолок. Судорожно протолкнув комок в горле, она смогла взять себя в руки достаточно, чтобы спросить "кто там" - хотя голос все равно сорвался на нервный вопль. А от смущения цвет ее лица и вовсе стал пунцовым - будто она окончательно сварилась. - Эй, крокодилица! - зазвенел с той стороны двери Яхико. - Тае велела узнать, можно ли мне сегодня ночью поработать в Акабеко. Находись Каору снаружи, Яхико бы схлопотал. Причем изрядно. То есть ради этого он и пришел?! - А меня-то ты почему спрашиваешь? При чем тут я?! - При том, что без твоего дозволения она мне не разрешает задерживаться, УРОДИНА! - Прости господи... Да проваливай! - заорала Каору. - Катись куда хочешь, только не мешай мне принимать ванну! Ну ни минуты покоя! Если не Яхико - то Сано, если не Сано - то Мегуми!!! Ее же мысли занимало иное - попробовав поцелуев "бродяги", она теперь трепетала при мысли о том, что может случиться, окажись они, наконец-то, наедине. - Отлично, страшила! Ночевать, наверное, не приду! - Яхико затопал прочь. Каору фыркнула - вот и славно. В конце концов, не в первый раз. Кстати, по поводу тех ночей у Каору имелись кое-какие соображения, однако она удерживала себя аргументом, что мальчишка еще маловат для подобной "правды жизни" - все ж-таки одиннадцать лет... - Прекрасно! - крикнула она. – Скатертью дорожка! Ответа не было: Яхико умчался. Каору покачала головой: как всегда, вернется поутру . Она улыбнулась: головная боль исчезла, Яхико ушел, не нужно иметь никаких дел ни с Саноске, ни с его чертовым планом - во всяком случае, до завтра. Вода постепенно остывала, и Каору встала - надо подбросить дров. Накинув прямо на мокрое тело юкату и захватив тяжелое дневное кимоно с оби, она вышла. Прохладный воздух - ах, до чего же приятно, до чего же свежо... Какой чудесный бриз... Порыв ветра вскинул вверх подол - подавив смешок, Каору придержала его рукой. И в этот миг в воздухе что-то просвистело: повернув голову, она успела уловить только какую-то красноватую вспышку, как что-то налетело на нее, сбило с ног, тут же подхватило и понесло. От потрясения и оби, и кимоно выпали из рук - на Каору в упор смотрели сияющие янтарем глаза; мгновение спустя она уже была зажата между Кеншином и стеной додзе. Собираться с мыслями было некогда: он накинулся на нее, целуя - глубоко, жадно, больно. *** Кеншин потряс кистями рук, избавляясь от напряженности, оставшейся после проникновенной дружеской беседы с Саноске. Он испытал удовлетворение от самого процесса наказания - это пугало. В качестве искупления он забросил того в клинику, вверив, в заботливые, и, так сказать, кроткие руки Мегуми. Короткой дороги до додзе явно не хватило, чтобы остыть. Беспокойство и неудовлетворенность собой снедали душу. Единственное, что ее грело, - удалось-таки защитить Каору от Саноске и оградить от того, что этот он пытался сделать с ней, утащив за угол. Его. Его Каору. Интересно, когда он начал воспринимать ее именно так?.. Он мысленно вернулся в прошлое, силясь определить точный момент, однако так и не сумел. Как знать - быть может, все случилось в тот самый миг, когда он впервые заметил ее в переулках токийской окраины?.. Что-то в ней будто окликнуло его, вызвало отчаянно желание защитить сейчас и приглядывать в дальнейшем. В тот миг, когда Гохей еще только заносил над ее головой смертоносный меч, Кеншин уже полыхал бешеной, собственнической яростью, направленной против подонка, осмелившегося прикоснуться к тому, что сам он уже пометил, как принадлежащее ему и только ему. Вчерашние же события и вовсе выдернули на поверхность чувства, которые, как он считал, были навеки похоронены на самом дне сердца. Кеншин вошел во двор додзе, ступая быстрей и тяжелей обычного, и... окаменел от представшего перед ним зрелища. Каору вышла из купальни; прелестного синего кимоно, которое она носила днем, на ней уже не было - его сменила простая пурпурная юката. Юката, прильнувшая к влажной коже, юката, обрисовывающая все изгибы и округлости ее тела... Кеншин сглотнул комок в горле. Желание пронзило его мгновенно. Нет, нельзя - сейчас нельзя. Прошлой ночью... и сегодня днем снова... но... но... Последняя здравая мысль покинула его секундой спустя, когда сильный порыв ветра пронесся по двору, взметнув тонкую ткань и открыв его взору гладкие ноги. Щелчок, с каким лопнула последняя струна его воли, был практически слышим. Едва ли понимая, что делает, Кеншин рванулся вперед; мчась на полной скорости, налетел, снес, подхватил - и вот уже вдвоем - они врезались в стену додзе. Скрестившиеся взгляды... миг спустя он набросился на ее рот, будто пытаясь пожрать Каору живьем. После секундного оцепенения она откликнулась; таящаяся за пылом робость вкупе с невинностью лишь больше распалили его желание - его язык скользнул по ее губам, требуя входа, она послушно распахнулась, повторяя его движения, и Кеншин тут же вдавил ее в стену еще сильней, упиваясь гибкостью прильнувшего к нему тела, мягкой упругостью прижатых к его груди грудей, наслаждаясь ощущением обхвативших его талию ног. Раздался треск ткани - он едва ли осознал, что сам порвал на Каору одежду. Его рот оторвался от ее губ, коснулся подбородка, шеи. Каору задыхалась - он чувствовал, как ходит ходуном ее придавленная им грудь. Но не только - также чувствовал призывную влажность кожи, ее нежность и этот легкий жасминовый запах, и еще растущее возбуждение самой Каору - теперь с каждым мигом он жаждал большего. Ее кожа... ее вкус... ее аромат... остатки самоконтроля рухнули: руки взлетели к ее груди - мяли, ласкали, щипали нежную чувствительную плоть, губы спустились вниз по шее - он целовал, терся носом... вот еще одно движение вниз... Каору стонами отвечала на его свирепость, и эти тихие звуки неуклонно толкали его все дальше в пучину безумия. - Кеншин?.. - кажется, это был вопрос - требовательный и неуверенный одновременно, будто она пыталась спросить о чем-то, что не могла облечь в слова. Кеншин недобро усмехнулся - ярость, что никак не могла найти отдушину в душе и сердце, наконец-то пробила себе русло, обретя имя. Страсть. "Бродяга" в нем отчаянно протестовал - не смей ничего делать без ее дозволения! Вопрос запросто может значить совсем иное, сначала убедись!.. Разрываясь между желанием и нежностью, между стремлением и осторожностью, необходимостью и невозможностью, Кеншин с трудом, но все же сумел собрать воедино обрывки мыслей. Он снова подхватил Каору и внес в додзе, пытаясь за время этой короткой вынужденной паузы слегка успокоить себя. Однако ее ноги, обхватившие его талию, ее тело, изгибы которого он столь отчетливо ощущал при каждом своем движении, этому отнюдь не способствовали. Он понял - теперь, когда она в его руках, ничто не может заставить его выпустить ее - поэтому просто остановился, прижав Каору спиной к стенке зала. Вновь стараясь отвлечь себя от обвившихся вокруг него ног, он изыскал другой способ переключения внимания - хотя бы до того момента, как получит ответ на свой вопрос. Несколько глубоких вдохов-выдохов, и вот он уже мог говорить. - Каору... - она содрогнулась от его хриплого дыхания, - ты хочешь? Захоти меня, - мысленно потребовал он. Пусть даже не так отчаянно, как сейчас он сам жаждал ее, - это было бы уже чересчур: да, ему сейчас она была нужна целиком и полностью, немедленно - чтобы слиться воедино, дополнить его. Стать с ним одним целым. Он ждал ответа - хрипя, задыхаясь, ласкаясь носом об ее шею, пытаясь держать себя в руках, - и захлестывающее неудержимое желание делало ожидание невыносимым почти до мучительности. Сперва он принял молчание за отказ - ничего удивительного, с учетом случившегося с ней прошлой ночью. Кеншин сдал назад, трясясь от ярости, на этот раз направленной на себя, однако был остановлен Каору. О нет, ее молчание отнюдь не являлось отказом – не способная найти слова, Каору лишь закивала в безмолвном согласии. Их глаза встретились - и ночные тени рассек воссиявший свет. Тонкая рука Каору поднялась к его лицу, запуталась в густой копне волос, и в этот миг последний луч умирающего дня коснулся ее тела. Она потянула Кеншина к себе, ответив без слов, - просто прижавшись губами к его губам; этого хватило, чтобы он отринул прочь последние сомнения. Теперь дороги обратно не существовало - во всяком случае, не для него. Яростная страсть заполыхала в полную силу - он снова накинулся на ее рот, вжал Каору в стену, неудержимо и жадно, требовательно и бесстыдно лаская ее тело. В запале страсти Кеншин не ведал нежности - да и сама Каору ни словом, ни жестом не давала понять, что что-то не так, а потому даже перед ней - той, которой через мгновение суждено было стать его возлюбленной, он не сделал ничего, чтобы спрятать движущую им лютость и безумство желания. Не отстранившись от нее - да это казалось невозможным, когда она прильнула к нему всем телом - Кеншин добрался и развязал хакама, скинул с плеч ги: обнаженная плоть коснулась обнаженной плоти. Как и должно быть. Используя переборку додзе вместо опоры, он приподнял и привалил к ней Каору, замер на миг, смакуя своим стальным клинком жар ее распахнутых ножен, и взял ее одним быстрым и резким выпадом, почти бессознательно отметив, как что-то лопнуло; когда же он понял, что именно это было, то едва не пошел на попятный. Каору дрожала, но, похоже, не от боли; тяжело дыша, она уткнулась ему в плечо. Кеншин запустил пальцы в волосы и вздернул ее голову лицом к себе, он хотел видеть глаза: ах, как любил он их выражение - эту страсть и смятение, это целомудрие и невинность – конечно же, невинность: как, как он мог не понять этого раньше?! Он яростно вдвигался и выходил из нее, впившись в ее глаза своим янтарным взором. Он снова завладел ее ртом, навалился сильнее, толкаясь бедрами еще яростней, чем раньше. Одна его рука поддерживала Каору, не давая сдвинуться с места, а вторая блуждала по ее телу, рисуя неведомые узоры капельками пота, рожденными их исступленным соитием. И звуки, что издавала Каору, - все эти стоны, вздохи - они заводили его все сильнее, заставляя погружаться в нее все глубже, жестче и быстрей. Еще один удар - в самую сокровенную и чувственную точку, и Каору затрясло, теперь ее полушепот стал страстным полукриком. Вот, значит, как, - губы Кеншина дрогнули в недоброй усмешке, - Каору, МОЯ Каору – крикунья... Так-так... Он заглушил стоны ртом, ощутив, как ее тело сжимается и содрогается вокруг него, - и немедленно отстранился, встретившись с ее сияющим взором. Улыбнулся. Его рука снова нежно вплелась в ее волосы - он хотел видеть ее лицо, когда с ней это случится, когда он заставит ее кончить - от себя, для себя - когда столкнет ее с обрыва в страстное забвение. Он хотел быть единственным, способным совершить с ней это, он хотел стать центром ее вселенной, смыслом ее существования... ...чтобы она рыдала, моля о большем... Сильнее. Глубже. Больше. И вот - Каору закричала. Голос ее, выкликающий его имя, ее без того тугое тело, сейчас сжавшее его еще крепче, скинули самого Кеншина в пропасть сладострастной муки. Ударив в нее со всей силы, вложившись в нее, как в ножны - до самого конца, до рукояти, он в очередной раз завладел ее губами и... и выплеснулся. Волна схлынула, оставив после себя сладкое послевкусие. Жаркое пламя выцвело, сменившись теплыми тлеющими углями и вернув Кеншину способность мыслить логически. Его глаза сузились. Итак, до него Каору была девственницей. Девственницей. Медленно разъединившись с ней, он опустил ее - чуть покачивающуюся, нетвердо стоящую на ногах - на землю. Не говоря ни слова, подтянул хакама, на Каору накинул ги. После чего за руку потащил в сторону своей комнаты. - Кеншин? - пискнула Каору. От недавних криков еще чуть першило и хрипело в горле. - Куда мы идем? Он остановился и, прищурясь, взглянул на нее. Она похолодела. О нет, Кеншин не любил, когда из него делали дурака, - и чем быстрее Каору это усвоит, тем лучше будет для нее же самой. Однако пугать ее тоже не хотелось, потому-то он планировал вызнать информацию куда более приятным путем. Ответ прозвучал лаконично: - Ко мне. Тебе, Каору, придется дать кое-какие объяснения. От этой краткой фразы вкупе с его взглядом у Каору перехватило дыхание. Кеншин за руку привел ее к себе, усадил на пол, сам усевшись напротив, и уставился в упор - так, что она была не в силах отвести взгляда. - А теперь я хочу точно знать, что произошло между тобой и Саноске. *** Сглотнув тугой комок, она отвела глаза - выдержать его взгляд было невозможно. Не злой, не предупреждающий - скорее, выразительный, способный передать все без единого слова. И как, спрашивается, она должна теперь поведать ему про, выражаясь словами Сано, План? Невозможно облечь чушь в нечто связное, ведь так ведь? Особенно тогда, когда все еще трясет от только что произошедшего, а от одного взгляда на его тело по спине пробегает мороз: как, спрашивается, - как ему удалось заставить ее испытать ТАКОЕ? Она потуже закуталась в его ги, пряча наготу от замершего напротив мужчины и пытаясь мысленно собрать - бусинка к бусинке - тысячу извинений и объяснений, которые можно предъявить Кеншину, не посвящая в подробности сговора с Сано, запросто способного войти в историю эталоном безумия и воплощением пьянствa. - Каору. Она повернулась, мгновенно пойманная в плен его глазами, похожими сейчас на глаза хищника, - фиалковыми с золотой каймой. Она не могла двинуться, не могла говорить... Легкое потрясение вновь заставило ее содрогнуться - одного взгляда на Кеншина было вполне достаточно, чтобы вновь ощутить влажность между ног, а единственные звуки, которые она могла издать, ограничивались бессмысленным лепетом, срывавшимся с губ, - будто она отныне и навеки утратила дар человеческой речи. - Скажи мне, - мягко сказал он. Требование было тихим и не терпящим никаких возражений. Кеншин придвинулся ближе, потянулся к ней, вновь распахнул ги, в которое она так старательно заматывалась, легким движением спустил ткань с одного плеча, словно не позволяя Каору установить между ними ни единого барьера. Она в ответ лишь помотала головой: некоторые вещи чересчур странны, чтобы произносить их вслух. С другой стороны, план, как ни крути, выгорел - пусть даже она изначально категорически не желала участвовать ни в чем подобном. Кеншин все клонился и клонился, пока, наконец, не оказался практически над ней - Каору рефлекторно попробовала отстраниться, однако, запутавшись в спущенном рукаве ги, только упала на пол, едва не ударившись, однако быстрая рука Кеншина успела вовремя. От ушиба он ее спас, однако же теперь он находился на ней - полуобнаженный, не сводящий пристального взгляда. Каору с трудом сглотнула - горло мигом пересохло. Осознав, что в настоящий момент единственная ее одежда - полусползшее ги - она покраснела и отвела глаза, уставившись на его грудь. Крепкую грудь с четко обрисованными сухими мускулами. Воспоминание о том, как она только что ласкала эту грудь, заставило Каору покраснеть еще больше - какой теперь смысл стыдиться этого мужчины, ведь так ведь? Она смотрела, почти не моргая, пока он не склонился к ней, легко коснувшись губами щеки. - Почему ты просто не скажешь мне, Каору? - слова проскользили на грани шепота, легкий выдох пощекотал ухо - дыхание Каору вновь перехватило, однако она опять упрямо помотала головой... Хотя в этот самый миг - когда его тело находилось поверх нее, когда он касался ее в... м-м-м... разных и... э-э-э... весьма странных местах, когда, склонившись, щекотал ее лицо своими волосами, когда... словом - она едва не сломалась. Но нет. Некоторые вещь были слишком сумасшедшими, слишком стыдными... Каору попыталась отвести взгляд, однако железная рука твердо взяла ее за подбородок, развернув обратно. Он сейчас не столько гневался, сколько тихо недоумевал; одна рука у подбородка, другая - на плече: Кеншин придавил Каору к полу. - Каору, я, конечно, могу заблуждаться, однако большая часть людей, засыпающих вечером в практически обнаженном виде рядом с представителем противоположного пола, утром просыпаются отнюдь не девственниками. От этого замечания Каору покраснела раз в двадцать сильней. Допрос - в ее-то нынешнем состоянии... Ох, нет, это совершенно ни к чему. Безуспешно попыталась вывернуться из хватки Кеншина - он по-прежнему сидел на ней верхом, крепко прижимая к полу. И как же она этого раньше не заметила? - Каору, любимая, я могу добиться от тебя правды по-плохому, ежели ты так настаиваешь. И - будь уверена - я ее добьюсь, - в глазах Кеншина сошлись в танце золотой свет и фиалковые тени, а голос зазвучал подозрительно ритмично. Каору нахмурилась. По-плохому? О чем это он? Прекратив на миг извиваться под ним в попытках выползти, она недоуменно посмотрела на него - Кеншин лишь усмехнулся в ответ и второй рукой сорвал с нее ги, мгновенно накрыв ее грудь ладонью. Ахнув, Каору прикрыла глаза; тело, словно одержимое демоном, выгнулось само по себе. Кеншин осторожно опустился - теперь он лежал на ней, не придавливая. Пальцы второй руки запутались в ее волосах, он легонько дернул их, вынуждая открыть Каору глаза, встретившись с его пронзительным взглядом: - Не закрывай глаза, любимая. Хочу, чтобы ты смотрела на меня, - голос его накрыл Каору шелковой паутиной. - А теперь расскажи мне, что произошло у вас с Сано. - Ничего, - тихонько ответила она, - Сано ничего со мной не сделал, - она попробовала отвернуться, однако крепкая рука Кеншина держала ее, словно клещи. Он рассмеялся. - Я знаю это, Каору, - в глазах мелькнул странный пугающий проблеск - утратив янтарный оттенок, они отнюдь не потеряли пронзительности. - Но вы вдвоем чем-то занимались, а я не люблю блуждать в потемках. Каору, расскажи, что вы делали. - Нет, - пискнула Каору настолько тихо, что едва сама услышала свой голос. А вот Кеншин, тем не менее, услышал. Глаза его прищурились еще больше, рука, оглаживающая ее тело, спустилась ниже, чуть пощекотала живот... Он так и не позволил Каору отвести взгляда, когда его пальцы скользнули между ее ног. Каору прикусила губу, пытаясь удержать родившийся в груди крик, когда его пальцы прикоснулись к чувствительной плоти, поддразнивая ее нежной, но уверенной лаской. Рука крепко держала ее за волосы, она не могла ни шевельнуться, ни спрятаться. Еще немного склонившись, Кеншин прихватил зубами губу Каору - покусывая, втягивая в рот, посасывая. - Значит, по-хорошему ты не хочешь, предпочитая по-плохому, ведь так ведь? Каору вздрогнула, встретившись с его улыбкой. Но - вне зависимости от того, что он там себе задумал, - она не собиралась менять решения. Никто и ничто на свете не заставит ее признаться в ночи, когда, надравшись до беспамятства, они с Саноске задумали План. Никто и ничто. И тут пальцы Кеншина коснулись чего-то столь раскаленного, что тело ее подпрыгнуло само по себе; Каору накрыла волна наслаждения, разом подточив решимость, снося прочь упрямство и готовность противостоять, - его талантливые пальцы, его дыхание на ее щеке побеждали в этой схватке. - Рассказывай, - от шелкового тихого голоса вдоль позвоночника бегали мурашки - в унисон приливам удовольствия, создаваемым ласковыми пальцами. Эти два странных ощущения начали смешиваться, и Каору почувствовала, как внутри снова что-то нарастает - да-да, она узнала: то самое ощущение, что ей довелось испытать совсем недавно... Но... Движения Кеншина были настолько медленными, она никак не могла... никак... не... ах... И Каору кинулась обратно в море своего упрямства, замотав головой, и тут же поразившись, что ей в принципе удалось управлять своим телом. Горловой, чуть хрипловатый смешок заставил ее содрогнуться. Его рука продолжала свою работу; и тогда, когда Каору решила, что может сопротивляться этим ощущениям, он вдруг сменил тактику: вместо ласковых поглаживаний теперь его пальцы пощипывали и теребили ее нежную плоть, а вторая рука, оставив в покое волосы, скользнула к груди - вместе со ртом, накрывшим сосок и принявшимся покусывать и посасывать его. - Кеншин! - задохнулась Каору, тело которой ходило ходуном. Кеншин не ответил, его губы двинулись ниже, пощипывая кожу. Каору почувствовала, что больше не может даже дышать, и застонала. - Любимая моя... Я могу быть столь же упрямым, как ты... До самой последней капли. Так почему ты просто не сдашься и не расскажешь мне все? Если у Каору и родился ответ, то он не прозвучал, утонув в громком "о-ох", когда пальцы Кеншина уступили место его языку. Это ощущение было настолько странным, но в то же время столь восхитительным, что Каору показалось, будто ее сейчас разорвет: она забыла все - существовало только то, что сейчас с ней делал Кеншин. Она даже забыла, почему он с ней это делал... Дрожь - предчувствие неминуемой разрядки - сотрясла ее тело; кажется, она то ли закричала, то ли завздыхала, то ли застонала - она не очень хорошо понимала, что происходит с ней и вокруг, но в тот момент, когда до блаженства оставался лишь шаг, Кеншин отпрянул. Умирая от желания - он был нужен ей, сейчас, еще, больше - она кричала, звала, умоляла, однако руки хватали только воздух. До сих пор ей не доводилось испытывать ничего, что причинило бы столько же боли: лучше б он потом убил ее, но только прежде дал рассыпаться на тысячу блаженных кусочков... Кеншин был рядом, он склонился, не прикасаясь к ней: - Хочешь большего, Каору? Она затрясла головой, не зная, какие слова способны выразить ее мольбу. Он усмехнулся, убрал волосы с ее лица, оставив кожу пылать огнем в месте, где ее коснулись его пальцы. - Тогда расскажи мне, что произошло. Скажи мне... - его лицо склонилось над ней. Не раздумывая, Каору замотала головой - последний всплеск остатков упрямства и гордости, тут же обернувшийся ураганом паники, когда Кеншин поднялся и направился к дверям. Каору приподнялась, упав на четвереньки, - тело не слушалось. Она потянулась, пытаясь коснуться его рукой: - Кеншин! - захлебнувшись в чувствах, крикнула она. – Не уходи! Кеншин медленно повернулся. До дверей оставались считанные дюймы. На едва видимом в сумраке лице ярко светились глаза - Каору даже показалось, будто они способны осветить комнату. - Зачем же мне оставаться, Каору? - спросил он, возвращаясь на пару шагов. Она уставилась на его обнаженную грудь, попыталась подползти к нему... Кеншин опустился на колени и приподнял ее лицо за подбородок. - Зачем мне оставаться, если ты не доверяешь мне даже настолько, чтобы рассказать о произошедшем между тобой и Сано? - Я... - губы не слушались, слова не находились. - Ты - что? - тихо спросил Кеншин, легонько лаская пальцами ее подбородок, и мысли Каору, и без того неясные, вовсе расползлись. - Я... я... вернись - я все скажу, только не уходи - умоляю! - она прильнула к его руке, заключив ее в ладони, будто самую большую драгоценность. Кеншин снова заулыбался. Наклонился, приблизился к ней - увидев триумфальный блеск его глаз, Каору окончательно потеряла голову. - Хорошо... - уронил он. - Ты расскажешь мне, когда мы закончим начатое... Каору отчаянно закивала – и через миг забыла себя: Кеншин снова накрыл ее своим телом и придавил к полу; прикосновения, губы, ласка - все, что ей сейчас было нужно, чтобы избавиться от рожденного им же безумия. Радость. Она осталась после того, как он высвободил их обоих из плена неудержимого желания. Радость от того, что она окончательно стала его. А он - ее. И вот - пришла эта чертова пора. Когда именно они очутились на футоне, Каору не помнила - она замерла в кольце его рук, в полной безопасности, в самом уютном месте на свете. Прижалась к его груди - и объятия стали крепче. Каору вздохнула: - Полагаю, пришло время все рассказать. Кеншин мягко рассмеялся и притянул ее к себе, не дозволяя отстраниться. Вторая рука нырнула в ее волосы. - Да, я тоже так полагаю, любимая, - в его голосе прозвучало явное веселье. - Мне так куда больше нравится... - пробормотала Каору, не сообразив, что говорит вслух. - Больше чего? - Что? - Что тебе нравится "куда больше", любимая? - Кеншин игриво перекатился, подмяв Каору под себя. - А... - Каору покраснела. - “Любимая”. Это куда лучше, чем, - она наморщила носик, - “Каору-доно”. - Правда? - он осыпал поцелуями ее лицо. - Правда-правда, - хихикнула она, отвечая. Однако Кеншин разорвал поцелуй до того, как он успел стать слишком страстным. - О нет, любимая, ты от меня так легко не отделаешься, - улыбнулся он. - Точно, - нахмурилась Каору, и Кеншин утвердительно кивнул. Его губы снова изогнулись в самой настоящей улыбке. Каору многострадально засопела. - Ладно, полагаю, я действительно все тебе скажу, - ее глаза блеснули. - Но только при одном условии, - глаза Кеншина опять чуть прищурились, блеснув янтарем, - похоже, он решил, что все начинается по новой. Каору с трудом подавила смешок: - Может, слезешь с меня? Ты тяжелый. Тень мгновенно ушла с его лица - фыркнув, он скатился с Каору, позволив ей перевести дух. Она прикинула, откуда начать свое повествование, дабы оно не выглядело совсем уж кошмарно... *** Каору рассказала ему все. Кеншин держал ее в объятиях, не перебивая, желая услышать историю целиком, - от самого начала до самого конца, хотя, несомненно, повествование причиняло ей определенную неловкость. Закончив, Каору не имела сил даже взглянуть на него - Кеншин сам поднял ее голову за подбородок, с трудом оттолкнув в сторону посторонние мысли, снова и снова заставлявшие его хотеть ее. - Каору, - хрипло спросил он, - это все? Умирая от стыда, она кивнула, изучая матрас, на котором они лежали. Она стесняется... Осознав это, Кеншин не смог удержать смешок: теперь взглянувшая на него Каору выглядела, скорее, сердитой, нежели смущенной. - Кеншин, что смешного?! - воскликнула она. - Каору... - он задыхался от смеха, - ты же на целый день отправила меня в ад только из-за стыда признаться, что напилась до потери памяти! Каору вспыхнула, но за румянцем Кеншин заметил улыбку: его Каору никогда не печалилась подолгу. Она мотнула головой, взметнув волосы: - Что значит - отправила в ад? Кеншин притянул ее ближе, его руки двигались по плечам, скользнули по гладкой коже. - Любимая... мысль, что Сано причинил тебе боль, использовал тебя, - она меня убивала. - Но ведь он не... Он заставил ее умолкнуть, быстро приложив палец к губам: - Я знаю, просто позволь мне закончить, - Каору в смятении умолкла. - И потом, видя его рядом с тобой, думая, что он делал с тобой это... - видел тебя, касался тебя... Я ревновал. - Ревновал? - недоверчиво переспросила Каору. Он тихо улыбнулся в ответ: - Да, вот так вот... - Кеншин потерся носом о ее нос, упиваясь новой близостью, родившейся между ними. - Безумно ревновал. - Ты не сердишься на меня? - Каору придвинулась поближе. - Нет, вот так вот, - тихо откликнулся он. - Я куда больше сержусь на Сано - за то, что он спрятал у тебя в комнате выпивку. Ты же просто оказалась слишком доверчивой по отношению к нашему приятелю. Сумасшедшему приятелю, - добавил он, восхищенный ее звонким смехом. - Значит, ты действительно ревновал? - тихо повторила Каору, будто продолжая не доверять его словам. - Да, - он воспользовался моментом, чтобы ущипнуть ее губами за ухо. В нем снова проснулось желание. Каору ахнула и опять засмеялась: - Надо же - получается, этот дурацкий план сработал. - Дурацкий? - шепот коснулся ее шеи, а руки снова пустились в странствие по ее обнаженному телу. - О нет, едва ли. Я бы назвал его коварным, вот так вот. - Коварным? - переспросила Каору, беря одну из его рук в свои ладони. - А я-то думала, что это просто дурацкий план, пошедший вкривь и вкось, - она перецеловала его пальцы, и прикосновение нежных и мягких губ заставило забыть обо всем, кроме нее. - Коварный, любимая, - коварный план, пошедший вкривь и вкось... - нежно покусывая кожу над ее ключицами, поправил Кеншин. Каору перестала целовать его руку, однако не выпустила: его свободная рука добралась, тем временем, до ее ног, а губы, обнаружив и как следует исследовав плечо, начали спускаться ниже. - Кеншин?.. - она спросила это как-то тихо. Слишком тихо, - отметил он. - Хм-м? - Откуда у тебя на руке кровь? Глаза его распахнулись, он замер. Боже. В нежных объятиях Каору он обо всем забыл. Он стрельнул взглядом на свою руку. Точно. Засохшая кровь. Много. Побледнев, Кеншин быстренько вернулся к словцу, часто выручавшего его в затруднительных ситуациях: - Оро? - У тебя на руке кровь, - отчеканила Каору. - Откуда? Кеншин не мог ничего придумать, все тело оцепенело вместе с мыслями: он просто помотал головой. А что он мог сказать? Что, неправильно все истолковав, чуть не прибил своего друга? Судя по устремленному на него взгляду Каору, у него начинались проблемы. - Каору-доно... - начал он, и даже для него самого голос прозвучал на редкость жалобно. - Кеншин, - перебила Каору, - у тебя на руке кровь Сано?! - он только кивнул. - Тогда скажи мне, Кеншин, - обманчиво сладким голосом начала Каору, и на этот раз мороз по спине пробежал у Кеншина, - как так случилось, что на твоей руке оказалось столько его крови, а? Яростно сверкая глазами, она схватила его за вторую руку - будь ситуация чуть иной, он бы сейчас наслаждался этими прикосновениями. - И эта рука тоже! У тебя все костяшки разбиты! Как это произошло?! Теперь пришел черед Кеншина мямлить и терять дар речи. Он ощутил, как кровь приливает к щекам - проявление накрывшей его волны вины. Впрочем, чтобы понять, что произошло, Каору слова были не нужны - от одной его реакции она побледнела, а глаза расширились. - Умоляю, Кеншин... - в отчаянии ахнула она, - скажи, что ты его не убил... - Ваш недостойный слуга никогда бы не убил своего друга, Каору-доно, - тихо ответствовал он, и Каору перевела дух: напряженность ее отпустила, и Кеншину в тот же миг тоже стало легче, заставив поразиться, насколько их чувства стали взаимосвязанными. Каору мягко улыбнулась: - Даже хотя ты считал, что Сано сделал со мной нечто ужасное, ты бы не убил его... - он помотал головой, и Каору нежно коснулась его лица, - и это хорошо... Ведь если ты когда-нибудь нарушишь свою клятву, я тебя прикончу. Он улыбнулся. Ни капли не сомневаюсь. Она зашевелилась рядом, и он замер от наслаждения, смакуя каждое ее почти невесомое прикосновение, - она стала для него богиней-целительницей, посланной для излечения, для того, чтобы снова собрать его воедино... Когда она отодвинулась, он недоуменно поднял взгляд - и недоумение только выросло, когда Каору кинула ему мятые-перемятые ги и хакама. - Одевайся, Кеншин, - ответила она на незаданный вопрос. - Оро? - Ты должен пойти и извиниться перед Сано за то, что едва не пришиб его безо всякой на то причины, - сладким голосом ответила Каору. Глядя на Каору, чья кожа сейчас будто светилась в вечернем свете, Кеншин категорически не желал никуда идти - даже извиняться перед лучшим другом; поднявшись, он двинулся к ней, положил руки на плечи, попытался потянуть к себе: - Любимая... - сладость в его голосе отнюдь не уступала оной в голосе Каору, - а до завтра это подождать не может? Воздух вокруг Каору заискрил, и Кеншин вздрогнул. Вот черт... - он понял, что его уловка провалилась. - Кеншин... - по слогам, о-о-очень многозначительно сказала Каору, выразительно сверкая глазами. - Да, Каору-доно? - проскрипел он, подняв смиренный взор. - Думаешь, можешь вести тут со мной беседы, пока наш друг валяется где-нибудь в канаве, полуживой?! - она хлопнула его по голове ги. - А ну, натягивай штаны, отправляйся искать Сано и извиняться! - Но... - Никаких но! - Каору пихнула его в сторону двери. - И пока не извинишься, что излупил друга в кровавую кашу, на глаза мне не показывайся! - Каору-доно... При этих словах в голову ему вслед за ги и хакама полетел и его верный сакабато. - Марш извиняться, Кеншин! Дверь в его комнату шумно задвинулась, и теперь до него доносились исключительно проклятья, несущиеся в адрес всех бестолковых мужчин. Кеншин быстро оделся, вздыхая и качая головой: он знал, что Каору не уступает в упрямстве ему самому, и отныне пылкая возлюбленная действительно не подпустит его к себе ни на шаг, пока не убедится, что он принес свои извинения. Кеншин содрогнулся. ЕСЛИ Сано их примет. Вина снова плеснула в груди. Надо же было так превратно все истолковать... С печальным вздохом Кеншин продел сакабато в петлю своих хакама и зашагал в сторону клиники, надеясь, что Сано примет его смиренные и искренние извинения за избиение - столь же бессмысленное, сколь и беспощадное.