Sentiment

Лань Сичень всегда уверял себя, что стойка на руках помогает сосредоточиться, но вместо этого он неожиданно для самого себя подходит к холодному источнику, размышляя. Прежде он не понимал ни отца, ни брата. Точнее, не понимал, как можно отважиться пожертвовать своим добрым именем, спасая любимого человека. Теперь он мог бы это понять. Не то чтобы это именно страстная любовь… Нет, по крайней мере, с его стороны это именно любовь. Он должен увидеться с дядюшкой. Лань Цижень даст ему правильный совет. Поможет вернуться на путь добродетели. Но сейчас дядюшка всё еще восстанавливает силы после нападения руки лютого мертвеца. И Лань Сичень сам велел адептам не говорить дядюшке, что Лань Ванцзи сбежал с возродившимся Старейшиной Илина. Так разве он может исповедаться дядюшке и тем самым взвалить на его плечи тяжелую ношу? Рука лютого мертвеца. Рука дагэ. В добродетельном человеке было столько гнева, что это заставило его восстать лютым мертвецом. И… думать о том, что к этому причастен Цзинь Гуанъяо, так ужасно, что Лань Сичень предпочел бы умереть, лишь бы не смотреть такой правде в лицо. Но он знает. Знал с той самой минуты, когда Цинь Су попыталась себя убить. А хуже всего, по взгляду Лань Ванцзи Лань Сичень понял, что тот догадывается о его мыслях и чувствах. Что-то здесь не так – с беспокойством думает Лань Сичень. Цинь Су не просто так пыталась покончить с собой, в этом нет сомнений. Но может быть. Может, не всё, чего он опасается, случилось на самом деле? А вдруг темное искусство так повлияло на молодого господина Вэя, что теперь ему нельзя доверять? А может, молодой господин Вэй хочет действовать во благо, но его кто-то ввел в заблуждение? В таком случае, ни Лань Сичень, ни Лань Ванцзи не ошиблись в тех, кого любят. А если всё подстроено? Если кто-то замыслил заговор против кланов Лань и Цзинь? Но что, если он сам пребывал в таком заблуждении, что не знал – один из его названых братьев убил другого? Беспорядочные, смешавшиеся мысли Лань Сиченя прерывает тихий звук шагов. Он медленно поднимается навстречу Лань Ванцзи. Брат похож на него, словно близнец, только глаза янтарно-золотые, этим он похож на мать. - Он скоро проснется, - говорит Лань Ванцзи, как всегда сдержанно и кратко. - Спасибо. Я скоро приду, - Лань Сичень нервно сглатывает. – Я уверен, ты хочешь первым поговорить с ним. Лань Ванцзи кивает. Так и есть, он так и говорил Лань Циженю тогда, годы назад, в пещере. Сердце Лань Ванцзи принадлежит молодому господину Вэю, и это никогда не изменится. «Я не осуждаю тебя, - думает Лань Сичень, глядя вслед брату. – Не осуждай и ты меня за то, что мое сердце принадлежит Цзинь Гуанъяо». * - Госпожа Цзинь, вам еще рано подниматься с постели! - Я уже устала от того, что все мне говорят, что я должна или не должна делать, - Цинь Су медленно идет в Цветущий сад, а лекарь следует за ней. - Вашего супруга нет дома… - Я знаю, он в Облачных глубинах, на совете о новой осаде Луаньцзан. Слуга мне сказал. Благодарю вас за заботу, - Цинь Су возвращается в дом и спешит в кабинет А-Яо. Она знает большинство мест, куда он идет, когда хочет побыть один. Голову Не Минцзюэ, наверное, уже забрали из сокровищницы; искать там нет смысла. А где А-Яо мог бы спрятать то письмо с угрозами? Он мог и сжечь письмо, но она в этом сомневается. Он не уничтожил бы вещь, способную навести на след. Он попробовал бы определить автора по почерку. Если бы автором была Бицао или кто-то еще из служанок матери, Цинь Су это поняла бы. Она хорошо разбиралась в каллиграфии и многое могла рассказать о человеке по почерку. Ей приходится проверить три тайника, прежде чем она находит письмо, написанное незнакомым ей неаккуратным, размашистым почерком. Этому неизвестному человеку хватило ума изменить почерк. «Ты женился на Цинь Су, на родной сестре. Ты убил своего сына, Цзинь Жусуна. Ты убил своего названого брата Чифэн-цзуня. Ты убил своего отца, Цзинь Гуаншаня…». Цинь Су с трудом держится на ногах. Убил и отца?.. «Ты расправился с кланом Тиншань Хэ. Ты защищал Сюэ Яна». Если честно, думает Цинь Су, последние два преступления Цзинь Гуанъяо совершил по приказу отца, а не по собственной воле. Или нет? Может ли она быть в чем-то уверена? Притом, в обществе заклинателей всем будет всё равно, приказывал ли Цзинь Гуаншань это сделать или нет – при прочих грехах… «У тебя есть семь дней на то, чтобы во всем признаться и покаяться, иначе об этом узнает весь свет – я располагаю неопровержимыми доказательствами». Цинь Су застывает на месте. Ее снова используют. Жусуна снова используют. Нет, за этим точно стоит не Старейшина Илина. Он всегда действовал по-другому – открыто, смело. Так, как тогда, когда поднимал мертвецов на Луаньцзан. Постойте… Цинь Су хмурится. Если в чем-то она и может посочувствовать Старейшине Илина, то это в том, как он погиб. Она даже не может посмотреть в бронзовое зеркало. Не может быть, чтобы Вэй Усянь повторил случившееся в прошлый раз. Цинь Су помнила, как Цзинь Гуанъяо дрожал, не желая рассказывать ей подробности. Но его отец рассказал. Как Старейшина Илина отчаянно боролся, пытаясь защитить Вэней, еще оставшихся в живых. Как их убивали одного за другим, и, когда погиб последний человек, Вэй Усянь без сил стремился прочь. Тогда глава клана Цзян поспешил за ним, и увидел, что Вэй Усянь уничтожил стигийскую печать. Все заклинатели думали, что погибнут, но Вэй Усянь сыграл три аккорда на флейте. Мертвецы напали на него, а он в отчаянии смеялся, когда они терзали его плоть. И он пошел бы на это снова? Зачем? Ради Не Минцзюэ, который убил стольких Вэней? Вряд ли. Нет, Старейшина Илина здесь ни при чем. А кто еще мог бы управлять лютыми мертвецами? Она знает ответ. Всегда знала. В западню попадут все, не так ли? А-Яо надеется, что автор письма погибнет. Ради этого он готов рискнуть жизнями всех остальных людей. Он даже готов выставить виновником Старейшину Илина, хотя прежде вместе с Цинь Су жалел его. А-Яо, как ты мог?! А ведь когда-то она полюбила его еще и за сочувствие к Вэй Усяню, за способность признать вину ордена Ланлин Цзинь…