Соленое солнце

Июнь 1944 год. Абруцци. Лекса всегда любила ночные вызовы. На войне, конечно, это было совсем иначе, нежели в мирное время, но даже теперь она и сама не всегда понимала, почему ей так нравилось вскакивать ночью, второпях набрасывать на себя одежду, хватать халат и бежать в темноте к медицинскому блоку, стряхивая остатки сна и чувствуя, что мир устаканивается и приходит в норму. Раз она жива, раз бежит туда, где кто-то нуждается в ее помощи, значит, все в порядке, значит, есть надежда, что когда-нибудь все будет хорошо. Только за работой Лекса ощущала себя по-настоящему живой. Там, среди хаоса, беды, разорванной человеческой плоти, страданий и криков, среди ужаса и мрака войны, она становилась самой собой, она могла сделать все, что угодно, это был ее modus operandi, ее Вселенная, и руки вдруг начинали действовать сами собой, сшивать, заживлять, соединять разъединенное, творить магию спасения, а все остальное в этом дурацком мире уходило на второй план и словно растворялось. Там, за операционным столом, Лекса летала, парила, возносилась в небеса, и, глядя, как человек, который ещё недавно умирал, корчась от боли, оживает, приходит в себя, становится не сгустком разорванных мышц и сухожилий, а обычным бледным раненым, обмотанным бинтами, она хотя бы ненадолго обретала покой. Солдаты, которых спасла Лекса, очень часто приходили к ней потом, благодарили за помощь или, едва очнувшись в палате, хватали за руку, останавливая, но она их даже не узнавала. Для нее был важен факт спасённой жизни, а не то, кем на самом деле был этот человек, чем он жил и как его звали. Обычно, когда во время обхода солдаты, недавно пришедшие в себя после операции, благодарили ее за спасение, она просто рассеянно кивала и шла дальше, не отвечая им ничего. Но была и ещё одна причина, по которой Лекса любила ночные вызовы. Она ненавидела спать. Во сне к ней приходило то, чего она так боялась, и если днём можно было отгородиться от страшных мыслей сотней разных мелких дел, то ночью, в тишине темной комнаты, Лекса уже никак не могла защититься от кошмаров, и они наваливались на нее всеми силами, не щадя и не оставляя никаких путей к отступлению. Самым ужасным было, что теперь с ней в комнате жила чертова Кларк Гриффин, и позволить увидеть себя такой — слабой, мечущейся по кровати, разбитой, иногда плачущей — Лекса никак не могла, поэтому она никогда не ложилась раньше Гриффин. Сделать это оказалось нетрудно: заснуть для Лексы всегда было проблемой, а Кларк спала крепким и спокойным сном всю ночь, и только когда Лекса удостоверилась, что Кларк не пробуждается от малейшего шороха (пару раз она специально вставала и роняла книгу, чтобы проверить крепость сна Гриффин), вот тогда Лекса стала спать более или менее спокойно. Хотя спать — это было громко сказано. Сон Лексы всегда был коротким, не более четырех часов, и перемежался пробуждениями через каждый час, когда она вскакивала, мокрая от пота, задыхаясь и ощупывая руками лицо, чтобы убедиться, что уже не спит, а потом долго и жадно пила воду, стоящую возле кровати в графине, приглаживала пышные, влажные на лбу и у висков волосы, и ложилась, с ужасом думая о том, что нужно засыпать и опять окунаться в тот же кошмар и переживать его снова и снова. Бывали ночи полегче, когда Лексе удавалось проспать подряд целых два часа и ни разу не проснуться, но в целом она уже привыкла к такому режиму, и потому в шесть утра, когда Кларк ещё сладко сопела на противоположной стороне комнаты в своей кровати, Торп уже была собрана, умыта, одета и готова к работе. Кларк же явно родилась совой, потому что по утрам ей было тяжело вставать, а вечером она, наоборот, ложилась всегда позже Лексы, и для Торп особым удовольствием оказалось будить в шесть утра заспанную девушку, напоминая ей о том, что пора на работу. Эту процедуру Лекса выполняла регулярно, потому что Кларк никак не могла проснуться сама и приходилось призывать на помощь всю мощь своего командного голоса. Услышав грозный тон Лексы, Кларк вскакивала, сонная, растерянная, с гнездом светлых легких волос на голове, щуря глаза на собранную, безупречно одетую и невозмутимую Александрию, смешно пугалась, искала по всей комнате свои брюки и рубашку, спешила под этим пронизывающим холодным взглядом, который Лекса не сводила с нее, временами поглядывая на часы. Ей доставляло удовольствие видеть Кларк такой смущенной, кусающей губы, торопящейся, и она повторяла эту процедуру каждое утро, когда Гриффин просыпала, а случалось это довольно часто. Однажды жаркой июньской ночью был воздушный налет, и Лексу, едва задремавшую, измученную кошмарами, разбудил звук воздушной сирены. Она тут же вскочила, радуясь передышке, мельком отметила бледное зарево за окном — на пирсе включили прожекторы — быстро натянула штаны, ботинки и рубашку, схватила халат и сумку с инструментами. Кларк продолжала мирно сопеть, хотя сирена разрывалась так громко, что у Лексы звенело в ушах. — Медсестра Гриффин, — Лекса подошла к кровати Кларк и весьма неделикатно потрясла ее за плечо. Кларк смешно чмокнула во сне, забормотала что-то, перевернулась, потягиваясь, но не проснулась. От ее движения одеяло сползло, открыв взору Лексы белую тонкую сорочку, в которой спала Кларк. И без того глубокий вырез сбился вниз, и Лекса увидела часть пышной груди Кларк, две сливочно-белые округлости с затвердевшими от холода сосками, отчётливо выделяющимися под тонкой тканью. — Кларк! — рявкнула Лекса, но Кларк только снова потянулась, подняв руки вверх, всем телом, как большая кошка, отчего сорочка сползла ещё ниже, и Лекса не выдержала. Схватив графин с водой, стоявший рядом на столике Кларк, она вылила его прямо на девушку, стараясь попасть на лицо, застывшее в блаженстве мирного крепкого сна. Почувствовав поток холодной воды, хлынувший на нее, Кларк захлебнулась, зафыркала, сев на кровати и судорожно протирая глаза, сорочка спереди промокла и прилипла к телу, ещё лучше обрисовав округлую высокую грудь и почти обнажив ее. Поняв, что она не ослепла и не тонет, Кларк с трудом разлепила мокрые ресницы, огляделась и увидела Лексу, стоящую над ней с графином в руках. — Что это было? — Завопила она раздражённо, забыв о своем страхе перед Торп. — Вы спятили? — Воздушная тревога! — Лекса почти швырнула графин на столик. — Через пять минут жду в операционной! Потом она развернулась на каблуках и ушла, оставив Кларк в недоумении смотреть ей вслед. Стоит ли говорить, что больше после этого будить Гриффин по утрам Лексе не приходилось. Сентябрь, 1944 год. Апеннины. Ничего не менялось. Скорчившись возле скалы, Кларк пыталась услышать, что происходит там, вдалеке, где шел бой, но улавливала все тот же однообразный стрекот пулемета и выстрелы бойцов Монти, звучавшие через равные промежутки времени. Казалось, что с начала боя прошло уже несколько часов, но, глянув на циферблат, Кларк поняла, что они ждут всего двадцать минут. Фрэнк, потревоженный неделикатным стаскиванием с повозки и последующим протаскиванием по камням, стонал уже почти в полный голос, и Кларк с отчаянием подумала, что если Монти с ребятами не отобьются, то они с Лексой останутся один на один с умирающим человеком, в горах, почти без еды, безоружные и растерянные. Что делать тогда? Она хотела спросить об этом Лексу, но не решилась. Лекса же сперва просто сидела, положив руку на лоб Фрэнка, словно пытаясь определить температуру, затем вообще встала, огляделась и начала ходить вокруг, будто бы осматриваясь и что-то ища. Место, где они расположились, было весьма хорошо защищено: большая скала размером с одноэтажный дом встала как бы на краю тропы, и за ней рос густой кустарник, в котором можно было укрыться. Сзади была гряда, по которой они пришли с отрядом, а спереди… Спереди шел бой, и Кларк не знала, жива ли Рейвен, но с каждой секундой подозревала худшее, потому что Рейвен не пришла, не пыталась убежать от боя, как сделали это они с Лексой, а это могло значить только одно… Она сдержала слезы, выступившие на глазах от этой мысли, и посмотрела на Лексу, которая остановилась рядом с Фрэнком и вопросительно смотрела на нее, словно собираясь что-то сказать. — Я пойду и посмотрю, что там, — Лекса кивнула на поворот тропы. — Нужно разведать обстановку. — Нет! — Не думая о том, что она делает, Кларк вскочила на ноги и вцепилась в руку Торп, как утопающий хватается за того, кто его спасает. Лекса изумлённо перевела взгляд на пальцы Гриффин, стиснувшие ее тонкое запястье. — Не уходите! Я не останусь одна, там бой, там стреляют, я не смогу без вас! Вам нельзя туда! Пожалуйста, не уходите! Она беспомощно нанизывала фразы одну на другую и видела, как невозмутимое лицо Лексы каменеет все больше, и понимала, что переходит границы, но ей было все равно. — Я не отпущу вас! Тонкие ноздри Лексы раздувались, словно от гнева, но Кларк не обращала на это внимания. Страх за Лексу, за себя, за Фрэнка, за всех них обуял ее, она ощущала, что сейчас потеряет сознание, а потому бормотала ещё какие-то слова и беспомощно сжимала в руке запястье Лексы. — Кларк, тебе надо успокоиться, — вдруг медленно произнесла Лекса голосом, в котором за сталью слышалось нечто вроде сочувствия. — Слышишь? Это не первый бой, в котором ты участвуешь, Кларк! Что за сопли? Ты военная медсестра! Ты должна выполнять приказ командира. Я твой командир сейчас, и ты останешься с раненым, а я пойду на разведку! Покраснев от смущения, Кларк замолчала, но руку Лексы не отпустила. Теперь они стояли совсем близко, и Кларк видела ясные глаза Лексы, в которых не было ни капли страха, видела ее гладкую кожу, ее розовые пухлые губы, покрытые маленькими морщинками. Голос Лексы рокотал глухо и успокаивающе. — Мне нужно оценить обстановку, Кларк, иначе я не пойму, как нам действовать дальше, понимаешь? А ты должна остаться здесь и приглядеть за Фрэнком! Это твой долг, Кларк! — Тебя убьют там, — Кларк и сама не заметила, как перешла на «ты». — Вдруг там что-то… Нужно ещё подождать! Пусть хотя бы стрелять перестанут! Лекса все также спокойно, тяжело и упорно смотрела на нее, но злости в ее взгляде не было. — Кларк, я должна это сделать, а ты должна меня отпустить. Мы теряем время. Я сейчас вернусь. Слышишь? Она говорила медленно, раздельно, словно успокаивая неразумного ребенка, и Кларк, наконец, выдохнула, пришла в себя, вспомнила, что под ногами у нее стонет раненый, и, всхлипнув в последний раз, кивнула: — Хорошо, я слышу. Я поняла. Простите… Прости… — Тогда отпусти мою руку, — мягко сказала Лекса, поднимая брови, и Кларк, покраснев, увидела, что все ещё сжимает пальцами запястье Лексы. — Прости, — она расцепила хватку и заметила красные следы, оставшиеся на коже Торп. Лекса даже не посмотрела на руку, только сунула ее в карман и слегка качнулась на носках. — Я сейчас приду, — Лекса успокаивающе кивнула, оправляя рубашку, и тут Фрэнк, лежащий у их ног, тихо произнес: — Капрал… Отведя глаза от Кларк, Лекса присела на корточки, глядя на его бледное лицо. Он умоляюще смотрел на нее запавшими, обведенными синеватыми кругами глазами. — Мы в глубокой заднице, да? — Прохрипел он, с трудом облизывая сухие губы. Кларк села рядом и вытерла пот с его лба. — Все будет хорошо, Фрэнк, — сказала она мягко и почти весело. — Мы выберемся, обещаю. Только сейчас она заметила, какие голубые у него глаза. Он посмотрел сначала на Кларк, потом на Лексу и положил руку на грудь, словно ему не хватало воздуха. — Не хочу умирать здесь, — прошептал он, и Кларк увидела, как из обоих его глаз по пыльным щекам катятся слезы. — Ты не умрёшь сегодня, — Лекса взяла свой китель, свернула его и подложила ему под голову. — Кларк, следи за ним. Я сейчас приду. — Лекса! — Забыв о субординации, Кларк выпалила это и вскочила на ноги. Называть Лексу по имени оказалось настолько естественно, что Кларк и сама была поражена. Словно они уже давно называли так друг друга, и не было никаких «капрал Торп» и «медсестра Гриффин». — Будь осторожна! Лекса несколько секунд молча смотрела на Кларк, потом коротко кивнула и, пригнувшись, исчезла за поворотом. — Не хочу умирать, — стонал Фрэнк, и Кларк, едва сдерживая слезы, опустилась рядом с ним на траву. — Попей воды, — она отстегнула флягу, висевшую на поясе и поднесла ее к губам Фрэнка, но он мотал головой, и вода пролилась мимо. — Не хочу… Не хочу, — повторял он. У Кларк потемнело в глазах от ужаса, охватившего все ее существо. Взрывы и выстрелы все также были слышны где-то впереди, а теперь туда ушла и Лекса, и Кларк боялась представить, что будет, если она не вернётся. За все месяцы службы в Италии, пережив воздушные налеты, бои в горах, десятки раз находясь под обстрелом, впервые она боялась настолько сильно, что этот страх, казалось, парализовал ее, в кончиках пальцев закололо, ледяные волны пробегали по всему телу. Где же Лекса? Ее нет уже несколько минут, но ведь ей бы хватило их, чтобы добежать до места боя и вернуться! А если ее убили? Кларк представила себе Лексу, лежащую на дороге с простреленной головой, ее аккуратную косу, испачканную в пыли, раскинутые в разные стороны руки, невидящие, застывшие в безмолвии зелёные глаза. Черт возьми, ещё столько не сказано, не сделано, столько противоречий осталось между ними, и она не успела узнать, кто же на самом деле Лекса Торп, о чем она думает, чего хочет, какие сны видит ночами! Она не успела спросить ее о сотнях разных вещей, а теперь ее убили, возможно, и Кларк никогда не узнает об этом, потому что и сама скоро умрет, когда немцы прорвут оборону отряда Монти, а потом убьют ее и Фрэнка, как только увидят. Забавно, с холодным равнодушным ужасом думала Кларк, я совсем не так представляла свою смерть. Не в этот прекрасный, жаркий итальянский день в горах, когда солнце светит, возвещая о жизни, когда где-то на ее родине, на пляжах Калифорнии, купаются люди, океан мягко бьёт в песок, а в вышине кричат чайки… Вокруг было так красиво, радостно, солнечно, травы пахли сильно и сочно, листва шелестела, но вот опять строчит пулемет, напоминая о неизбежной смерти, и вся красота тут же уходит куда-то, оставляя только страх и панику, липкие и жуткие, ещё больше оттеняющие всю прелесть этого утра и одновременно делающие их блеклыми и серыми. Кларк прислушалась. На несколько секунд все замолкло, выстрелы прекратились, а потом опять застучал пулемет и раздались взрывы гранат. Сколько же длится этот бесконечный бой? Разве Монти не приказал бы отступить, если бы они теряли силы и проигрывали? Фрэнк почти затих, и она посмотрела на его обескровленное лицо с закрытыми губами и синеватыми веками. Даже если им с Лексой удастся выбраться из этой переделки живыми, то что делать с ним? Судя по запаху от раны, у него началась гангрена, и выжить в горах Фрэнк никак не сможет, а тащить его на себе у них не хватит сил! Где же Лекса? Глядя на поворот тропы, за которым исчезла Торп, Кларк попыталась представить, что она появляется из-за скалы, вот такая, как обычно — хмурая, сосредоточенная, покрытая сероватой пылью, но живая, настоящая, в своей форме цвета хаки, в черных ботинках, и пусть она дальше ругает Кларк, пусть ненавидит ее, проклинает, унижает как хочет, только пусть будет здесь! Кларк даже представила себе, как она скажет, глянув на нее, слегка насмешливо, словно заранее готовясь к тому, что Кларк в ее отсутствие прокололась: — Ну, что тут у вас? И привычно сдвинет темные красивые брови, словно досадуя на нерасторопность Кларк. Но секунды шли, а Лексы все не было. Звуки разрывов и выстрелы раздавались теперь реже, но от этого не становилось легче. Кларк почувствовала, что теряет сознание от страха. Не в силах усидеть на месте, она поднялась и пошла туда, к скале, за которой исчезла Лекса, и, прижавшись к ней, осторожно выглянула. Перед ней предстал проход, довольно широкий, поросший по краю скал невысокими кустами. За ним дорога как будто обрывалась вниз, и в проёме виднелись другие скалы и рваные, словно обломанные вершины далёких гор. Дым и пыль слегка рассеялись, и Кларк видела голубое небо над долиной, к которой они шли до того, как немцы напали. Как она ни старалась, она не могла вспомнить, как они с Лексой тащили Фрэнка по этой дороге. Все это словно ушло куда-то, забылось, стало неважным. Только бы Лекса вернулась! А ещё был Фрэнк! Он опять стонал сзади, и она с невольной злостью оглянулась на него. Идти за Лексой или остаться здесь, сходя с ума от неизвестности, почти в одиночестве, с постоянно растущей болью в сердце? Если бы не Фрэнк! Он все равно почти мертвец, но он человек, и она не может его бросить! Если ее тоже убьют, то он останется совсем один и будет умирать в горах, не осознавая даже толком, где он, и никто не положит руку ему на лоб, никто не утешит в последний смертный час. Но она же только посмотрит, что там дальше, и тут же вернётся! Кларк мысленно попросила прощения у Фрэнка, стиснула зубы и, выскользнув из-за скалы, пошла вперёд, туда, откуда ещё раздавались звуки стрельбы. Едва она сделала несколько шагов, как совсем близко — ей даже показалось за следующим поворотом — что-то рвануло сильно и громко, и Кларк, по инерции пройдя ещё несколько шагов, испуганно остановилась, глядя вперёд, в проем между скалами, откуда медленно выползали густые серые клубы дыма. Вдруг что-то загрохотало сверху и справа, она подняла глаза и каким-то шестым чувством поняла, что начинается обвал. Гора здесь круто поднималась вверх, образуя нависающий над тропой пик, поросший кустами и травой, а выше, над ними, желтели полосы земли или камня — Кларк не знала, что именно это было. Она только увидела, как сверху на тропу катятся сперва маленькие, потом более крупные камни, а шум в ушах все нарастает, и вот уже первые из камней достигли земли, покатились по ней, останавливаясь, за ними последовали другие, сталкиваясь с первыми, все больше и больше, и тогда Кларк, все поняв, бросилась бежать назад, ощущая, как ветер раздувает рубашку на ее спине, как все ближе грохот, который, казалось, бежит за ней по пятам, а потом она споткнулась, упала, пропахав рукой землю, но даже не ощутив боли, вскочила и тут же побежала дальше, спасаясь от грохота, нарастающего, как гром после молнии, ускорилась, потому что то самое, огромное, почти настигло ее, а потом что-то стукнуло ее по голове, и Кларк потеряла сознание.