Принять неизбежное

Признавая реальность происходящего, Ральф думал, что ему станет легче – не стало. Наоборот, это рождало в нём необъяснимую злость – глухую, ищущую выхода и разрывающую голову на куски. Ральф был зол на себя – он воспользовался беспомощностью сходящего с ума подростка, который, как выяснилось после коротких расчетов, годится ему в сыновья. Но мало ему было воспользоваться Рексом, так он ещё и старательно делал вид, что ничего не происходит: дышал с ним одним воздухом, жил с ним под одной крышей, пересекался с ним в коридорах, общался с ним так, будто всё в порядке и совершенно ничего не произошло. Ральф злился на Стервятника, на его предложение забыть обо всём, как будто он заранее душит все попытки Ральфа взять ответственность за случившееся. Благородно до безумия, а оттого ещё больше раздражает. Они ведь оба знают, что не захоти Стервятник, той ночи, скорее всего, не было бы. Птица мог вонзить зубы глубже, чем он это сделал, и перегрызть Ральфу горло. Рекс за милую душу мог бы расцарапать ему глаза, а не спину – Ральф не держал его рук. Но он позволил Ральфу потерять контроль под влиянием алкоголя, (на который он, кстати, тоже злится), и поддался ему. Возможно, Стервятник хотел забыться, или в нём взыграли гормоны. Во всяком случае, такие инциденты на лекциях по подростковой психологии не рассматривались. Когда Ральф вспомнил об этом моменте своего обучения, он начал злиться и на лектора, который вместо того, чтобы рассказывать о ведущих видах деятельности и кризисах подростков, мог бы затронуть и эту тему. Она хотя бы могла пригодиться на практике. А следом за лектором Ральф проклял всю систему образования, а заодно и здравоохранения (потому что каким идиотам могло прийти в голову собирать неуравновешенных подростков с разной тяжести отклонениями в маленьком замкнутом пространстве). Может, здравоохранение и не при чём, а вот министерству труда стоило бы дать ему побольше отпускных дней, чтобы он успевал отдохнуть и расслабиться, во всех смыслах этого слова, так, чтобы на страшненьких, горбоносых, угловатых подростков и не думало вставать. После правительства Ральф начал злиться на Акулу. Он не очень чётко сформировал свои претензии, но ощущал желание ударить его тем огромным и крайне раздражающим огнетушителем, который висит в его кабинете. После директора Ральф начал злиться на своих коллег по несчастью, которые, вместо того, чтобы помочь, обсуждали новую учительницу литературы в женском крыле. Весь этот коктейль из злобы и раздражения бурлил в теле Ральфа не меньше двух месяцев, пока, наконец, не нашёл выход: однажды, заходя в Третью, он наступил в перегнившие останки бывшего растения. Ботинки были новые, настроение было плохое, желание любезничать со Стервятником отсутствовало вовсе. Как итог: Ральф взорвался. Он высказал Третьей всё, что думает об их группе «обдолбанных суицидальных готов» в целом, а потом перешёл на личности. На Стервятнике он охрип, махнул рукой и провожаемый ужасом и гробовым молчанием ушёл проверять Четвёртую, где тоже попытался устроить разнос, но потерпел поражение: Сфинкс и Слепой сумели его спровадить относительно малыми жертвами. Логи ещё долго носили историю этой истерики от комнаты к комнате, приукрашивая её, насколько позволяла фантазия. Конь говорил, что от Ральфа прошла взрывная волна, которая впечатала всех в стены; Лэри говорил, что Сфинксу пришлось угрожать Ральфу подселением к нему Табаки, в то время как Слепой держал нож у его горла. Табаки же, который был бы и не прочь погостить у Ральфа, сочинил балладу о стервятнике и росомахе, песню о несчастном одиноком волке и пару стихов о ситуации в целом. После того срыва, который в народе и на стенах окрестили «Пробуждением чёрной Мантикоры», Ральф немного успокоился. Гнев никуда не делся (его по прежнему раздражало и злило всё: от пятна от чашки на столе, до безмозглых воспитанников), но теперь он мог выйти через уже имеющуюся брешь в железобетонной броне Ральфа. Придираться к воспитанникам он стал больше вдвое, особенно к Третьей. Но, по сравнению с первым разом, это были сущие мелочи.

***

Стервятник же пытался подобраться к Ральфу всё то время, что тот замыкался в себе. И как только ему казалось, что у него получается, ужасающе прочная броня воспитателя обрастала ещё и шипами. Папа Птиц был тих, кроток и вежлив с ним, а Ральф, казалось, вовсе не против общения, но было заметно, как сжимаются его кулаки, как он отводит взгляд и старается поскорее закончить разговор. После таких изматывающих бесед в Гнездовище открывался филиал Ада и даже Конь не успевал сбегать, а Слону могли достаться поручения невыполнимые при его уровне развития. Стервятник не мог ничего поделать, он понимал, что Ральфу сложно принять случившееся, хотя и не видел в произошедшем ничего из ряда вон выходящего. Разве это не нормально, когда сердце, полное нежности, трепета и желания, пытается стать ближе настолько, насколько ему это позволят. Но позволяют до обидного мало… А тот единственный раз, когда Стервятник думал, что смог добиться хоть и плотской, но взаимности?.. Вожак Третьей мог дать ему ещё многое, то, чего так не хватало одинокому воспитателю, но его раз за разом отталкивали, а после ещё и прилюдно обвинили едва ли не во всех смертных грехах (в Третьей правда не удобряют цветы золой от сожженных человеческих тел… только животных)… это было больно. Действительно больно, и даже Тень не мог ему помочь, даже беспрестанно горящая огнём нога не могла заглушить боль разбитого сердца.