Красной нитью на запястье

на запястье замирают цифры. Виктор прячет их под рукавами рубашки, надевает перчатки и улыбается, почесывая Вика за ухом. он старается не думать о болезни. как и не думают другие люди, счастливые, з д о р о в ы е. Виктор очень и очень болен. его тело отсчитывает прикосновения к бледной коже, чтобы с остановкой счетчика остановить и маленькое сердце почтальона. что ж, тому так и быть, только вот прикасаться ни к кому и так не хочется. да и жить в городе, где мафия дышит в спину, где он сам молча лишь разносит странные посылки, попадаясь под прицел то самих «теневиков», то полиции, не хочется. глаза у Виктора потухшие и пустые, словно куколка. и оттого непривычно и странно, когда все вдруг немного меняется. когда его одинокая квартира сменяется на более просторную, пропахшую благовониями и в которой звенят чужие голоса. когда опускают пистолет, не выстрелив, когда вытаскивают из холодной камеры после и приводят в тепло. — тебе холодно что ли? — Фан кивает на перчатки, что все еще носит Виктор постоянно. во взгляде угадывается беспокойство. и тот молчит, не зная, что ответить. сказать, что за время здесь счетчик безжалостно отнимает у него потихоньку спасенную руками полицейского жизнь? Виктор не может. — тогда зачем они тебе здесь? лгать им больно. не говорить тоже., но сказать — словно сломать все, хрупкое, тонкое. Фан Уцзю шумный, Фан Уцзю не держит своих эмоций, он сам из себя воплощение искренности. того, во что сам Виктор уже почти не верил. в перчатках перебирать документы неудобно: листы из рук выскальзывают. и Виктор все же их снимает, обнажая тонкие пальцы с кривовато обрезанными ногтями. и их ловят чужие, прохладные чуть-чуть, гладят грубыми подушечками кожу, разворачивая ладонь, открывая внимательному взгляду счетчик. щелк. цифры сменяются изящным переходом ровно на единицу вниз. Виктор находит в себе силы поднять голову, глядя на Фана. на его лице нет удивления, скорее подтверждение своим же догадкам и злость. — почему ты не сказал? — с укоризной в тоне, с осуждением. Виктор привычно молчит, не знает, что сказать вновь. тяжело становится дышать, а разум как-то фокусируется на том, что прикосновение не заканчивается, рук от него не одергивают, как от прокаженного. напротив, пальцы скользят по бледной коже, на которой яркими пятнами родинки и веснушки цветут. Фан сам на руки почтальона натягивает перчатки вновь. и Виктор замечает, как тот становится аккуратнее, избегая случайных прикосновений кожа к коже. счетчик надолго замирает. проходит пара недель, за которые по редким, но ласковым объятиям Виктор начинает тосковать. — я сомневаюсь, что доживу до его обнуления, — честно и в лоб тихо-тихо, когда сам обнимает, голову задрав, чтобы заглянуть в чужое лицо. в золотых глазах то самое смирение и безразличие к собственной жизни, что и в одну из их первых встреч.

***

и все же цифры стремятся к нулю. медленно, неотвратимо, долго. их прикосновения долгие, когда можно в покое сидеть рядом, чувствуя чужое тепло, хоть часами. Виктор чувствует себя и правда счастливым в эти минуты. никто из них не говорит об этом, никто из них не говорит и о любви, к чему, когда все и так понятно. и единственное, о чем думает Виктор, когда счетчик на руке показывает жалкое двадцать, — что он не потратит это время зря.

***

— у меня осталась единица, — в какой-то вечер безэмоционально говорит Виктор, потирая озябшие ладони. они только что пришли с прогулки, плечи еще не забыли тяжесть чужого пальто, в которое привычно и не спрашивая разрешения кутают. — могу я… ему с одной стороны страшно. вот теперь и правда страшно, зная, что вот-вот исчезнешь. потеряешь навсегда возможность дышать, станешь одним из трупов, каких видел часто. мафия в их городе не дремлет. — могу я тебя поцеловать? Виктор смотрит долго и чуть устало на Фана. на его лице отчаяние и боль, и самому тяжело, потому что не хочется оставлять, Виктор многое бы отдал за то, чтобы быть нормальным. без счетчика. без цифр на коже. с чужих губ почти срывается болезненный стон. Фан понимает, что этого не изменить, не вернешь обратно все касания, не обманешь природу. полицейскому больно до безумия, когда он притягивает к себе почтальона, длинными пальцами плечи обхватывая. и — целует. в последний чертов раз, отчаянно, так, что у обоих легкие гореть начинают. щелк. и золотые глаза закрываются навсегда. по квартире разносится горестный вой Вика, смешивающийся с хриплым всхлипом. сдерживать злые слезы, пока руки прижимают к себе еще теплое тело, не выходит.