Платина и изумруды

«Out through the frozen haze of grey If constellations align More brutally sliced by lie than blade Three acts of cruel design Disconnect the dots And against all odds Still survive» © Poets Of The Fall — Labyrinth

      Реджина стояла посреди своего огромного дома, в котором когда-то даже была почти что счастлива, и нервно кусала губу. Все вещи были давно уже собраны, последние приготовления перед переходом в другой мир завершены, оставалось лишь уничтожить ловцы с таящимися в них воспоминаниями, и можно отправляться. Однако, Реджина медлила.       Она ощущала себя словно бы стоящей на краю пропасти и готовящейся шагнуть в ее манящую пустоту. За спиной оставалась другая жизнь, в чем-то сложная, в чем-то до безобразия простая, и впервые за семнадцать лет Реджина испытывала страх. Она устала от бесконечных дорог и бесцельного шатания по мирам и порталам, с каждым годом всё труднее было встречать зиму Излома и с надеждой разжигать в ночи свечи. И считать утраты. И вспоминать, отогнав сомнения в самые дальние закоулки памяти.       В такие ночи, пропитанные холодом и отчаянием, Реджине чудился Сириус. Она давно уже запретила себе вспоминать о Стае и грезить о том, что могло бы быть, но не сбылось, однако же призрак Сириуса, живущий в ее сердце, воздухом наполнявший легкие и кровью бежавший по венам, так просто уходить не желал. Королева или нет, Злая или Добрая, для него она была и останется его Джиной. Его Виксен.       Вот и сейчас Реджина всматривалась в золотившиеся воспоминаниями ловцы и видела их последний вечер с Сириусом, вечер накануне Битвы, когда они решили просто жить. Сумерничать у очага до рассвета. Пить чай с травами. Встречать полночь Излома, могущественную в своем хрупком волшебстве. Наслаждаться теплом. Надеяться. Тогда Реджина еще знала, что такое надежда.       Сириус смешивал в разных пропорциях волшебные травы: лаванду, полынь, корочку апельсина, обдавал кипятком листья мяты, ягоды земляники, растирал в ступке чабрец, пока Реджина колдовала над чаем. Ей всегда нравилось работать вместе с ним, они словно настраивались на невидимую волну, когда не было нужды вслух повторять свои мысли.        — Знаешь, мне будет этого не хватать, — сказал Сириус, подавая ей травы и наблюдая, как тонкой струйкой льется вода из чайника.        — Чего именно?        — Всего: дома, чая, Рождества, тебя. Где бы мы ни были, я всегда буду помнить наш чай.        — Это так по-дурацки, Сириус, — усмехнулась Реджина, оборачиваясь и балансируя чашками на подносе. — Открой дверь. Мы должны сейчас думать совсем о другом, у нас завтра Великая Битва.        — Битвы приходят и уходят, Джина, хоть через пять лет, хоть через десять. Мы не вспомним о них, когда утихнет наше безумие, но мы будем помнить моменты, в которые были счастливы. Моменты, когда нам было тепло, и когда мы умели верить.        — Почему ты так уверен, что мы проиграем?        — Потому что я пессимист, дорогая, а это значит, что я всегда или прав, или приятно удивлен, — улыбнулся Сириус, привлекая Реджину себе. — Вот потому я и хочу, чтобы наш последний вечер запомнился тебе таким: уютным, теплым, бесконечным. Что бы ни случилось, ни о чем не сожалей, Джина. Помни: оно у нас было, это счастье, пусть ненадолго, но было.       И Реджина помнила. Когда уже не оставалось сил двигаться дальше, когда рушились сотни возведенных ею и ею же забытых миров, когда хотелось выть, стоя на пепелище прошлого, она видела перед мысленным взором их последний вечер у камина, смахивала слезы и шла дальше. Где-то там, в переплетении жизней, магий и реальностей Сириус ждал ее возвращения.       Солнце золотило верхушки деревьев, выпавший еще с ночи снег искрился в предрассветной дымке, Реджина стояла перед Зеркалом и всматривалась в мутную поверхность, словно могла отыскать там тропу в другую жизнь.       Эмма тоже замерла посреди опустевшей кухни, безразлично оглядывая в миг лишившееся души помещение. Ей не было страшно делать шаг за Грань, она столько раз начинала с нуля, что ее можно было бы считать чемпионкой в этом виде спорта. На столешнице высились коробки с вещами, которые было жалко оставить здесь. Нет, Эмма не страдала излишней сентиментальностью, скорее наоборот: жизнь вечной скиталицы научила ее в рекордные сроки складывать жизнь в две картонные коробки и бежать вперед, без оглядки. Однако же, в этот вечер Эмма медлила.       Где-то в глубине комнат шебуршал чем-то Снейп, всё листал древние трактаты и черкал на обертке от картошки фри арифмантические уравнения. В математике Свон все равно ничего не смыслила, потому позволила Профессору развлекаться, как он того пожелает, а сама позорно бежала на кухню.       По всему дому висели зеркала и зеркальца. В ящиках скрывались ловцы, в которых Реджина когда-то давно научила ее скрывать воспоминания. Эмма перебирала яркие нити, пропускала меж пальцев бусины, спутывала и распутывала узелки, не решаясь расстаться с этим последним подарком прошлого.       Северус подошел сзади и заглянул через плечо.        — Вы всегда можете взять эти амулеты с собой, в них достаточно магии, чтобы не сгореть при переходе.        — Могу, но зачем? Я никогда не обладала привычкой цепляться за прошлое. В нем нет ничего такого, что мне хотелось бы сохранить.        — И все же, вы стоите посреди кухни, в пустом доме, с открытыми окнами, и медлите отчего-то. Вместо того, чтобы встречать Излом, пить чай и греться у камина. А завтра, между прочим, нас ждет день без конца, который неизвестно чем и где закончится.        — Меня всегда восхищала ваша способность выражаться трехэтажными предложениями, — усмехнулась Эмма. — Почему вы не с Реджиной? Я думала, вы до утра будете перепроверять заклинания и уравнения.        — У Реджины свои счеты с прошлым, и меньше всего ей бы хотелось сейчас видеть нас с вами. Она прощается с жизнью, которой не просила. А вы, что же?        — Я тоже не просила об этой жизни, Северус. Мне нравилось колесить по Штатам, нравилось искать себе приключения и флиртовать с проезжими дальнобойщиками.        — Вы шли вперед, не оглядываясь? — добавил Снейп, призвав из коробок уже упакованный туда глиняный чайник и стал смешивать в нем различные травы.        — Когда ни к чему не привязываешься, то и отпускать тоже нечего.        — А как же счастье?       Эмма по-кошачьи фыркнула и уселась за стол:        — Профессор, не смешите: где мы и где счастье?        — Не скажите, Эмма, порой для счастья мне хватало бокала виски, хорошей книги, урока Зельеварения, что обошелся без инцидентов, и Круциатуса от Волдеморта, который в этот конкретный вечер не задел мне ничего жизненно важного.        — У вас весьма извращенное понимание счастья, — проворчала Эмма, принимая из его рук чашку чая.        — И это делает нас похожими, вы не находите? — изогнул губы в кривой ухмылке Снейп. — Скольких вы водили за нос? К вам сам Темный прислушивается! Иногда. Очень редко. Но прислушивается же! Мне бы такого союзника как вы, и Великую Битву можно было бы выиграть практически без потерь. Вы идете вперед, Эмма, и это отличает вас от других.        — Но сейчас я медлю, словно боюсь чего-то, — пожаловалась, наконец, Эмма.        — Вы боитесь, что в новой жизни, в той самой, где живут Реджина и Сириус Блэк, а еще те странные истории из моего мира, вам не будет места.        — Я никогда ни к кому не привязывалась! — горячо возразила Эмма. Снейп только изогнул бровь:        — До недавнего времени, правда?        — Я не хочу больше никого терять, Северус. Оказалось, это больно, — прошептала Эмма, уткнув нос в чашку. Снейп пересел ближе.        — Вы боитесь потому, что позволили себе право на счастье. У вас здесь была семья, родители, хоть вы и считаете, что им всегда было на вас наплевать. У вас был сын, который ушел искать собственную сказку. У вас был муж, который отдал жизнь за несуществующие идеалы и ради вашего спасения.        — Почти муж…        — Это все придирки, Эмма, вы считаете, что недостойны счастья, потому что не сумели его спасти. Его и еще многих, косвенно погибших по вашей вине.        — Начнете читать мне морали?        — Нет, — покачал головой Северус. — Прошлого не изменишь. Во всяком случае, такого, в котором не были замешаны перемещения во времени.        — А вы бы хотели всё изменить?        — Спасти Лили? Не убивать Альбуса? Сохранить собственную мать? Хотел бы, но я бы не пил с вами сейчас чай на кухне, если бы мне это удалось.        — Откуда этот фатализм, Северус? Как вы собрались менять мир с такой покорностью судьбе?        — А зачем? Там будет Блэк, судя по рассказам Реджины, у него неплохо это получалось без чьей-либо помощи.        — Да вы тоже боитесь! — прозрела вдруг Эмма, расплескав чай. — Боитесь чужой жизни, боитесь увидеть Истинную любовь Реджины и Сириуса. Боитесь нового мира!        — Туше, Эмма. Не боятся только дураки и мертвые. А мы с вами все еще живы.

      А с рассветом троица еще не друзей, но уже союзников переступила через грань Зеркала Еиналеж и отправилась навстречу новой жизни.