Мой маленький замок

      Яркими переливистыми полосами поблëскивала лоснящаяся чëрная шерсть на прогнувшейся спинке пухленькой кошки, довольно переваливавшейся на мягкий бок, заставляя пушистую шкурку неминуемо топорщиться под избыточным весом вальяжного животного. Хитрая сытая морда словно дразнилась, прищуренно поглядывая глазами-изумрудами на моë скучающее выражение лица, расслабленно взъерошилась, скидывая мелкие листочки и тонкие травинки, медленно вылизываелась. Вальяжная скотина. Боже, каким же я становлюсь раздражительным, когда приходится ограничивать себя — я кошку умудрился в чëм-то обвинять, это ли не крайне диковинно? Наглый двухцветный ком счастья понимал, что юный хозяин не может покинуть свой порой зловеще огромный дом и теперь злорадствовал, переминая маленькими лапами уличный мусор по жëсткому ворсистому ковру, отгибавшемуся с краю из-за лëгких махинаций заурчавшей кошки.       Мама долго и, как всегда, чопорно отчитывала за неподобающее поведение; судя по всему, Чую она не заметила, а жаль, была бы устранена единственная волновавшая меня угроза. А ведь правда, если я всë рассказал бы родителям, то опасаться мне точно было бы нечего. Как простому подростку удастся обойти первоклассную охрану, выставленную бы возле моей комнаты? Или Накахара не обычный подросток? Хоть он и провернул всë довольно ловко в тëмном тоннеле, но в действиях этого парня чувствовалась явная неуверенность и некий страх, тщательно скрытый под напускным, кажущимся расслабленным, нахальством, под раздражавшим «Куколка».       Ленивые прозрачные росинки неспешно перетекали в небольшие лужицы на окне, собирались в сырых промозглых углах, испуганно загораясь, когда робкие утренние лучики трепетно лизали их покатые голубо-синие спины. Провëл вспотевшей ладонью по осевшей мокроте, покачивал рукой над исцарапанной поверхностью письменного стола, поменял положение затëкших ног, удобнее усаживаясь на деревянный предмет мебели, тихо скрипевший и предназначенный явно не для таких трюков. Холодная капелька, пропорционально вырастая, накапливалась на кончиках замëрзших пальцев, оставив зябкие сырые следы на выставленной вперëд руке, она звонко грохнулась с дрогнувшей конечности.       Любопытная толстая двухцветка неожиданно вëртко забралась на занятую гладкую столешницу, принюхивавшись к оставленным на ней разводам, она юрко слизала утреннюю росу, после чего подняла пушистую мордочку вверх, ещë и обслюнявила мои слегка согнутые пальцы. — Как не аристократично, Барбара.       Отняв ладонь от фыркнувшего животного, облокотился на обе руки, заводя их за спину, зорко вгляделся в мутное запотевшее окно, неудобно поворачивая русую голову так, что приходилось еë немного наклонить, чтобы увидеть что-то за стеклом.       Шëлк грациозного тëмно-синего платья струился как порывистый ночной воздух, терпко волочившийся по бархатно-фиолетовым танцовщицам-лилиям; золотистая вышивка на широких, свисавших почти до колена, рукавах, гуляла и на расписанном какими-то пышными цветами подоле; эти тонкие сверкавшие лучики сладко манили пойти вслед за ворожившей дамой, игриво подкидывавшей широкий пояс, чтобы он не мешал переставлять изящные ноги в вороно-чëрных лаковых балетках. Мама всегда неотразима; но величавая женщина никогда не была чересчур расфуфыренной, она просто часто меняла гордые наряды, как и положено любой аристократке. Я еë сын, а сыновья таких изящных дам должны выглядеть соответствующе, поэтому мой гардероб подзавязку забит нескончаемым количеством одежды, больше половины из которой я носил от силы по разу. Я предпочитал что-то простое, неброское; маме это не нравилось, так же, как и то, что я ношу одни и те же вещи множество и множество раз, стирая их практически до дыр. Расточительная женщина. Не хочу сегодня с ней как-то пересекаться. После вчерашнего, если она меня увидит, то будет долго наблюдать, что я делаю, куда иду и не хочу ли снова порыскать в грязи и марких кустах.       Ехидная двухцветная пухляшка шаловливо махнула пушистым хвостом, развалившись на гладкой поверхности невысокого деревянного стола; перевернулась на мягкий живот, умилительно свешивая пока что чистые передние лапы с края письменной мебели, после чего оттолкнулась задними, противно царапая тëмное дерево; грузно приземлилась на бежевый ковëр; прытко переваливаясь, покинула сырую комнату.       Старые туннели совсем непригодны для сна. Крепко закимарив, я почти сразу напуганно подскачил, ощущая странное удушье — привычная лазейка вдруг стала будто абсолютно герметичной, никогда не знакомой и почему-то жуткой: из неровных дыр за чудным габиленом плавно врывались две тонких синеватых струйки тихого лунного света. Они словно звенели в тягучем воздухе, негромко переливаясь и иногда взмывая, шаловливо встречались с чем-то за стеной, трудно преодоливая неизвестное препятствие, обеспокоенно мельтешившее туда-сюда по торопливо черневшему коридору.       Вход в это место настолько просто найти, что я очень удивлëн, как меня ещë не погнали отсюда жëсткими мëтлами случайные слуги. Даже представлять это зрелище больно.       Утро пришло совсем лениво и неспешно, словно боялось обжечь тëмный мутный горизонт, иногда сливавшийся с синеватыми в ранних сумерках изумрудными гребнями. Приложив немного гудящую голову к холодной стене узковатого лаза, я далеко не приятно чувствую, как тупая боль и жгучая усталость колкой волной прокатываются по вспотевшим вискам, после чего перебираются к кудрявому затылку.       Осторожных крадущихся шагов не слышно — можно выбираться из нового укрытия.       Нащупываю рельефный стык на каменной перегородке, с усилием толкаю часть ледяной ограды до того момента, пока она сама резко не поворачивается, громко щëлкая и перенося меня на другую сторону загребущим шершавым ребром.       Яркая лучистая рябь гуляет по драгоценно-изумрудным кронам тучно сгрудившихся деревьев, их колыхающиеся ветки отбивают рваную дробь по горячему цветастому мареву и будто совсем близким к раскалëнной земле бородатым облакам. Закручиваясь в тëмно-зелëные вихри, листья прозрачными лапищами слабо оббирал лëгкий игривый ветерок, сероватым буйным воришкой, крадущим жаркие шапки аккуратных вязов и высоких клëнов.

Льëтся солнце в желобе шапочек вербы; Ветви вяза, словно огромные серпы, Рассекают желтеющим лезвием свод; Зарываясь, ползают мыши в гулах пустот.

      Размахивая чëрным пушистым хвостом, ко мне несëтся милая пухлая кошечка; громко шипя и враждебно фыркая, двухцветка вцепляется маленькими острыми коготками в мою ногу, заставляя издавать те же звуки, что и она, в попытках сбросить агрессивное животное с исцарапанной конечности.       Шум борьбы с нахальным животным привлечëт любого проходядего недалеко от коридора с габиленами — любопытно моргая, заинтересованный шатен спокойно наблюдает, как его нового знакомого терзает прыткое чëрно-белое животное, но, заметив раздражëнный взгляд серовато-голубых глаз, он нервно торопится помочь. Тëмная грязная вещица на мне грубо рвëтся, когда Дазай тянет разъярëнную двухцветку на себя, а я придерживаю теперь уже испорченную длинноватую штанину, свисающую раскуроченными обрывками с повреждëнной икры. — Чего это она такая агрессивная? — Чувствует, что ты бедный.       Бегло бросаю недовольный взгляд на неизменившегося в лице шатена, терпеливо вздыхая, запускаю пальцы в курчавые волосы, не скрытые сегодня шляпой — запутавшись в краденных перинах, поношенный головной убор так и остался где-то на неудобной лежанке. Да я и сам могу сделать вывод, что их кошка наверняка просто очень пуглива и сама по себе агрессивна особенно ко всему новому как и любой «уважающий себя аристократ», тьфу ты; предвзятости мне уж точно не занимать, но я правда постараюсь запихать еë куда подальше, потому что это, как по мне, очень и очень неправильно, хотя и велик соблазн высказать, возможно, в единственный раз, что я об этих господа думаю... — Барбара? — Барбара. — Кто имя давал? — Вовлечëнно-добродушно улыбаюсь, наблюдая, как карие глаза по-детски и как-то наивно блестят сладкими медовыми всполохами, — вот и попряталась вся предвзятость — пока бледные губы странно поджаты, хотя я уверен, что они давно должны были счастливо дрогнуть. С ним так мало беседуют? Не видел, чтобы он с кем-то общался или куда-то ездил. Этому ребëнку невероятно одиноко в большом замке. — Папа. — Осаму выпускает из худых ладоней успокоившееся животное, оно тут же благодарно фыркнуло и, зашипев в мою сторону, сначала неуклюже боком, а потом уже гордо, по-царски, ушло дальше по коридору, в сторону закрытого зала. — А маме нравится имя? — — Мама выбирала кошку.       Сладко потянувшись, чувствую снова нахлынувшую усталость, долго поглядев из-под приоткрытых век на повернувшегося в сторону своей просторной комнаты Осаму, неторопливо шагаю к нему, снова как-то по-братски водружаю затëкшую после сна руку на дëрнувшееся от неожиданности плечо собравшегося удалиться в свои недалëкие покои Дазая. — Куколка пустит к себе поспать утомившегося друга? — Ты угрожал мне кинжалом пару дней назад. — Но это же не помешало тебе выручить драгоценного знакомого из беды и расслабленно поболтать с ним о чудном питомце? — Получилось несколько ехидно, но замученность так и сквозила в каждом ленно сказанном слове.       Почему? Почему я так непринуждëнно общался с ним? Куда подевались настороженность и мнительность, обязательно приходившие вместе с наглым обладателем жаркого осеннего пожара ярких, запоминающихся волос-листьев, небрежно спадавших на плечи? Его странная заинтересованность должна взволновывать меня ещë больше, а не внезапно расслаблять.       Пока я озадаченно думал, отведя на миг помутневший взгляд куда-то в сторону, незваный гость неторопливо и прихрамывая продвигался к моей оставшейся открытой комнате, когда тихий топот ног стих, я, затяжно смотря в след странному знакомому, подозрительно прищурился, словно ожидающе вглядывался в чарующий полумрак длинного коридора — деревянные окна плотно завешанны, только шаловливые солнечные зайчики рыжеватыми полосками прыгали сквозь аккуратные края плотной, тëмной и тяжëлой ткани. Яркие озорники прытко перебегали по ладоням, взбираясь до воротника ажурной сорочки и юрко растворяясь в спëртой затхлости сероватыми пылинками, плавно сбегавшими по воздушным невидимым ступенькам.       Заинтересованный Накахара сидел с явно наигранным умным видом на моей уже убранной кровати, листал новые страницы гладкой синей книги. Осторожный шелест был слишком частым для такого большого количества слов и предложений, а хитрые голубые глаза неумело резко бегали по хорошо пропечатанному тексту. Но лëгкую усмешку вызывало кое-что другое. — Ты не умеешь читать, верно? — Как догадался? — Во-первых, ты держишь книгу вверх ногами.       Спешно перевернув предмет разговора, весело заулыбавшийся Чуя провëл шершавыми пальцами по названию на твëрдой обложке, быстро глянув на меня, а потом заметно пристыженно на чëрные буквы, рыжий продолжал держать острые уголки тонких губ приподнятыми. — Что здесь написано? — Незваный гость приподнял небольшую книгу так, чтобы мне было удобнее разглядеть золотистый блеск названия, переливами светившимся в красивых завитках изящного шрифта. — Три мушкетëра. — И как тебе книга? — Я ещë не дочитал, а ты выронил закладку из нужного места в романе. — Ой, прости. — Жмуря один глаз, довольный Накахара ехидно усмехается, будто специально убрал шëлковую полоску с последнего прочитанного мной разворота, снова сладко потянувшись, он звучно захлопнул книгу, после чего завалился на бок, в сторону мягкой перьевой подушки, оставив длинный роман между закрывшими его свежие страницы вспотевшими ладонями.       Под скоро начавшиеся сопения скоро обретëного друга, комната словно снова окрасилась от чужого присутствия в уютный жëлто-оранжевый, заставлявший расплываться такое же цветное пятно где-то внутри, трепетно гревшее и чудаковато подбадривавшее своим тëплыми щекотно шевелившимися ножками. ______

Рыжий хвост промелькал вдоль лощины; Забрезжала седыми огнями трава. Переливы блестящих мехов у низины Заглушает порывами ель, синева.

      Ночной воздух мягким инеем оседал на нагретой ушедшим закатом коже, пробираясь под кружевные манжеты нешироких рукавов нарядной сорочки, словно чëрная пятнистая мышь, рыскавшая по цветочной долине и снова устало вернувшаяся в свою небольшую норку у подножья низенького холмика на самой окраине душистого места.       Мелкие фиолетовые иберисы в отставленной на второе окно узористой вазе сонно закрылись, синеватой дымкой расплываясь в шуршавшей листочками на разросшемся стебле мгле; цветочные головы покорно склонены, полностью теряясь в смешивавшей все цвета темноте, но слабый лоск, прятавшийся в нежном куполе лепестков, чарующе поблëскивал, пробиваясь сквозь тëмного поглотителя будто маленький светящийся рыцарь.       Я сидел на мастерски выточенном деревянном стуле, мерно покачивая лежавшей на его спинке кистью — дневной гость всë ещë трепетно спал, забавно приоткрыв рот и обняв гладкую толстую книгу, его ноги были удобно согнуты в коленях и, то и дело теснее подгибая их к животу, утомившийся друг что-то мыкал во сне, время от времени крепче прижимал роман к груди. Не трудно догадаться, что умаившийся Чуя отсыпался за несколько дней, будучи настороже что в ложе на улице, что внутри лаза возле моей комнаты.       Пристально разглядывая лицо своего неудавшегося убийцы, между делом подметил, что внешность этого коварного воришки очень симпатична, парнишку приодеть и он любому знатного вассала по соблазнëнным дамам обскочет. Чего уж там говорить, Чуя — красавец, чëрт возьми. Сколько же девушек к нему липло, завидно представить.       Поддаваясь какому-то странному порыву, я робко дотронулся до слипшегося хвостика, перевязанного распускавшейся платьем из тëмных ниток лентой, почти боязливо провëл самыми кончиками подушечек пальцев по выпирающим позвонкам на, чувствую, крепкой спине вздрогнувшего, но не проснувшегося от моих действий, Накахары.       Везëт или же повезëт его возлюбленной. Даже для меня он привлекателен, хотя я — парень.       Крупные собаки в псарне жалобно завывали и шугливо прогнали своим лаем постепенно желтевшие с пышных боков облака; слабо царапая крепкие стенки уютного укрытия, недовольные животные были чем-то взволнованы, взбудоражены — может, кто-то из прислуги решил опрометчиво прогуляться в холодной тиши спящего замка? Собаки шумные и папе это сильно не понравится.       Быстрыми шагами скакало спешащее время, пока я чутко вслушивался в надоедливый стрекот неугомонных мошек, растерянное уханье лесных сов, по ошибке залетавших на огромную территорию каменного дома на стыке редкой чащи и цветочного поля.       Постепенно расцветавший рассвет, ранними каплями лившийся сквозь каштановые листья тëплым светом, напоминал о скором приходе вечно угрюмой по утрам матери; не то чтобы эта властная женщина была когда-то взволнованно радостной, но в это время она выглядела куда более усталой и рассерженной, даже, временами, устрашающей. Острый взгляд карих глаз цепко и точно прослеживал за торопливой подготовкой сына к очередному приходу бойкого учителя, успевавшего при визите и отбытию дважды получить цветным веером по светлой вихристой голове за настойчивые заигрывания с прелестной гордой дамой. Мама всегда кокетство улыбалась при ударе изящной вещицей, густо облетавшей переливавшимся пухом со сверкавшей сероватой поволокой. Бьюсь об заклад, они проводят наедине лихие вечерки с фужерами и страстным порочным десертом и отец об этом знает, но не собирается замечать из-под пелены грандиозных сладких приëмов чëтко раз в месяц, где и сам непрочь пощеголять перед скромными девицами, чопорно оправлявшими пышные подолы блиставших платьев с объëмными рюшами. Ему так удобно.       Я часто находил рябившие блëстки с вычурных нарядов наглых красавиц на ворсистом ковре и мягкой кровати в своей комнате, чувствовал стыдный уходивший жар на явно хмельно поправленных простынях. Гадко, как же гадко возвращаться в собственные покои после опьянëнно весëлых пиршеств. Мать всегда неоднозначно смотрела в мою сторону после разглядываний костюмного мусора в комнате; она думала, что я водил молоденьких дам к себе и часто задавала вопросы про женитьбу. Никогда не хотел вмешиваться в их отношения — не возражал и не отвечал; папа хитро и очень подло постарался. Мама, женщина умная и догадливая, уверен, она знает об изменах отца, но ей тоже так удобно.       Я резко встряхнул спавшего вторженца за плечо, заставляя его неохотно разлепить сонные глаза, дëрнул ленно развалившегося гостя ещë раз, получая недовольные мычания на свои действия; грубо отбирая тëплое одеяло, получал ярую притензию в полуспящем взгляде сладко потянувшегося Накахары. — Куколка тоже устал? — Чуя заторможенно похлопал по узористой простыне рядом с собой, тем самым с усмешкой приглашая улечься с ним — я, красноречиво приподнимая одну бровь, отошëл с отобранным покрывалом на шаг назад, посматривал то на уже упавшую на перьевую подушку ладонь, то на довольное лицо ночного гостя, мягко расплывавшееся в ранне-утренеей темени. — Шучу, сегодня без соблазнений. — коротко подмигнув, рыжий сел на мягкой кровати, боком ко мне; повернул курчавую голову в сторону так, чтобы заглянуть в отведëнные в задумчивости мои блескуче-медные глаза, улыбнулся ещë шире и паскуднее, чем до этого. — Уже витаешь в неоднозначных фантазиях? Я всегда знал, что хорош, но неужто ты так скоро готов ко всему? — На последнем слове неудавшийся убийца ухмыльнулся намного самодовольнее — как бы морда твоя наглая не треснула, нахальный подлец, навыдумывавший всякого разного в своей дурной бошке. Как говориться, лучшая защита — нападение. — Самовлюблëнный болван хочет это проверить? — Улыбнувшись так же широко и обольстительно, я расслабленно подошëл ближе к измятой койке, забрался на самый край, пока нахмурившийся соблазнитель полу-ошарашенно, полу-неуверенно отполз к самой стене, вжавшись в неë и явно не ожидав такой подставы. — Ты чего? Я же не серьëзно. Осаму? — судорожно позвав, Чуя зажмурился, когда наши носы находились слишком близко, без всей излюбленной спесивости он уложил напряжëнные ладони на выпирающие тазовые косточки, пока же я ухватился за верхние части крепких на ощупь рук. Закусывая бледную губу, взволнованно, почти испуганно осознал, что совсем не против не останавливать свою маленькую игру, но, встрехнув кудрявой головой, убрал юркие ладони от скованных неожиданностью рук Накахары, щëлкнул всë ещë удивлëнно ожидавшего поцелуя воришку по лбу, и, тяжко выдохнув, наблюдал за словно разочарованным Чуей. А может и вовсе не словно, кто его знает?       Я неспешно направился к распахнутому окну, почувствовал сладковатый холодок, тянувшийся по раскидистому цветастому саду тонким неуловимым шлейфом, неудивлëнно услышал, как рыжий настороженно тихо удалился из окутанных пахучей прохладой покоев.       Рыжевшее у самых краëв фиалкового свода сонно-лазурное небо напоминало бескрайнее поле росшей беспросветным ковром лаванды; нежно сырная луна словно купалась в крепком тëмном чае, неуклюже разлитом чернявой проказницей-ночью.       Устало зевнув, я щëлкнул отвисшей челюстью, неуверенно обернулся, разглядывая измятое одеяло, оставленное мной рядом с Накахарой во время страшно смущавшей забавы и напряжëнно откинутое на другую часть постели провокатором при осторожном уходе. Я, спокойно преодолев расстояние от деревянного окна до мягкой постели, машинально резво разгладил скомканную по краям простыню, непроизвольно собирая на аж трепетно дрогнувшие ладони некий душный пар лëгкого тепла Чуиного тела, неудивлëнно принюхавшись, точно оправдад свою несложную, совсем очевидную догадку — рыжий пахнет вольной улицей и будоражущим, почти пламенно обжигавшим комфортом. Он уже был здесь, ничего не мешало ему не спрашивать моего разрешения на размещение, а его гордая напускная наглость просто бы поставила меня перед фактом, что сегодня ночью я спать не буду.       Я утомлëнно устроился в своей кровати, рассматривая крошечных светлячков, влетевших в открытое деревянное окно и круживших над расписной вазой с покачивавшимися иберисами; они пугливо прятались в незакрывшихся зеленоватых серединках и между прожилистых лепесточков. Жаркий душок бывшего чужого присутствия скатывался по худым рëбрам и выпирающим позвонкам, жгучими каплями стекал по худым бëдрам навязчивыми мурашками, тëплые струи, попадая и к плоскому животу, вызывали тяжëлый трепещущий гул внутри. Тревожно повертевшись, я наткнулся мягким боком на больно впившийся уголок брошенной книги, после чего заслышал громкие копошения и приглушëнные ругательства за стеной; заинтересованно приложив ухо к ледяной каменной перегородке, долгое время не мог ничего разобрать, пока не услышал злое кошачье шипение, последовавшее после звука разлитой жидкости и звонкого удара какой-то тары о старый пол. — Пушистая засранка! Я не для тебя и твоей паскудной задницы пугливо бурлящую и плюющуюся жижу черпал! Вот и кто будет всë это отсюда убирать? Вот не себе не людям, ей богу... Неужто так сильно не нравится, что я бедный? — а последнее он сказал с явной усмешкой; что ж, очень приятно, когда твои шутки считают забавными и начинают самовольно использовать.       Я глупо улыбнулся, представляя сердитое лицо голубоглазого, отчитывающего провинившееся шкодливое животное; чувственным ручейком пробежал разочарованный вздох кудрявого во вспрянувшей груди, наполняя собственные покои знакомыми яркими красками, глушащими деспатично царивший в огромном доме колючий серо-синий холодок.       Я аккуратно убрал травмоопасный роман на низенькую толстую тумбу возле занятой постели, после чего странно счастливо плюхнулся на подскачившую подушку, повернулся лицом к наверняка неудобно узкому лазу за крепкой стеной и довольно закрыл глаза под хлюпанье, я уверен, бывшего аппетитным супа под ногами позднего очаровательного гостя.