Мой маленький замок

      Красно-белые цветки ухоженной фуксии мерно наклонялись то ниже, то выше, размахивая кажущимися прозрачными бусинами на тоненьких ножках — эти тычинки, свисающие яркими волосками, щекотливо касались гладкого бортика красивого расписного горшка, похожего не усыпанный узорчатыми глазками кубок, расширяющийся к верху огромным горлышком или фарфоровым блюдцем без дна.       Озорная кудрявая девчушка в измятом чëрном фартуке бережно поливает двухцветные бутоны-зонтики, взобравшись на неподвижный резной табурет, нежными ладошками она осторожно придерживает маленькую оранжевую леечку за скользящую ручку, ставит опустевшую тару на сыроватый подоконник и поправляет раскуроченные звонкими каплями воды лепесточки.       Высокая угловатая женщина придирчиво переставляет запылившиеся хрупкие вазы, тщательно стряхивая с них накопившиеся соринки и сбивчиво поправляя висевшую на еë худом теле грязно-серую блузу, вытряхивала маленькие ворсистые коврики во второе открытое окно.       Я удобнее устраиваюсь на толстой ветке, безбоязненно скидываю жëсткую косточку в пышные кусты и снимаю ещë один абрикос с красноватыми щеками, пахнущими манящими агатовыми листьями, снова отгибаю одну из многочисленных взъерошенных лап, мешавших полному обзору. Изумрудный чешуйки, тянущие тëмно-зелëные заботливые руки вниз, к разгорячëнной земле, любезно затаили и меня, и вкусные плоды; высокое дерево, совсем как растерянная мать, словно спутав мои рыжие лохмы с макушками своих созревших детишек, укрывала сочными крыльями чуждого подкидыша точно так же, как и своих сочных сыновей.       Юная русая служанка забирается на деревянное окно, неаккуратно плюхается рядом с пëстрым цветочным горшком; болтая худенькими ножками, трепетно торчащими из-под подола простенького платьица, она храбро смотрит на нарядные клумбы, хорошо различимые с высоты второго этажа каменного замка.       Я непредусмотрительно бросаю в высокую траву новую абрикосовую семечку, ожидаемо привлекая внимание коротковолосой девочки; она удивлëнно подняла кудрявую голову и напряжëнно уставилась на рыжее пятно, подозрительно выделявшееся в густой кроне. Спеша сообщить второй служанке о странной находке, осторожно повернувшаяся боком шатенка открывает рот, но, как только замечает, что я отодвигаю гибкие ветки в стороны, возвращается в исходное положение, так и оставаясь с забавно отвисшей челюстью.       Игриво подмигивая и прикладывая указательный палец к растянувшимся в загадочной лисьей улыбке губам, призываю к вдумчивому молчанию — девчушка, задорно возвращая мне проделанные действия, подтверждает, что никому ничего не расскажет и ловко перемахивает через подоконник, громко приземляется на холодный пол огромного жилища.       Совершенно не оглядываясь, торопливо и ловко хватаюсь за толстую ветку, потом пружинисто вскочившую из-за моего резкого падения, поздно замечаю тихо ровнявшего разлапистые кусты кропотливого садовника, неудобно и вовсе глупо повисаю на плодоносящем абрикосе, тут же стараюсь неуклюже подтянуться, но напряжëнные руки больно проскальзывают по немолодой коре. Пышные листья сонно скрывают резвые трепыхания, грозно сбивающие мягкие фрукты, а не помогающие выбраться из сложившейся ситуации; я неловко переставляю стремительно устающие ладони, судорожно мотая головой, чтобы в попытках понять, заметил ли меня усердный работник, стянувший и оставивший трудовые тряпичные перчатки на аккуратном бордюрчике.       Низкий смуглый садовник любопытно и явно подозрительно подходит к раскидистому абрикосу и опирается крепкой рукой о его могучий ствол, задирает озадаченную моими хаотичными движениями голову, пока оробелый я судорожно цепляюсь короткими ногтями за толстую ветвь, и, всë же оцарапав грубую кору и нервно мыкя, неудачно грохаюсь прямо на не менее перепугавшегося слугу.       Боже, как неловко.       Пригвоздив охнувшего садовника к примявшейся высокой траве, будто ошпаренно вскакиваю, мельком осмотрев распластавшегося смуглого человека, готовлюсь дать дëру, но быстро отряхнувшийся мужчина шустро поднимается, после чего почти хватает меня за полы изорванного камзола, но я резко поворачиваюсь к нему лицом, чтобы предотвратить успешность проделанных им действий и прытко забегаю за веющее словно солнечной сладостью дерево, желаяя скрыться, а после тут же перемахнуть через уставленный цветами подоконник открытого настежь окна. — Парень, не шугайся так, ты как сюда попал? — приятный тембр дружелюбно успокаивает и заставляет с недоверием высунуться из-за рельефного ствола, так же крепко хватаясь за кору, в готовности в любой момент оттолкнуться от яркого абрикоса. — Через ту дыру, да? А я ведь говорил, что с восстановлением стены нельзя временить. — мужчина, ворчливо бормоча под нас, обвиняет безответственно невыполнивших свою работу людей. — Ну, ничего страшного, сейчас мы спокойно пройдëм к воротам и любезно распрощаемся. Никто не тронет тебя и никого не тронешь ты —как совет.       Низкий садовник, стараясь схватить меня за запястье, подходит ближе, пока я невероятно заторможенно реагирую и, одëрнув почти пленëнную руку, зашуганно влетаю в деревянное окно, снося прелестные горшки и старые вазы.       Цветочные тары звонко разбились, роняя бледно-розовые бегонии и почти мельно белые розы — блестючие острые осколки громко разлетелись, цепляя неровными краями бархатистый ковëр; а невинно нежные растения неосторожно помялись и потонули в лужицах тëплой воды, булкающе вылившейся на каменный пол из испорченных ваз.       Я скучающе разглядывал вензеля противоположностоящих резных башен, без интереса наблюдал в незастеклëнные окошки, как служанки хлопотливо перебегали по винтовым лестницам с сероватыми фигурными перилами, напоминавших храбрых солдатиков, смело державших тонкую, но наверняка тяжëлую верхнюю часть оградки; подошëл к другой стенке, любопытно выглянул вниз, и, зорко прищюрившись, разглядел старый порушенный фонтан во внутреннем дворике, образовавшемся между высоких башен. Отсюда сложно разглядеть чьë-то присутствие в мини-садике, но стройные разросшиеся деревца, непривычная неряшливость кустов, неубранная жгучая крапива и общая неухоженность подтверждали то, что за давно одичавшим двориком абсолютно никто не присматривал, да и место это находилось в той части замка, где намного менее оживлëнно, чем в совсем близком противоположном крыле — величественное жилище представляло собой огромную букву «с» с недалеко расположенными закругляющимися кончиками; большие основные ворота выхода имелись как во внутренней стороне серого полумесяца, так и со внешней; на первом этаже было много маленьких входов-арок, не имевших дверей и конечно пропускавших морозные выдохи озлобленного ветра, особенно холодными трескучими зимами: у порога всë заносило ранним декабрьским снегом — он поблëскивая таял в искринках камина, беспокойно выбегавших из-за преоткрытой двери уютной комнатки с мягкими креслами и пахнувшими уходящим ярким золотом осени столиками. Заберëшься с ногами на удобную мебель и часами рассматриваешь спокойным отстранëнным взглядом трещавшие щепки в плясавшем пылкими танцовщиками огне — душистая мелисса густо зеленеет в фарфоровом чайнике, переливаясь жёлтыми всполохами, а зимняя стужа свистяще завывает в припорошëнном коридоре; а вот летом неширокие проходы первого этажа веяли тягучей свежестью, носившейся в спутанных волосах жаркими светлыми вечерами: выгоревшая низкая трава трепетно проминалась, когда я сходил с открытого туннельчика из одних только арок, пригибал сыроватые фиолетовые пальчики шалфея остывающими босыми ногами, а после наступал на ещë разгорячëнную слепящим сахарным днëм плитку, застелившую всю внутреннюю территорию замка, и буйно встряхивает от внезапного контраста.       Спускаясь по резной каменной лестнице, я лениво выглядывал из скруглëнного вверху окошка, щурясь от ярких светлых капель-лучиков солнца, чувственно морщился, когда увидел, как мой рыжий друг с разбегу прыгнул через хрупкие цветочные горшки, неуклюже снося их; я ускорил тягуче ленный шаг, стремясь достичь совсем близкого места взбалмашного трюка.       Заслышав скорый топот ног недалеко от тонкой закрытой двери, я через силу поднимаюсь, болезненно охая и медленно усаживаясь на острых воткнувшихся кусочках расписных ваз, быстро-быстро растираю ушибленные локти и колени, выгибаю повреждëнную спину с так же впившимися, а после осыпавшимися с неë осколками, и, прикладывая сводившую от удара руку к стукнувшейся о крепкий пол голове, тяжело встаю. Позолоченная ручка дребезжаще дëргается, скоро заставляя продумать, как я буду отталкивать вошедшего и лететь на всех парах прочь, пока неторопливый садовник не решился перелезть через продавленный неприятным выкрутасом подоконник.       Скрип резво открывшейся двери явился громким сигналом к осмотрительному бегству, но некие сомнения невовремя крадутся стыдной трусостью, рьяно предлагающей просто забиться где-нибудь в углу и трепетно молиться, что это не кто-то большой и агрессивный, смогший бы бесцеремонно выволочить меня за стены ставшего почти родным замка. Недолго поколебавшись в нерешительности, я несмело налетаю на вошедшего, хватаюсь за тонкое предплечье в желании оттолкнуть, запоздало удивляюсь, не прекращая движения, но и не отпуская еле поспевающего за мной Дазая. — Ну привет, друг сердечный, от кого бежим? — Сладко ухмыляясь, шатен расцветает словно синевато-серая гортензия, бледная и невероятно красивая, заманивающая жадных насекомых в свои нежные медовые лепестки. — Не рановато меня так называть, Куколка? Тебе хватило одной ночи? — запыхаясь и глотая слова, я выдавливаю хохочущую усмешку, скользяще расплывавшуюся в частом коротком дыхании и тихом рваном фырчании.       Кареглазый с беззвучным стоном, похожим на уставшее «кха», закатил глаза, поднëс трясущуюся при беге руку к лицу и нагнул кисть так, что оттопыренные пальцы коснулись бы неочерченой скулы и резко проследовали к светло-вишнëвых губам при спешном повороте головы после короткой паузы перед вторым обращением, если бы ладонь находилась ближе к фарфоровой коже. — Чуя, Вы такой юморист, Боже, Боже, продолжайте.*       Блестящие переливы легко играют на подрумянином вспотевшем лице, придавая форфоровому образу Дазаю, его образу бледной гартензии, ярко выбивавющейся экспрессивной живости, треплющей вьющиеся каштановые волосы и белую глаженную сорочку. Очарованно засмотревшись на словно светящийся медовый ручей, буйно текущий между сладко-желейных берегов в карих глазах, я пропускаю нужный поворот, и сворачиваю на следующем, наивно думая, что они обязательно соединены, но, как и стоило ожидать, пробежав не меньше пяти светлых коридоров, я окончательно блужусь, начиная привычно пугливых озираться по сторонам. — Топологический кретинизм ужасно неудачное качество для вора-убийцы. — Ты ядовитый… И красивый. Гортензия — токсичное растение; в его крупных листьях, ярких ягодах и даже гибких длинных стеблях содержится высокая концентрация ядовитых веществ, которые могут причинить вред. Завезены в Европу в начале XIV века для зажиточных слоев в основном Англии и Франции.       Осаму тепло улыбается на ненавязчивый комплемент, отводит совсем вспыхнувший взгляд, никак не скрывая, что ему нравятся мои слова как нежной влюблëнной девчушке, точно готовой пищать в плотную перьевую подушку безлунными тëмными ночами, снова и снова вспоминая тот самый заветный момент. Мужеложство — грех, Куколка. Как хорошо, что я — не верующий. — А ты прямолинейный, но приятный. От кого мы бежим? — Кареглазый устал намного сильнее меня из-за аристократической изнеженности; я не в коем случае не осуждаю его, нет, никто не выбирает, где рождаться — у каждой семьи свои заморочки. — От садовника. — Паникëр, как ты себе представляешь давно немолодого мужчину прытко и целенаправленно доганяющего пусть и вторгшегося на частную территорию подростка? Может он и бывает излишне вспыльчивым, но гоняться за парнем ему уже не по возрасту. — он произносит каждое слово, делая короткие узмученные паузы; я удивляюсь, как он не давится слюной и местами протараторенными фразами.       Шатен резко тормозит, пока я, продолжая бессмысленное паническое бегство, насильно тащу его за собой ещë пару метров, после чего всë же останавливаюсь, восстанавливаю сбившееся дыхание, и, утирая солëные капли со лба, обессиленно оборачиваюсь, в поиске случаянных зрителей, прислушиваюсь к шорохам сквозь громкие пыхтения ненарочного сопровождающего.       Осаму, хватая меня холодными ладонями — совсем как у куклы, ей богу, — за разгорячëнные щëки, не даëт вертеть курчавой головой по сторонам; сначала бледное лицо выражает каменную серьëзность и некую раздражëнность с нахмуренными ровными бровями, словно я вот-вот отхвачу за излишнюю взволнованность, но всего мгновение и белый фарфор гладкой кожи спешно разглаживается, переходя в полную отчуждëнность, после которой срывается холодно-отрезвляющее — Хватит. — я несколько раз слышал это слово с точно такой же интонацией от его матери и единожды оно предназначалось темноволосому сыну в момент волнения перед каким-то важным зачëтом или экзаменом; я тогда, ближе к концу апреля, только попал в это холодное и кое-где мрачное местечко. ______       Сонными крупицами рассыпались маленькие остренькие звëздочки, молочным блеском озарявшее будто совсем васильково-чëрное небо и засвечивавшие саму большую круглую луну; ярко развалившись, крошечные точки неподвижно мерцали, подавая странно завораживающие сигналы.       Комнаты матери и отца находятся на втором этаже, когда как моя на первом; раньше я тоже ютился повыше, но все самые пышные мероприятия проходили как раз над моей комнатой, охватывая людским гамом и множество других помещений, именно поэтому я спустился этажом ниже — громкая музыка доходит до сюда мельком, а многочисленные гости не желают оставаться в тихой затхлой сырости.       Казавшиеся синеватым пятном в окутавшей темноте ибересы начинали завядать, чернеть, всë больше и больше клонясь к тëмному, еле различимому ободку расписной вазы, пытливо прищурившись, я робко дотрагиваюсь до крошечных аккуратных бутончиков — боюсь промахнуться и столкнуть красивую гладкую тару.       Я, неожидавши вздрагивая, резко развернулся на деревянном стуле к тихо отворившейся двери, удивлëнно рассматривал ночного гостя, глядевшего на меня с не менее взволнованным округлившимся лицом. — Разве прележным ученикам не пора спать?       Недовольно нахмурившись, я полностью проигнорировал заданный вопрос, метко предполагая, что хитрый воришка хотел что-то стащить, пока я бы сладко валялся под тонким летним одеялом. — Что тебе нужно? — Дай мне покрывало, я хочу снова обосноваться в примятых ветках возле дыры в стене. — Я промолчу насчëт бестактности. Почему ты не возьмëшь одеяло в любой другой комнате? — Потому что это будет намного опрометчивее, чем брать его у тебя. А что, ты не хочешь делиться вещицой со своим другом сердечным? — Накахара, насмешливо улыбаясь и складывая довольно крепкие руки на груди, опëрся острым плечëм о светлый деревянный косяк, после чего расслабленно зашëл внутрь, по-хозяйски плюхнулся на мою нерастеленную кровать.       Верно, в любой другой комнате, даже если она будет пуста, есть вероятность, что кто-то зайдëт; а в мои покои заглядывать не разрешено никому, кроме отца и матери, разумеется; а побеспокоенный я, заметивший мельтишащую фигуру, точно поздаровавшуюся бы со мной, явно не стал бы как-то бурно реагировать.       Я медленно-ленно поднялся с насиженного места и неспешно прошествовал до массивного резного шкафа, скрипуче открыл его; немного порыскав внутри, у самой дальней стенки верхней полки нашëл потрëпанное зимнее покрывало; я небрежно повытаскивал в процессе цветные одеяла и однотонные простыны, теперь засыпавшие весь стучавший под ногами пол; Я осторожно переступал через множество валявшихся вещей, всяко разно выворачивая ступни; преодолев мягкое минное поле, неторопливо прошествовал к занятой сердечным другом постели, протягивая толстое расписание покрывало; я недовольно разглядывал наглого вторженца, удобно расположившегося на моей кровати, и, судя по ехидной довольной морде, воришка уходить вовсе не собирался, любезно получив то, что требовал. — Ну? — А дорогой друг не хочет предложить своему распригожему знакомому остаться в его уютных тëплых покоях? — рыжий внимательно наблюдал, как я, без должной реакции, отчуждëнно обернулся и спокойно направился к учинëнному мной беспорядку; аккуратно подбирая разные по толщине и фасону ткани, спиной ощущаю, что голубоглазый пристально разглядывает меня сзади; сложив постельное бельë в опрятную стопку, я повернул кудрявую голову в сторону наглого бесстыдника оценивающе рассматривавшего мой зад при низких наклонах. — Какого чëрта? — я злобно, но тихо прорычал, одновременно предвкушавший и недовольный сложившейся ситуаций, спешно спихал все пëстрые покрывала с мягкими простынями в громоздкий шкаф, громко захлопнул его, и, всë сильнее раздрожаясь, во время всех проделанных действий упрямо не сводил жгучего взгляда с лстранно-егко пожавшего худыми плечами Накахары. — Эх, Куколка, с тобой грех так привлекателен и сладок. — Чуя подпëр подбородок правой рукой, смотря мне точно в глаза, но, что удивительно, не приторно улыбаясь, а пронзительно вычленяя из меня что-то потаëнное, секретное, вдумчивое, будто кропотливо искал во мне какие-то нужные ему ответы, после чего он неторопливо встал и покинул просторные покои, произнëс негромкое «до завтра и спасибо», оставляя после себя звенящий загадочный холод, грубо трогавший худые, вдруг вздрогнувшие рëбра.       Я задумчиво прошел к открытому деревянному окну, отстранëнно разглядывал нарядные украшенные беседки, высокие стройные вязы и ставший словно видимым ветер, хотя, наверное, он просто трепетно нëс на своих прозрачных крыльях тëмный дым, закрутившийся в цветные рваные спирали, а мне, загадочно ошарашенному после прихода Чуи, в непроглядной темени сероватые клубы в самом деле показались самым настоящим видимым ветром, тучно путишествовавшим между острыми звëздочками и туго обвившимся вокруг жëлто-белой красавицы-луны.       Немного подождав, я заметил накинувшего на плечи разрисованное покрывало друга — он натягивал толстую ткань сильнее на лоб и изредка забрасывал курчавую голову, будто тоже разглядывая явно выделявшиеся в дëготно-лазурном небе порывы, прошевствовав до уже явно забронированного места возле огромной дыры в стене, наверняка удивлëнно видит, что приглядевшийся ему куст полностью сострижен и печально оставил на память только кривой крошечный пенëк.       Я, поставив локти на достаточно высокий подоконник, согнул их и подпëр лицо получившийся ложей из поднятых в результате ладоней, прикрываю уставшие глаза, расслабленно прислушиваясь и ленно принюхиваясь: увядавшие ибересы чудно пахли хоть и чахнувшим, но всë ещë сладким цветущим лугом; с улица и вправду даже приятно несло лëгкой гарью, возможно, от розжига небольшого костра где-то совсем недалеко, может быть, немолодой садовник щедро вызвался вывести самую младшую прислугу в сейчас освещëнный робкими язычками пламени двор порассказывать свои длинные и местами ложные истории — смуглый мужчина всегда любил прихвастнуть и всячески приукрасить рисковые проделки своей буйной молодости, яркие приверания он никогда не признавал и продолжал энергичное экспрессивное повествование с широкой уверенной улыбкой, подвергая под сомнение, что вообще что-то из им рассказанного являлось правдой.       Я резво карабкаюсь на могучее высокое дерево, достающее аж до смотровых площадок четвëртого этажа огромного замка; измученно остановившись на втором, я осторожно сдвигаю густые ветви так же, как делал это днëм в плодоносной кроне сливы, чтобы совсем скрыть свои присутствие в тëмно-зелëных листьях; посчитав, что это место будет самым безопасным и скрытым от чужих глаз — я ещë несколько дней назад заметил дощатый настил, совсем плохо различимый из-за своей большой дальности от земли. Аккуратно переползаю на кажущееся хлипким деревянное сооружение, очень медленно укрываюсь и храбро стараюсь не думать о том, как будет больно отсюда падать, рвано цепляясь за каждый длинный острый сук в полëте.       Я удобнее располагаюсь, обретая некую смелость, тут же улетучившуюся, из-за подозрительного скрипа подо мной, явно вызванного моими барахтаниями; немного покачнувшись на хлипковатом настиле, вдруг жмурюсь от яркого беловатого света, упрямо просачивающегося сквозь уберегающую крону, неуверенно протянув левую руку, не прижатую довольно поджарым телом, я немного отодвигаю гибкую ветку, в желании узнать, откуда льются робкие лучики; ошарашенно вижу угрюмую кареглазую женщину, запахнувшую переливающийся павлиний веер и недовольно смотрящую прямо на меня.