Мой маленький замок

______       Золотыми искорками брезжил робкий рассвет, синеватыми комками скатывались призрачные остатки холодного ночного неба, розово-оранжевый шальной воздух сыро крутился возле старых лесных пней и постепенно гнивших валежников, облизывая мягкие хвоинки скользко осевшим утренним туманом, он взбирался вверх, к острым макушкам, сливался с полупрозрачными лучами, теряясь в лавандовом свечении.       Я сонно наблюдал за тем, как Накахара медленно ходит по комнате взад вперëд, то подхватывая пустую узористую вазу, то вертя в руках какую-нибудь книгу с моего письменного стола; Чуя задумчиво пролистывал страницы, склоняя на бок курчавую рыжую голову, шумно захлопывал рассказ и возвращал его на место.       Потирая опухшие глаза, я зычно зевал, несколько раз упирался ладонями в рыхлый матрац, желая встать, чтобы наконец-то поговорить с голубоглазым лгунишкой, но постоянно неуверенно одëргивал себя, вдруг забоявшись получить ответы на свои вопросы. Мне же придëтся отвязаться от Чуи, если и в этот раз я услышу его отказ прямо в лоб, иначе мои прилипания станем чертовски глупыми и пугающими, верно? Я устало прикрыл глаза, нерешительно выдыхая, всë-таки решился остаться на кровати, лениво сбрасывая туфли, после, подбирая под себя ноги, взглянул на рыжего из-под полуопущенных век, заставил его остановится посреди комнаты с белой фарфоровой вазой в руках, когда начал говорить. — Ты наврал мне про свою набожность, потому что тебе не нравится мой строптивый характер, но ты струсил сказать мне об этом в лицо? — звучало больше как утверждение, нежели вопрос. Удивительно, но я даже сдержался и не выделил интонацией слово «строптивый», хотя так хотелось вставить пренебрежительное «тьфу» перед обидным определением.       Накахара задумчиво мялся с несчастной тарой в ладонях, пока я тихо не позвал его, отчего он заметно напрягся, отстранëнно нахмурившись, поставил расписной сосуд обратно на деревянный подоконник, но не оставил его в покое, а начал неспешно водить по широкому гладкими горлышку шершавым указательным пальцем. Он не ответит на мой вопрос, а постарается отвлечь меня бессмысленным разговором связанным с этой дурацкой вазой. — В этой вазе стояли какие-то красивые синие цветы, когда я заночевал в твоей комнате. — голубоглазый ностальгично улыбнулся — может, я и люблю его улыбку, но в этот раз я раздражëнно закатил глаза, удобнее устроился на собравшемся в мелкие складки подо мной покрывале, потирая острые уголки глаз, чтобы немного лучше соображать, а не всë чаще медитативно, как бы, «задумываться». Какой же ты предсказуемый трус, Чуя. — Я жду ответ на свой вопрос. — получилось более мягко, чем я хотел, но из-за моего сурового выражения лица Накахара тут же отступил от узористого сосуда на два шага, после чего подошëл ко мне вплотную, удобно наклонился, расставляя руки побокам от моих бëдер, напускно холодно заглянул в глаза, немного поднимая курчавую голову. — Ты уверен, что хочешь знать ответ на свой вопрос, Куколка?       Я бы точно захлебнулся застывшим воздухом, если бы не старался дышать через нос; Накахара решил вернуть свою глупую игру в опасного фамильярного парня, вводящего в ступор своей проницательностью. Что, не охото уступать и соглашаться с очевидным, но обидным, Чуя? — Так сложно признаться, что ты трус? — я отстранил голубоглазого на пару сантиметров от себя, упираясь ладонью в его лоб, сложил руки на колени, удивлëнно вник в суть вопроса рыжего, а не только в его тон и действия, раздражëнно замечая, что, скорее всего не специально, Накахара озвучил мои волнения. — Может и сложно, не только у тебя есть гордость, знаешь ли. — голубоглазый уселся на край кровати рядом со мной, забросил голову, одной рукой упираясь в одеяло, а второй развязывая белую ленту, державшую низкий хвост, растрепал рыжие волосы, несколько мгновений рассматривая потолок, наконец начал говорить. — Да, я не хотел говорить тебе в лицо, что мне не нравится как ты себя ведëшь. Да, именно из-за этого я соврал тебе насчет того, что я верующий.       Тяжело сглотнув, я морально готовился к болезненному вопросу о его — сжал ладони на коленях в кулаки — спутнице, но вдруг вспомнил, когда он впервые сказал мне о том, что мужеложство — грех, нарекая себя лживо верующим, и тогда он знал меня всего ничего, а это говорило о том, что я ещë ни разу не был чем-то недовольным перед ним на тот момент — я не выказывал так непонравившееся ему бурное раздражение. — Ты просто бездумно последовал моей мысли, а не сказал правду, так ведь? Признайся, почему ты сказал мне, что ты верующий, после того, как нагло нагляделся на мою задницу? …Ты подумал, что это как-то неправильно? — чëрт, Осаму — идиот, он же снова ведомо согласится со мной, упрямо не желая повествовать о мотивах своих поступков; я обиженно отвернулся, когда увидел, как Чуя, даже не имитируя осмысление, согласно кивнул, я спешно решил, что обычно уязвляющие эмоции могут сыграть мне на руку; расстроенно опуская плечи, полностью сосредотачился на своих чувствах, невольно поджал бледные губы, наверняка неосознанно придавая своему лицу больше выигрышной трогательности. — Не совсем из-за этого. — Чуя виновато опустил кудрявую голову, начал взволнованно теребить в руках задравшуюся полу чëрного камзола, нервно повозился, долго молчал, но когда я мельком глянул на него из-под густой чëлки всë ещë с, как Чуя заметил, «милым» выражением лица, голубоглазый вынужденно заговорил. — Я соврал тебе скорее от неожиданности. — По тебе было незаметно. — Как будто ты так часто видел удивление на моëм лице, особенно когда дело касается подобных вещей.       Ах, ну да, Накахара всего такого явно не чурался, ну хоть чего-то он не чурался, — я усмехнулся про себя. Хотя когда я его поцеловал, он изумлëнно застыл, но тогда он все-таки поражался моей наглости, а не самого действия. Хорошо, Чуя прав в том, что я редко видел его удивление, поэтому не могу верно судить, солгал он мне сейчас или нет.       Я расстегнул верхние пуговицы простенькой сорочки, устало улыбаясь, отвернул мятый ворот и, дëргая его вверх, поправил льняную вещицу. — А задница у меня классная, правда? — Не буду рушить твои милые фантазии фразой «я разглядывал еë скорее неосознанно, чем целенаправленно».— рыжий недовольно хмыкнул, наверняка радуясь тому, что я отвлëкся и, возможно, перерестану задавать ему каверзные вопросы. — Ещë скажи, что я еë намеренно вызывающе выпячивал.       Слабый иссиня-розовый ветер шало нëс горьковатый запах по-летнему быстро росших трав и опавших на тëплую землю каштановых листьев в открытое окно, густо расползаясь невидимыми пятнами по рельефным стенам и потолкам, садовый душок приставуче налипал на вспотевшие руки, слегка стягивая гладкую кожу, лениво опадал, будто бы мерно капая с тëплых кончиков пальцев на шершавый каменный пол.       Я спешно потëр ладони друг о друга, сгоняя игривую череду мелких мурашек, отстранëнно вздрогнул, глубоко задумавшись, краем глаза увидел, что Чуя, вопросительно вскинув одну бровь, — сам себе, видимо — любопытно разглядывал меня, потянул руку, чтобы тронуть за плечо, но я резко повернул русую голову в его сторону, чем заставил рыжего непонимающе наклонить голову на бок; со свистом выдохнув через нос, я решил вернуться к незаданному вопросы. Я всë-таки и в правду немного отвлëкся. — А что насчëт той девушки с бала? — Обычно, на такие вопросы отвечают «почему тебя интересует моя личная жизнь?» или что-то вроде того. — я ткнул в бедро Чуи коленом, тем самым побуждая того к занимательному рассказу без увëрток. — Я подумал, что ты отстанешь от меня, если увидишь с девушкой, да и к тому же, я был пьян — всë ещë поражаюсь, как я не уронил леди с балкона, чего уж тут говорить о мотивах моих действий. — Лихо ты оправдываешься. — довольно услышав, что Накахара не говорит о внезапной любви к развязкой даме с празднества, я расслабленно ссутулился, вдруг заметил на мизинце у рыжего аккуратное серебряное кольцо, подозрительно прищурился. — А почему я должен оправдываться? Уж прости, но ты мне не жëнушка, застукавшая за изменой.       Я поражëнно раскрыл рот, секундно даже позабыв о том, что хотел уточнить, где голубоглазый нашëл себе изящное украшение, я уже хотел гневно высказаться об оскорбляющем мою гордость сравнении, но вовремя передумал, наскоро поразмыслив над тем, что снова поссорюсь с ним, так и не завершив эти дурацкие протеворичивые гонки за гордостью и симпатией одновременно. — Ты даже не выскажешься? — Чуя удивлëнно наблюдал за тем, как я медленно заваливаюсь спиной на кровать, широко разбрасывая руки в стороны; наскоро снимая матовые туфли, он забрался на постель с ногами, чтобы можно было, для удобства, повернуться ко мне всем телом. — Всë в порядке?       Заторможенно закладывал руки за голову, я явно пожалел, что решил лечь, так как теперь в сон клонит ещë сильнее, а бороться с ним стало намного тяжелее, посмотрел на голубоглазого из-под полуопущенных век — почему он такой бодрый? Он не спал столько же, сколько и я, если не больше, но из нас двоих свалиться замертво на пару часов охото только мне. Когда глаза стали слипаться настолько сильно, что я начал моргать пять секунд через две, — несложно догадаться, какая цифра к какому положению век относится — нервно защекотавшее осознание «ничего путного сейчас я точно не скажу» подоспело только после того, как слова начали безконтрольно изрекаться моим ртом. — Раз уж у нас тут утречко откровений, то я тоже хочу тебе кое-что сказать. — я говорил довольно тихо, но достаточно разборчиво, чтобы после своей речи надавать самому себе по лицу от возмущения и, возможно, смущения. — Я люблю тебя, Чуя, поэтому хочу закончить эти трусливые прятки друг от друга.       Накахара тихо, почти беззвучно, лëг рядом со мной, а я изо всех сил старался держаться глаза открытыми, но усталость стала как никогда по-несправедливому непобедимым соперником, сонно приоткрывая рот и безрезультатно бодряще жмурясь, я всë стремительнее засыпал, пока скрывшийся в разморëнной синеватой черноте Чуя что-то тихо говорил, осторожно водя ладонью по моему вздрогнувшему животу. Боже, пожалуйста, пускай мне только показалось, что эти поглаживания были утешительными. Заливало краской опрятные цветники и выгоревшие лужайки, вязко растягиваясь по гладким стëклам невысоких окон, блëклые отражения светлели, полностью исчезали, а после снова показывались, проявляясь не то чëтче, не то ярче; светлое небо затянулось каким-то сливовым туманом, обрастая синеватыми пышногрудыми облаками и покрываясь слабо-глициновыми пятнами, смешивавшимися с пыльно-голубой гущей.       Я, нехотя разлепив глаза, встревоженно схватился за расслабленную руку, обхватывавшую меня поперëк груди, неспешно перевернулся на бок, удерживая чужую ладонь за запястье, притаëнно вздохнул, когда рыжие распушëннуе кудри начали мягко щекотать мне лицо, осторожно приглаживая чужие волосы, я отстранëнно вспомнил, что не помню, о чëм мне сказал Накахара с утра; в достаточно эгоистичном желании уточнить, хотел потрясти голубоглазого за плечо, но быстро одëрнул руку, когда рыжий недовольно открыл сонные глаза. — Никакого уважения к спящему. — он тихо фыркнул, а я слегка удивлëнно вскинул тонкую бровь, безучастно пронаблюдал за тем, как снова опустивший веки рыжий сладко потянулся, вытягивая затëкшие руки в стороны.       Всë же дотронувшись до острого плеча удобно улëгшегося Накахары, я немного помолчал, в последний момент передумавши, резко убрал руку, поджимая губы, чем вызвал у Чую лëгкий смешок; глупо улыбаясь, я задумчиво рассматривал неброскую картину на противоположной стене, опустив голову. — Дай угадаю, ты не слышал, что я сказал утром? — Не-а. — я придал своему голосу более пренебрежительный тон, чтобы всë не выглядело так, словно я сильно волновался по этому поводу… Боже, сам же говорил о том, что хочешь прекратить эти дурацкие гонки за гордостью и симпатией, а теперь тщательно пытаешься скрыть то, что по-настоящему переживал. И кто тут ещë противоречивый, только ли Накахара? Я долго анализировал поведение Чуи и, наконец припомня все разговоры с ним, все его действия, поведение, пришëл к занятному выводу — рыжий был противоречив только из-за того, что плохо прикрывал свою ложь. Специально ли или, потому что не умел гармонично врать — это я, вероятнее всего, узнаю не скоро, если вообще узнаю — у меня тут вопросы более приоритетные, исходя из ответа на которые, мне может стать совершенно неважно, как там Чуя врал — специально плохо, не специально плохо. — Ты бездумно выпалил признание, беспокойно заявил о том, что пора бы закончить эти прятки, а теперь выглядишь так, будто тебе стали безразличны все до этого сказанные слова. — голубоглазый выглядел раздражëнно, — не понимал меня, как, впрочем, и я сам — тяжело усевшись на кровати, он уничижительно смотрел на меня, немного повернув голову влево. — Я начинаю сомневаться в правдивости твоей «откровенной» речи. — Чуя выглядел очень обозлëнным, что смутно наводило на мысль о взаимности моих чувств, он скоро свесил ноги с кровати, быстро и нервно обуваясь, пока я раздумывал над тем, что для рыжего это, похоже, действительно принципиально важно; отчуждëнно прижимая ноги к груди, я с надеждой ждал, когда голубоглазый остановится, обернëтся, чтобы недовольно сказать о том, что ему не удалось полюбоваться моей испуганной мордашкой — чувствую себя миледи после таких выражений, особенно, когда они звучат в собственной голове. — Никогда не шути насчëт таких важных вещей. — рыжий ухватился за золочëную ручку двери — тогда-то я в за правду испугался и всполошëнно подскачил, в пару шагов преодолел короткое расстояние между изъмятой постелью и отчего-то подозрительно расслабившимся Накахарой, обънял его за шею со спины, решив, что так я смогу хоть как-то задобрить его редким уступком; боязливо утыкаясь носом чуть ниже рыжей макушки, прижался теснее, немного хмурился из-за попавших в триоткрытый рот при до смешного внезапно учистившемся дыхании медных волос.— Люблю тебя, правда, люблю. — я шептал малоразборчиво, трепетно надеясь, что Накахара не примет мои действия за манипуляции с целью возврата недовольной игрушки. Ох, он же может так считать обо мне, верно ведь? — я невольно вздрогнул, подумав о том, что раньше моим желанием было просто заполучить Чую словно «игрушку». — Ты чего уже там надумал? Неужели, ты считаешь, что я мог вести себя так глупо или не поверить в искренность признания после того, как видел тебя в растрëпанных чувствах в беседке. Мало того, что видел — утешал. — голубоглазый мягко улыбнулся, но выглядел он крайне удовлетворëнным, начал успокаивающе поглаживать меня по напряжëнным ладоням, непроизвольно до этого сжавшимся на оттопырившемся вороте бледной сорочки. Накахара неторопливо обернулся, аккуратно сбрасывая с плеч мои руки, после чего взял моë понурое лицо в небольшую чашу из ладоней, заставляя меня немного нагнуться; он широко улыбался, окончательно подтверждая то, что он просто хотел посмотреть на моë напуганные лицо, как я ранее и предполагал. Господи, Чуя, иди к чëрту с такими фокусами.       Я неуверенно положил одну ладонь на чужой затылок, когда Накахара стал тереться своим прохладным носом о мой, сбивая с толку, хотя я уже приготовился к тому, что буду обиженно сидеть на кровати и отвечать голубоглазому его же фразой про «шутки насчëт таких вещей». Медленно зарывшись пальцами в густую рыжую шевелюру, я быстро облизнулся, частично перенимая подобную накахаровскую привычку, неохотно прикрыл глаза, когда рыжий прошептал тихое «не подглядывай» и осторожно взял в рот мою нижнюю губу, немного оттянул еë, но тут же отпустил, то же самое проделал и с верхней, после чего еле слышно спросил: — «уступишь?», главное, что мою руку себе на плечо закинул раньше, чем как-то предупредил. А ведь я уступил, не знаю, как так вышло, но я никак не сопротивлялся, не отстранял Чую, даже протестующие не мычал — я аккуратно массировал чужую кожу головы и то крепче, то слабее обхватывал второй рукой крепкую шею Накахары, коротко и трепетно касавшегося своими губами моих. Я самовольно углубил поцелуй, подаваясь немного вперëд, случаянно оцарапал рыжего за шею, когда тот ловко переместил свои ладони на мои ягодицы, игриво сжимая, неаккуратно, с нажимом оглаживая их, я уже хотел в отместку сжать чужую задницу, но голубоглазый, будто прочитав мои мысли, стал усерднее прикусывать мои язык и губы, вынуждая украдкой шипеть, я намеренно стукнулся с Чей зубами, тогда он быстро отстранился, тихо ойкая. — Полегче, прокусишь. — раздражëнно фыркая, я быстро убрал чужие руки со своего зада, но немного подумав, решил, что это ощущение мне вполне понравилось, поэтому вернул всë как было, так и не переставая негодующе пялиться на Накахару. — Прости. — голубоглазый отчуждëнно смял мои ягодицы, вопросительно наклоняя голову на бок, расплылся в насмешливой улыбке, на что получил предостерегающий взгляд, никак неповлиявший на следующие фразы Накахары. — Кто-то, вроде как, себя ярым активом показывает, а сейчас так запросто укладывает мои ладони на собственный зад. — Иди к чëрту. — Я был явно удовлетворëн, что наконец-то смог сказать ему эти раздражëнные слова, вкладывая в них эмоции испытанные и при этом чюином высказывании, и при его внезапном желании поиграть да посмотреть на моë зашуганное лицо. Сжимая своими руками чужие, я подтолкнул рыжего к тому, чтобы он продолжал мять моë мягкое место, я выглядел при этом черезчур сосредоточенным и недовольным одновременно, что со стороны выглядело наверняка забавно, раз голубоглазый весело усмехнулся.       Дневное небо постепенно тонуло в рыжевато-синих сумерках, неумолимо темнее и мутнее; мельком проглядываясь фиалковыми пятнами, оно соскребало с себя хрупкую солнечную ржавчину, медно окрасившую бледный горизонт; мелкие пташки в саду робко умолкли, боязливо заслышав отдававшее тихим эхом высокое уханье — лесная сова по-хозяйски уселась на высокий каштан, совсем как раньше, отчего призрачный запах костëрной гари плотно ударил в нос, невесомо оседая в растрëпанных волнистых волосах.       Мои губы всë ещë назойливо побаливали — припухли, а сладкая мечтательная улыбка надолго осталась на счастливом лице; я удобно лежал поперëк Накахары, на его животе, и блаженно сопел, пока Чуя ласково гладил меня по спине, изредка массируя между лопаток или проминая напрягавшуюся поясницу.       Я настороженно приподнялся, когда потëртая ручка негромко звякнула, — кто-то взялся за неë с той стороны — нервно вскочил, спешно усаживаясь рядом с так же всполошившемся рыжим, спуская ноги с изъмятой постели, я чуть видимо вздрогнул, как только увидел, что дверь распахнула моя мать. Она медленно оглядела сначала меня, потом, очень подозрительно, старавшегося не смотреть ей в глаза Накахару, из-за чего я в тихой панике вспомнил, что мама когда-то видела голубоглазого на территории замка. — Мальчик, назови своë имя. — она обратилась к взволнованному Чуе, снова тревожно перебиравшему полу шëлкавого камзола, тот выпустил из рук приятную на ощупь ткань и, оправляя задравшуюся вещь, обернулся к настороженной женщине. — Чуя Накахара, мадам. — Не слышала о семье Накахара в наших кругах. Приезжие? — Ага.       Я отчëтливо видел, как мать подчëркивающе смотрит на меня, — она пожалела меня? — пока я, будто бы в ожидании, облокотился лицом на руку, поставленную локтëм на бедро, так, чтобы мои искусанные и изласканные губы не было видно. — Я перенесла твоë занятие на вечер, как только узнала, что ты присутствовал на очередном разгульстве отца. Учитель придëт через пол часа, если твой друг не будет мешать, то он может остаться в этой комнате.       Черноволосая женщина повернулась лицом к двери, немного склонила голову, напоследок глянув на меня, ясно дала мне понять, что она всë знает, но если мне так хочется, то я могу продолжить эту игру. Мама считает что всë это быстро закончится и она не права.       Когда мать вышла из моих покоев, я даже немного обиделся, что она посчитала мои поступки всего лишь баловством от скуки, но пусть лучше она считает так и относится к моей затеи пренебрежительно, чем узнает правду и устроит грандиозный скандал с презрительным повторением своей истории любви и долгим порицанием того, что Чуя, через возьми, парень да и к тому же крестьянин. Хотя можно и поспорить, какой пункт должен стоять после «чëрт возьми», вероятно, корректнее будет поменять два высказывания местами. Иногда мне кажется, что маминым жизненным кредом является «деньги, только деньги и ничего кроме денег». Эта женщина невероятна упряма в постоянном вкладывали в голову своего прочно засевшего мнения «если со мной было так, то с тобой будет обязательно точно так же». Не будет, всë уже идёт по другому сценарию, мам.       Я забрался обратно на криво заправленную кровать, придвинулся к расслабившемуся рыжему и довольно свалился на его колени, обнял его за талию, лениво поваричиваясь боком. — Твоя мама выглядит более грозной женщиной, чем является. — В первую очередь, как никак, она моя мама, а потом уже грозная женщина.       Небесные мазки медленно тухли, но вечернее солнце ещë заглядывало в темневший сад, из-за чего в замке пока не зажигали свеч; крупные черноватые капли собирались непроглядным волоком на противоположной от красно-рыжего уходившего дня стороне холодевшего и одновременно отчаянно сгоравшего свода; звëзды не виднелись, но еле белые отблески прозрачно скакали по тëмно-фиолетовым небесным кусочкам.       Я старательно отвечал на вопросы месье Фабьена, аккуратно выводя изящные витееватые буквы, пока Накахара, расслабленно развалившись на кровати, с интересом наблюдал за уроком, я уже больше по инерции хотел казаться крайне умным и ответственным, но, когда рыжий неспешно встал с измызганной постели, подошëл ко мне, не обращая внимания на недовольный взгляд крайне удивившегося учителя, и остановился у меня за спиной, немного нагибаясь вперëд так, чтобы оказаться где-то над полечом, любопытно изучал мои опрятные записи, скорее всего специально громко выдыхая прямо в моë ухо, чем заставил меня нервно крутить в руках белое гусиное перо, сосредоточенно стараясь красноречиво не вздрогнуть. — Попрошу Вас вернуться на место. — месье Фабьен недовольно обратился к тут же обернувшемуся Чуе, тот немного постоял и всë-таки выполнил просьбу недовольного учителя, а я, немного хмурясь, медленно, чуть ли не медитативно, заправил прядь за то ухо, в которое дышал голубоглазый. Месье Фабьен объявил о том, что будет диктовать текст, пока я краем глаза заметил, что Чуя довольно улыбается, внаглую рассматривая возмущëнного меня, маловидимо повернул голову, чтобы угрожающе посмотреть на сразу же задорно показавшего мне язык Накахару.       Я плохо соображал после поступка развеселëнного рыжего, постоянно прокручивая в голове приятные испытанные ощущения, поклялся себе, что обязательно отомщу этому негоднику, совершая очередную глупую ошибку в написанном. — Вы сегодня очень невнимательны, молодой человек. Должен сказать, что наше занятие подошло к концу. — светловолосый медленно и как-то лениво собрал все свои материалы для урока в нетолстую стопку, несколько раз поправил растрепавшуюся причëску, и, немного помявшись, перебирая листы пергамента, он неспеша вышел из комнаты. — Ну и что это было? — я, не поворачивая головы, выдвинул свою притензию довольно растянувшемуся на постеле рыжему, тот сначала тихо мыкнул, негромко переспрашивая, но после того, как я просидел молча несколько долгих секунд, голубоглазый, судя по возне, расслабленно сел и начал говорить. — Преступление против родины? — Чу-у-я. — я недовольно протянул его имя, чем заставил Накахару выдохнуть с каким-то мягким рыком, я медлительно обернулся, не оставляя рыжему никакого выхода, кроме как перестать баловаться. — Ты был такой идеальный и собранный, что я не удержался.       Расстëгивая измятый ворот льняной сорочки, я специально угрожающе нерасторопно подошëл к занятой кровати, не снимая туфель, забрался на постель, осторожно упираясь коленями почти на самый край, чтобы ничего не испачкать, пододвинулся, насколько это возможно, ближе к ожидающе лыбившемуся Чуе, уложил свои руки ему на бëдра, облегчая себе задачу дотянуться до чужой головы; неустойчиво качнувшись, я крепче сжал свои ладони на ногах весело фыркнувшего Накахары, аккуратно прикусывая мочку его уха, я почти свалился, потеряв равновесие, но рыжий легко схватил меня в районе рëбер и словно насмешливо подтянул теснее к себе, отчего я конечно же забрался на кровать с ногами и мелкий песок с непочищенной подошвы ссылался прямо на покрывало — я чертыхнулся, не выпуская изо рта чужое ухо, наскоро сбросил обувь, ненарочно больно оттягивая мочку, слышал чуино тихое шипение; хмурясь, я сильнее наклонился к Накахаре, как можно нежнее облизнул ушную раковину в качестве непроизнесëнного извинения, обнял рыжего за талию, пока тот, ни капли не уступая мне, с нажимом гладил мою поясницу. Тяжело вздыхая, я долго старался пропихнуть свою ладонь через узкий ворот сорочки под саму бледно-красную вещицу, расшитую по рукавам белыми нитками, оставил свою затею и наконец-то довольно забрался под сорочку, задрав еë полы, начал осторожно водить по спине голубоглазого короткими ногтями, тут же чувствуя, как тот блаженно вздрогнул, и, немного сводя лопатки, откренился назад, упираясь затылком в шершавую стену, на секунду перестал мять мою поясницу, просто прижимая меня к себе ближе, после чего оставил одну свою руку на моей спине, продолжая поглаживать, а второй забрался под мою сорочку, провëл самыми кончиками пальцев по низу моего живота, еле касаясь, из-за чего он немного дëрнулся; рыжий переместил свою руку выше, огладил рëбра, слегка ущепнул за один из моих сосков. Когда я отлепился от покрасневшего уха Накахары и припал к его шее, сначала осторожно покусывая и трепетно целуя, после присасываясь к горьковатый вспотевшей коже, Чуя мгновенно грубо сжал мои ягодицы, а я, в отместку, оцарапал его бëдра, спешно, но не так, как хотелось бы, переведя руки. Если бы у меня было всë время мира, мне бы всë равно показалось, что его совершенно недостаточно. Я бы так и продолжал слепо гладить и целовать рыжего, но, до боли возбуждëнно чувствуя, как собственный стояк заметно выпирает бугром на тëмных брюках, немного притормозил, мельком посматривая на чужой пах, довольно подметил похожий эффект, после чего, скоро оторвавшись от истерзанной шеи точно так же, как и я, раскрасневшегося Накахары, по моему мнению, довольно обольстительно, нет, не так… Довольно пошло ухмыльнулся, проговаривая свои наблюдения в слух. — Что, заводит сильнее, чем поцелуи? — Могу адресовать тебе тот же вопрос. — Накахара лукаво улыбнулся, проводя рукой по моему члену через штаны, чертяка, я низко рыкнул, также хватаясь рукой за чужое причинное место. — Это приглашение на взаимную дрочку? — голубоглазый насмешливо убрал свою руку мне на бедро. — Называй это, как хочешь, — я нетерпеливо вернул чужую ладонь обратно, ну очень вовремя повторно замечая серебряное кольцо на пальце Накахары, свистяще выдохнул сквозь зубы, когда голубоглазый забрался ладонью под мои брюки, аккуратно огладил красную набухшую головку, вытаскивая мой вставший член из штанов, я спешно повторил его действия, между делом подозревающе заинтересованно спарашивая: — «Откуда кольцо?» — Нашëл время. — вот-вот, сам удивлëн, не представляешь. — Ребекка игралась с ним и случаянно уронила, а я его нашëл и попытался вернуть ей, но она сказала: — «оставь себе — на память». — Мне не нравится еë имя. * — я негромко выдохнул с сопящим «ха», когда Чуя заводил рукой активнее, от чего я наоборот немного замедлил темп движений на его члене, но, немного помедлив, снова стал набирать скорость. — Не удивительно.       Почти утонувшее в агатовых холмах солнце словно пламенно жгло кожу огненным сиянием, обледневшим из-за голубоватого вечернего тумана, а светло-синее небо боязливо погружались в фиодовую ночную пучину, нещадно забирая с собой все дневные впечатления, приятно растекавшиеся вместе с блаженной истомой, кротко оседавшей на подрагивавших кончиках пальцев.