Мой маленький замок

______       Прячась в ярком небесном блеске, всë ещë жаркое августское солнце расплывалось безграничным желтовато-белым пятном; щекоча прохладный кончик носа, его блекшая в листьях летняя дымка рыхло разбредалась по просторной поляне, пока я с полу-улыбкой наблюдал за тем, как Накахара осторожно, даже слегка пугливо, перебирал смольно-чëрную гриву высокого вороного коня. Я ленно поднялся; прикрывая лицо ладонью, вышел из тени крепкого массивного бука, тихо подошëл к увлечëнному Чуе, с трепетом прикоснувшемуся к тëмнмой, слегка выгоревшей, лошадиной морде. — Красивое животное. — Чуя слегка повернул голову вбок, когда заметил, что я подошëл, а потом, размашисто потрепав коня за пушистым ухом, крепко, но оттого не менее аккуратно, обнял негромко фыркнувшее и повертевшее лоснящейся головой животное.       Я немного завидно нахмурился, наблюдая за счастливо лыбившимся рыжим и громко выдыхавшим конëм, крайне обиженно припомнил, как Чуя на протяжении нескольких дней активно жаловаться, что я стал слишком голодным до прикосновений. Возможно, он говорил это в исключительно шутливой манере, посчитав крайне очаровательным, но я, конечно, уже спешно решил ограничить себя из-за его слов, и, честно сказать, мне по-настоящему понравилось с нетерпением ждать его внимая, обдумывая, чего же такого можно сделать, чтобы суметь доставить Накахаре удовольствие. Я даже несколько раз смог его смутить, что считаю немалым достижением. Не жалею, что решил выжидать и фантазировать, а не поспешно действовать, повторяя одни и те же будто заученные движения.       Но есть у всей этой затеи и ещë парочка минусов: может некая хаотичность действий исчезла, но моя неуверенность из-за мнительности и вдвое удлиннившихся раздумий по поводу неправильности моего поведения впивалась в мягкое место подобно шилу, подталкивая на новые робкие попытки стать уступчивым и обходительным.       А вот Накахаре изменения, разумеется, давались намного проще и он каждый раз был готов увернно взять меня, когда я через силу решался позволить Чуе вести; но если до этого я капризно не хотел уступать ему, то теперь снова и снова подозрительно настораживался, когда рыжий уже обыденно грубо хватал меня за бëдра или ягодицы, но иногда перегибал палку, из-за чего я, конечно же, нетерпимо отталкивал его — нет, я однозначно не боялся Чую — это бы прозвучало уморительно; я чувствовал какой-то будоражащий дух соперничества, потому что чуть позже я стал превращать это в забаву, по правилам которой голубоглазый получал от меня ответ в троекратном размере. Но порой мне казалось, что голубоглазый собирался вдоволь отыграться за мои непреодолимую гордость и, порой тупое, упрямство, иначе я не могу объяснить, почему он так резко менялся и не следил за своими действиями, стоило ему только возбудиться. Эти игры временами заходили слишком далеко. — Ты был наездником когда-нибудь? — Разумеется. — я неверяще сощурился, совершенно уверенно зная, что лошади — дорогое удовольствие, особенно для нищеватой семейки крестьян; я спокойно, чтобы не напугать величественное животное, ухватился за жëсткие кожаные поводья. — Да неужели? — всучил тонкие ремешки голубоглазому, хлопнул его по плечу, пропуская к объëмному седлу; рыжий без проблем вскочил на вороного коня и аккуратно повëл его по кромке душистой цветочной поляны. — Да, я крестьянин, но лошадь у меня, между прочим, была. Может, далеко не красивая и страшно тощая, но ездить я на ней научился. — он горделиво задрал подбородок, плавно уводя тонкие поводья, а я только и мог лениво наблюдать за тем, как чëрное животное время от времени кивает выгоревшей и оттого рыжеватой головой.       Я долго разглядывал Накахару верхом, усевшись обратно под ветвистое дерево, напряжëнно размышлял, что рыжий сейчас и взбудораженный рыжий — совершенно разные люди — мне это сильно не нравилось; это очень не правильно — пора бы и мне становится учителем и отучивать Чую от недопустимых вещей… Мы с Накахарой будто местами меняемся, ей Богу.       Желтоватой ряской тянулся лëгкий туман, огибая крепкие стволы высоких деревьев, он спускался с невысокого холма и закручивался в большую спираль у пологого песчаного берега, сносимый шальным упрямым ветром и неосевшей клубоватой пылью.       Когда голубоглазый крепко привязал статного вороного коня к какому-то тонкому пеньку и свалился рядом со мной, весь довольный и счастливый, я решил не медлить, поэтому тут же начал волнующий разговор, чтобы не плакаться потом оттого, что будет поздно что-то менять. Решительность никогда не была моим выдающимся качеством, как можно заметить, — но я честно старался это исправить, — хотя я бы с удовольствием обменял своë любопытство на неë. — Ты очень груб. — А? — Ты очень груб, когда возбуждаешься. — я отстранëнно посмотрел сначала вдаль, за острые верхушки тëмных елей, потом на нахмурившегося Чую, медленно поджавшего под себя ноги; я свëл брови к переносице в ответ. — Я не хотел тебя пугать, прости. — я недовольно поморщился от чëтко отрицаемого в применении ко мне в данном случае слова — Я просто подумал, что мне стоит проявить немного жëсткости, чтобы ты перестал метаться. — глупо было думать, что рыжий не замечал моих неуверенных несовершëнных до конца уступков. — Да и к тому же, ты счëл это забавным, как мне помнится. Но это извинение не значит, что я соглашусь быть снизу. — это он произнëс с улыбкой, уже не стараясь казаться грозным тираном. — Тебе же нравится, когда я мну твою задницу, поэтому я уверен, что и принимать в неë тебе тоже будет приятно. — голубоглазый лукаво ухмыльнулся, а я узнал, что меня заводят разговоры такого плана, Боже…       Чуя сильно поменялся, избаловался; теперь, похоже, я не устану повторять это каждый раз, когда Накахара будет упрямо идти на пролом, будет вести себя не как раньше. …Мне больше нравился тот, другой Чуя… — А как насчëт компромисса? — Я больше не хочу компромисс. — голубоглазый забавно привередливо отказался, очень сильно напоминая меня в подобные моменты — я широко улыбнулся и тихо хихикнул. Что ж, голубоглазый признал свою ошибку и извинился очень быстро, а вот я бы поупрямился — я тихо настольгично вздохнул.       Чуя задумчиво почëсывал проявившиеся из-за солнца красные пятнышки — сгорел, чему я явно удивился, потому что его кожа постоянно была чуть смуглой, но когда она приобрела более тëмный оттенок, чем обычно, то тут же начала шелушиться. Неприятно, наверное. Я ещë ни разу не обгорал. — И часто ты сгораешь? — До прибытия в замок сгорал постоянно, а тут на улице приходилось проводить меньше времени. — Накахара пожал плечами и снова потëр повреждëнную кожу, на что я жалостливо нахмурился, иногда даже морщась, когда рыжий медленно сдирал обшелушенную полупрозрачную корочку. Я забвенно представил, насколько трудно, нет, не так, невозможно будет отличить голубоглазого от аристократа после того, как плотный загар сойдëт. Вероятно, я влюблюсь в него ещë больше? А, вероятно, и не узнаю в незнакомом педантном юноше своего сердечного друга. Ох, как же мне не хотелось признавать, что второй вариант при данных обстоятельствах казался мне наиболее вероятным, чем первый.       Вороной конь слабо брыкался, стуча кольцами поводий; слабый ветер почти невидимым сиянием вздымал лепестки пëстрых цветов и отсыревшие примятые травинки, метая солоноватую солнечную пыль, он по-хозяйски копился во взъерошенных волосах, у самых корней, и ни за что не хотел уноситься мокрой прохладой в устье шумной реки, к остальным тяжко потонувшим порывам. — Почему ты взял одного коня? — я не ответил, а лишь молча поднялся и неспешно прошествовал до спокойно трапезничавшего животного, крепко взялся за чëрную, плохо различимую в тëрной шерсти, упряжь, дëрнув за кожаные поводья, с лëгкостью отцепил их, недовольно подивившись, как Накахара привязал коня — пускай животное и послушное, покладистое, но это не отменяет того, что лошадь — вольное животное.       Всегда любил лошадей — мне так и не верится, что такое крупное гордое животное покорилось человеку и теперь он с лëгкостью мог седлать вольного коня, без труда управляя прекрасным животным.       Как-то я захотел самоотверженно начать помогать ухаживать за лошадьми. Мама тогда удивлëнно молчала, а потом, загадочно улыбнувшись, ответила: — «Ну попробуй». Как только я зашëл в конюшно, то сразу же понял, почему мать так скептически отнеслась к моему внезапно сильному порыву — сразу у входа я встретил высокого черноволосого конюха, выгребавшего навозную кучу из одной из ячеек с лошадьми; в помещении, как не странно, сильно разило, разило до головокружения. Это была моя первая и последняя провальная попытка поухаживать за гордыми животными, после которой я ещë очень долгое время везде ошибочно чуял смердящий запах, от которого бежал тогда как от огня.       Я шустро вскочил на вороного коня, резко дëрнул поводьями, заставляя этим действием лошадь сдвинуться с места, довëл чëрное животное до вопросительно взглянувшего на меня Чуи, остановил коня сразу перед Накахарой, вытянул руку вперëд, предлагая рыжему покататься. — Я взял одного коня, потому что посчитал, что ты далеко не наездник. — голубоглазый ухватился за мою ладонь, прытко уселся в седло, потягивая меня на себя; крепко обнял за талию, удобно ëрзая. — Это должна была быть романтическая конная прогулка, но я все испортил? — Чуя усмехнул и я вместе с ним; повëл крепкого коня вперëд, маловнимательно следя за тем, куда тëмное животное идëт. — А как ты жил в замке? Чуя с трудом водрузил на моë плечо свою голову, задумчиво хмыкая, обнял меня сильнее, из-за чего я, довольно улыбаясь, подался немного назад, чтобы оказаться ближе к разнежевшемуся Накахаре. — Я обязательно тебе расскажу.       Дневная синева мерно ударялась о подвядшую траву, задевая деревянные балки старого колодца, густо поросшего толстым зелëным мхом; обветшалые кирпичики местами потрескались, а у верхней кромки совсем раскрашились, образовав сквозные неровные дыры; прохудившийся канат для вëдер небрежно висел оборванной ниткой на шатком скрипучем механизме, громко прокручивавшимся туда сюда. Полупорушенным колодцем, очевидно, давно никто не пользовался, после проведения удобного водопровода, поэтому жутковатое сооружение бездельно умещалось у самой дальней невысокой стены, облюбованное плесенью и низким растениями — не понимаю, почему бы этот убогий колодец не зарыть, раз он больше никому не нужен?       Я лениво наблюдал за тем, как Чуя любопытно осматривает старое сооружение; крепко зажмурил глаза, широко зевая, удобно скрестил ноги, забросив их на резную веранду, разглядел высокий куст ветвистой жимолости, скрывавший, как я давно узнал, секретный проход; приятно припомнил, как зашуганно убежал отсюда, когда Чуя сдвигал каменную стену.       Рыжий совсем опечаленно жалостливо нахмурился, уставившись на дно жуткого ветхого колодца; я любопытно поспешил к нему, теряясь в догадках, что же такого голубоглазый мог там увидеть, но был скоро остановлен чужими руками, быстро перехватившими меня поперëк груди — рыжий явно не хотел чтобы я, скорее всего, ужаснулся увиденным. Я настойчиво вырывался, всë больше раздражаясь и упрямо желая увидеть что-то на дне колодца; Чуя достаточно долго удерживал меня, а затем, явно недовольный моим упорством, резко отпустил, немало нагнетая: — «Тебя это точно не повеселит, поверь».       Будь проклято моë любопытство.       Мутная зеленоватая вода изредка переливалась серо-синими огоньками, сползшими промëрзшим светом по ветхим стенкам старого колодца бесцветными ручьями; тëмная гладь мерно покачивалась в разные стороны, и, еле слышно плескаясь, обдавала низенькими волнами то быстро всплывавший, то тяжко тонувший белый пушистый живот, а окоченевшие толстые лапы слегка возвышались над мутной водой, иногда перевешивая мëртвое тельце полного животного. В коротком куске прохудившейся верëвки, свисавшем с массивной верхней балки, крепко запутался прилесный золотой ошейник, уже покрывшийся грязным сырым налëтом. Я вздрогнул.       Что имеем — не ценим…       Может, я и не любил еë достаточно сильно, но всегда считал Барбару членом своей семьи. В тот день я лишился своей забавной пушистой подруги, чьë тихое фырканье я не услышу больше никогда.       Накахара поспешно схватил дырявое деревянное ведро, забыто брошенное в желтоватую у макушек осоку, резко ухватился за грязную верëвку, грубо оторвал еë, роняя изумительный ошейник на тëмное дно. Ловко привязав поломанное ведро к рваному тросу, Чуя скинул его в поросший густым мхом колодец, очевидно, чтобы выловить окоченевшее животное, а я медленно выдохнул прекрывая глаза — очень жалко кошечку.       В тот момент когда Чуя вытащил вымокший труп Барабары, я совершенно не ожидал того, что меня обильно стошнит прямо рыжему под ноги, но вид мëртвого животного оказал на меня немалое впечатление, так как хладные трупы я ещë ни разу не видел, хотя пару раз натыкался на редкую литературу, красочно описывавшую озябших почивших. Я и представить не мог, что смерть настолько отвратительна — недаром этот колодец показался мне особенно жутким тогда.       Мне стоило немалых усилий добраться обратно к крыльцу, пока рыжий взволнованно загораживал от моих глаз мëртвую кошку — какой смысл не давать мне увидеть еë сейчас, когда мне этот труп будет фантомно мерещиться, стоит мне только закрыть глаза? Меня аж каким-то загробным холодом обдало, я стал слишком эмоциональным…       Размашисто усевшись на скрипучий деревянный пол открытой пристройки, я спешно повернулся спиной к копошившемуся с трупом Барбары голубоглазому, просунул ноги и руки сквозь резные перила, чтобы какой-то нездоровый озноб прогрелся пол жарким солнцем; упëрся лбом в узкую щель между деревянными столбиками, неприятно сглатывая противную желчь.       Я долго думал над тем, в каком свете предстал перед Чуей в этом случае — трусливо боящийся почивших, Боже, я совсем как девчëнка и от этого так стыдно… — Не хочешь попрощаться с ней? — я медленно повернулся к голубоглазому лицом, спешно вытирая рукавом фиолетовой рубашки выступившие слюни со рта, утвердительно кивнул, быстро сообразив, что Накахара рекордно быстро успел похоронить бедное животное, пока я смущëнно рефлексировал. — Я и не знал, какой ты нежный. — Рыжий мягко улыбнулся, явно умилëнный этим фактом, отчего я пристыдился ещë сильнее, вмиг раздражаясь и даже немного краснея толи от смущения, толи от злости — я и без тебя, Чуя, тут неплохо корил свой организм за такое недоразумение. Стыдно, стыдно, стыдно. Пора бы и привыкнуть, что Накахаре нравится так делать, хотя он и наверняка знает, как я отношусь к подобно рода «комплиментам». — Чуя! — его очаровательная улыбка уже давненько перестала спасать голубоглазого от моего спесивого гнева, но я не отказываюсь от своих слов насчëт того, что я искренне люблю еë, просто сейчас она становится какой-то обыденностью, когда я абсолютно точно уверен, что ему будет не так просто бросить меня и уйти из замка. Хотя, Чуя очень целеустремлëнный — если он задастся целью покинуть уже родное место, то обязательно сделает это, а так как с некоторых пор его поведение совершенно непредсказуемо, мне не стоит говорить наперëд, заверяя, что сердечный друг словно прикован ко мне стальной цепью. — Прекрати. — На правду не обижаются. — Как же я хочу вернуть прошлого Чую…       Белëсый туман жидко сгущался, напоминая неподвижную гладь лесного озера, кротко спрятавшегося за вытянутыми пышными тисами; совсем не двигаясь в стороны, влажный пар постепенно поднимался с мокрой травы на округлые макушки взволнованно шелестевших вязов; мелкие боязливые птицы тихо щебетали, тщательно не попадаясь на глаза; взъерошивая листья объëмных каштанов, они прыгали с ветки на ветку, незаметно теряясь в яркой зелëной кроне.       Я, прищурившись, опечаленно рассматривал небольшой засыпанный холкик, под которым Накахара захоронил окоченелую Барбару, любопытно посмотрел на валявшуюся рядом слегка ржавую лопату, молча удивился, где голубоглазый смог еë раздобыть особенно в столько короткий срок. — Только матери скажи, что кошка сдохла, а то весь замок, поди, на уши поднимет. — Слово «сдохла» звучит очень грубо…       Рыжий непонимающе посмотрел на меня, изумлëнно взметнув ко лбу одну бровь.       Ближе к первым вечерним часам медленно синевший туман начал услужливо рассеиваться, опадая в аккуратные цветочные клумбы и совсем редкие высокие сорняки; небо засияло по-новому ярко и красочно, туго пробиваясь сквозь голубую дымку, а коротко стриженная трава, тонко покрывшаяся бело-фиолетовым налëтом, скоро выпрямлялась, больше не придавленная робкой влагой.       Я с грохотом поставил на подоконник заведомо отменно приготовленную курицу, скорбно вздыхая, пока сердечный друг угрюмо разливал по хрупким хрустальным бокалам остатки вина из одуванчиков; я неуклюже забрался на окно, немного сдвигая горячее блюдо в процессе. — А где вилки? — Чуя осторожно и ловко держал в одной руке красивые стаканы, слегка звякая ими друг о друга, аккуратно подсел рядом, но с другой стороны тарелки с едой, подал мне один из чересчур наполненных бокалов, через стенки которого то и дело проливалось несколько золотистых капель. — Курицу можно есть и руками. В любом случае у меня сейчас нет настроения ковыряться в ней вилкой. — Это как-то по-крестьянски. — Накахара пожал плечами, а я от изумления приоткрыл рот, но тут же захлопнул его и продолжил невозмутимо покачивать светлый напиток в стакане. — И это я слышу от крестьянина? — а от крестьянина ли теперь? Чуя напряжëнно промолчал, умещая свой стакан возле ароматного блюда и закидывая ногу на ногу. Я просто рехнусь, если он начнëт правильно и по-барски вальяжно пить вино.       Голубоглазый вëртко спрыгнул с деревянного подоконника и направился к выходу из комнаты, очевидно, за вилками; негромко хлопнул дверью, зато звонко дребезжал позолоченной дверной ручкой.       Я недолго переваривал замечание рыжего, когда услышал быстро возвращающиеся чужие шаги, спешно предположил, что это, скорее всего, мама хочет спросить куда подевалась Барбара. Но я ошибся, в покои зашëл раскрасневшийся, определëнно от бега, голубоглазый, всячески пытавшийся скрыть этот факт; в его руке были вилки, которые он сжимал то крепче, то слабее. Когда Чуя прытко подошëл ко мне и трепетно прижался к моим губам своими, я не сдержался и прохохотал в поцелуй, забавно подмечая, что целеустремлëнность Накахары сегодня впервые дошла до абсурда. — Для тебя стараюсь, межу прочим. — сказал голубоглазый это как-то совсем дëрганно, что навело на мысль о том, что его личностное качество тут совсем не причëм и рыжий определëнно старается что-то неумело скрыть от меня, отвлекая таким уморительным жестом.       Я прислушался к стуку низких каблуков за дверью, моментально догадался, что это мама и именно ей не хотел попадаться на глаза Накахара, когда услужливо нëс серебряные столовые приборы, негромко бившиеся друг о друга при каждом резком движении. Спокойно выдохнул, верно поняв, что мама недолго нерешительно постояла возле моей комнаты, а затем неспешно пошла дальше, наверняка прекращая своë небольшое преследование голубоглазого чужака. Пока он со мной, из замка его однозначно не прогонят — я очень-очень сильно на это надеюсь, что, мне кажется, рано или поздно всë это наверняка дойдëт до паранойи.       Я тоскливо поглядывал далеко в хвойный густой лес, нервно перебирая в руках ярко поблëскивший стакан; золотой напиток всполошëнно плескался туда сюда, оставляя на гладких стенках полупрозрачный налëт из тысяч мелких жемчужный пузырьков, тихо шипевших у самой кромки бокала.       Слишком крепко сжимая хрупкую ножку хрустального стакана, голубоглазый сначала внимательно пронаблюдал за светлой шипевшей жидкостью, а потом, слава Богу, привычно начал залпом пить благородный обжигающий напиток — Накахара, испытывающе смотря на меня сквозь полуопущенные веки, явно ожидал того, что я, по своему обыкновению, упрекну его в подобном способе распития алкоголя, а я наоборот был неописуемо рад тому, что Чуя сейчас как всегда прытко облизывался и всеми силами старался выудить языком последние капли из изящного аккуратного бокала. — Обними меня.       Чуя удивлëнно изогнул бровь и задорно усмехнулся, пока я слишком решительно, для такой просьбы, смотрел на него; немного погодя, он ловко спрыгнул с насиженного места и медленно сделал пару шагов, крепко обнял меня за талию, становясь между моих ног, даже немного подвинул назад, ближе к деревянной раме окна, чтобы ему было удобнее. Я, смиренно выдыхая, сначала проигнорировал, что Накахара обнимал меня явно доминируя; но потом, когда я вдоволь насладился его действиями, — между прочим, он никак не касался меня уже три дня подряд, конная прогулка и спонтанный поцелуй не в счëт, да он так и продолжил бы в том же духе, если бы я его требовательно не попросил, — я слез с невысокого окна и голодно обнял в ответ, вëртко закидывая чужие руки к себе на плечи, а свои пристраивая на бëдрах продолжавшего улыбаться рыжего. — Не помню, чтобы ты когда-то что-то просил, а не просто делал так, как хотел. Какой чепухой уже успел забить себе голову, что теперь всë обделëнными глазами наблюдаешь за мной, но касаться сам себе не разрешаешь?       И вот я снова забыл, какой же мой сердечный друг внимательный и наблюдательный, аж раздражает. — После долгого ожидания, твои прикосновения особенно приятны. — я не смог сказать голубоглазому, что я поспешно и точно забавно отреагировал на его подколы, — именно из-за всего этого я пришëл к такому суждению, — иначе я был бы совсем смешон, поэтому я пафосно запрыгнул обратно на подоконник, и, ловко схватив хрупкий стакан, горделиво мешал остатки вина в нëм и безнадежно надеялся, что Накахара поверит, если я буду вести себя так уверенно, будто признаться мне было очень трудно, но я явно готовился к этому разговору.       Конечно же он не поверил, но не сказал мне этого, хотя явно дал понять выражением своего лица, что знает о моей лжи. Я натянуто задумчиво пронаблюдал за чернявой садовницей, осторожно обрывавшей чахлые листки у нежных цветов; и когда моя голова была повëрнута в сторону так, чтобы голубоглазый не мог видеть, что я за ним из-под тишка наблюдаю, я правда случайно заметил, каким же растерянным выглядел Чуя, когда я не смотрел на него в упор — он точно больше не доверяет своим догадкам, но старается показать совершенно обратное. И он смог обмануть меня своей игрой — я просто ужасный актëр в сравнении с рыжим — ему и обман проще даëтся и сокрытие эмоций у него какое-то слишкои профессиональное. А может, это просто я такой наивный?       Яркой россыпью рыжело лавандовое небо, покрываясь прозрачным красноватым маревом, перекрашивавшим цветущие клумбы и высокие деревья в новый цвет; потухая в яркой дымке, сладкая синева ненадолго пряталось среди полупрозрачных отсветом, уже темнея возле мутного горизонта.       Чуя невысоко подпрыгнул, держась за край подоконника, а я тем временем, уже оставив стакан с другой стороны от меня, крепко взялся за его бока и дëрнул Накахара на себя, тяжело усаживая к себе на колени, тесно обнял его, специально шумно выдыхал в чужое ужо, очень близко прижимаясь губами, мужественно смолчал, когда голубоглазый тихо хихикнул и постарался удобнее усесться, оттадвливая мне ноги — чëрт возьми, какой же ты тяжëлый, Накахара. Интересно, ему тоже тяжело, когда я сижу у него на коленях, но он не говорит об этом? Не думаю — он с лëгкостью сможет поднять меня, следовательно, физически он намного сильнее меня да и ноги у него явно крепче моих будут. Возможно, мы даже весим примерно одинаково, несмотря на то что я ощутимо выше него, но он определëнно сложен лучше, чем я. Завидно. — Прекрати, мне щекотно. — я так и не прекращал дышать тихо смеявшемуся рыжему в ухо, надолго задумавшись, но теперь я по просьбе отстранился от сердечного друга, самодовольно заметил, что голубоглазый покраснел — разумеется, я чëтко проигнорировал то, что раскраснеться он мог и просто от смеха. — Не тяжело? — Нет. — мой ответ точно прозвучал слишком резко и, зная меня, Чуя верно предположит, что я просто слишком гордый, чтобы сказать обратное, а не оскорблëн его вопросом, к примеру. Хотя, Накахара мало в чëм себе доверяет, если это что-то касается меня — просто-напросто я не знаю, как он ведëт себя с кем-нибудь ещë — в этом он сильно ограничен, иначе быстро бы раскрыл себя, позволяя матери без зазрения совести вышвырнуть его из замка даже у меня на глазах после такого-то провала.       Чуя пересел на подоконник, неуверенно поглядывая на меня, из-за чего я спешно завалился головой к нему на колени, только чтобы в очередной раз не видеть такого его лица — с некоторых пор мне начало становиться неприятно от этого слишком нерешительно взгляда, хотя раньше мне было неуютно от другого выражения его лица — колючего и уверенно-внимательного. Я приятно прикрыл глаза, когда рыжий стал медленно гладить меня по волосам, аккуратно массируя кожу головы, я время от времени хмурился, из-за одолевавших меня настольгичных образов того, другого Чуи, уверенного и правильного, но очаровательно трусливого.       В тот день курицу мы так и не ели.       Вязкий сумрак урывками тянулся по тëмным лугам и лесам, застревая в пригнувшейся траве и взъерошенной хвое, пыхтя сотней тихих сопений; я отчëтливо чувствовал, будто множество холодных еле слышных звуков навязчиво кололи тëплую гладкую кожу, а чернильная темнота долго робела перед тем, как пройти через открытое окно и тяжëлой прохладой окутать поджатые ноги, коленями свисавшие с деревянного подоконника. Бëдра и икры сонные мурашки нисколько не трогали, когда как руки зябко продрогли. Я совсем отдалëнно почувствовал, как рыжий взял меня на руки — я нисколько не ошибся, когда предположил, что он так может. …Мне от этого очень завидно…