Мой маленький замок

      Солнечными яркими осколками осыпалось утреннее небо; всвечиваясь синеватыми искорками, оно плавно избавлялось от пятнистой фиолетовой поволоки, холодевшей с лунной тëмной ночи. Зелёные хребты с трудом прорывались сквозь нависшие тяжëлые облака, а колючие еловые макушки и вовсе терялись в тучном вересково-синем пуху. Еле ощутимая рассветная мгла ползла по ледяному каменному полу и ловко взбиралась на постель, стелясь по спине и пытаясь в тонком покрывале, совсем летнем.       Проснувшись, растрëппанного и сонного Накахару я не застал, но сквозь сон смутно слышал, как он разговаривал с юной служанкой, как мне показалось — и это странно, так как в последнее время Чуя показывал себя как гордого и статного аристократа, даже единожды меня фактическим крестьянином назвал. Я редко общался с прислугой, как и мои отец с матерью, так что, я считал поведение рыжего не совсем аристократичным на тот момент, хотя, мне могло и присниться, что голубоглазый с кем-то разговаривал.       Я долго валялся на кровати, рассматривая неброскую картину на противоположной постели стене, мягко улыбнулся, когда настольгично припоминил, как подолгу смотрел на маленький кораблик на бледно выкрашенном холсте и мечтательно представлял себя капитаном огромного и величественного судна, будучи ещë совсем мальчишкой.       Папе нравился мой пылкий энтузиазм, когда я подбегал к нему и говорил, что обязательно стану шкипером — мне тогда очень нравилось это слово и я часто употреблял его в своей речи, просто, «шкипер» звучало намного интереснее, чем обычное «капитан». Возможно, моë рвение в большей степени пробудила завораживавшая до мурашек литература, которую любил читать отец у шумящего костра. Он тоже был безума от жемчужного антуража пенящегося моря — солëный мерцающий ветер и загадочные острова, как тут не влюбиться в холодные синие брызги?       А вот мама относилось к моему рвению совсем холодно, хотя, она ко всем моим интересам относилась одинаково — мать всегда считала, что станет единственной, кто сможет изменить взгляды крестьян и особо смелых феодалов на аристократию в целом — очень самонадеянно, но она сильно грезила об этом и старалась воспитывать меня соответственно еë желаниям. И сдалось ей мнение совсем неизвестных ей людей? Она совершенно не ценит их чувство юмора и изящную самокритику. Когда маме казались сатирические книжки крайне оскорбительными, я от души хохотал над глупостью героев, их невежественностью и раболепством. Скорее всего, мне не было обидно, потому что я совсем не ассоциировал себя с аристократами из книг — или тщательно отрицал свою похожесть, — все их поступки всегда шли вразрез моему поведению — это уж спасибо маминому воспитанию, она словно справочники эту литературу использовала, будто руководство «как нельзя делать уважаемому феодалу, персональное издание для мадам Масуйо*». Мама никогда не читала мне, в отличии от отца — это всегда очень расстраивало.       Я на секунду представил, насколько по-критински выглядел, когда Чуя вошëл в комнату — перевернувшись на спину, я глупо лыбился и малоосмысленно пялился на искусную картину, — я бы явно хихикнул, если бы увидел себя со стороны, Накахара, собственно, это и сделал, закрыв за собой дверь в покои. Я удивлëнно заметил, что на макушке рыжего красовалась его старая потрëпанная шляпа, совсем не вязавшаяся с его аккуратным образом статного аристократа и выглядевшая откровенно нелепо, а Чуя, по всей видимости, так не считал и гордо задирал подбородок, хвалясь найденным убором — неужто только за этой бесвкусицей он так долго ходил? — Уже позабыл, как открывать проходы, когда научился открывать двери? — я сделал жирный намëк на его задержку; меня сильно раздражала его истрëпанная шляпа, поэтому я очень сильно хотел его как-нибудь подколоть, чтобы сбить с него такую довольствующуюся морду в таком неудовлетворяющем головном уборе. — Гортензия. — Накахара нахмурился и стал каким-то задумчивым, угрюмым, совсем как раньше. — До чего же странное обзывательство. — а я и позабыл, каким он забавным становится, когда раздражается; мне нравится, когда он такой — я могу снова увидеть того скоро чуждого Чую-моралиста, который хочет метко уколоть, но всë-равно подбирает что-то мягкое, чтобы не ссориться со мной. Не думаю, что сейчас бы он извинился, как это делал раньше, если бы «ответил грубостью на грубость». Может, мне и стоило подметить это раньше, но голубоглазый даже в поле не выглядел так, словно ему по-настоящему жаль за то, что он прибег к какому-никакому насилию ради достижения цели. Как же мне хочется, чтобы мне это просто казалось, Боже.       Пышные тучи всë ползли и ползли, затягивая сероватой поволокой незабудковое небо, а лëгкий солнечный запах постепенно тонул в зелëной каштановой листве, изредка сыпавшейся на всë ещë по-летнему тëплую землю — будет дождь.       Чуя лениво плюхнулся на диван, рядом со мной, вынув цветастый кинжал и начав его ловко вертеть в одной руке — я, недоверчиво косясь в его сторону, припомнил, насколько грубо его когда-то отнял у меня рыжий, я уж было думал, что он его потерял. А у меня ведь где-то даже остался тот самый яд, которым я когда-то хотел отравить голубоглазого; в тëмном замутнëнном бутыльке в какой-то пыльной вазе, а вот в какой, честно не помню; может быть, Чуя даже разбил маленький опасный сосуд вместе с фарфоровой тарой, когда совершал свой опрометчивый прыжок в окно, по своему обыкновению, скорее всего, просто ужасно запаниковав при виде смуглого садовника. Накахара так же, как и я лежал на спине, но свесив курчавую голову с кровати так, что его уже грязные волосы тяжело болтались, а я заметил, что его жестковатые рыжие локоны аккуратно заплетены в изящную короткую косичку — я усмехнулся — выглядело это уморительно забавно, потому что завязана причëска была блестящей лентой аляповатого красно-розового цвета с очень крупными красными камушками в огромный изящный бант. Чуя явно заметил моë повеселевшее лицо. — Малышка, между прочим, сказала, что я выгляжу с этой лентой неописуемо красиво. — на это я уже посмеялся, увидев, с каким выражением лица он это произнëс — словно горделивый обиженный ребëнок, ей Богу, повернулся на бок; отчëтливо чувствовал, как от смеха кровь приливала к лицу и оно спешно становилось подрумяниным, разгорячëнным. — А ещë она подметила, что я крайне симпатичный, так что, завидовать — не хорошо. — рыжий всеми силами старался придать лицу неуместной забавной суровости, безуспешно давя широкую очаровательную улыбку. Я совсем осторожно поцеловал его в губы и достаточно быстро отстранился, поймав его лëгкую яркую смешинку.       Мне казалось, что я совсем скоро начну стремительно романтично таять, когда Чуя, всë также солнечно улыбаясь, придвинулся ко мне совсем вплотную, коснулся моего тëплого носа своим и пылко-горячо прошептал в поджавшиеся бледные губы: — «Я люблю тебя.» — Я был абсолютно удивлëн, как, оказывается, сильно мне хотелось услышать эти слова, хотя я и точно знал озвученный сердечным другом факт, но от того менее сладкими его слова не стали. Как же всë-таки просто заставить меня позабыть о всех тех волнениях по поводу неожиданных изменений Чуи, о том, что я наотрез отказывался быть снизу небольшим исполнением моей маленькой мечты — об этом я понял, когда знакомо облизнувшийся Накахара довольно равно и напористо поцеловал меня; всячески оглаживая и сминая, Чуя явно не намеревася спрашивать, а хочу ли я, чтобы он был активом. Накахара эгоист, раньше бы он так не поступил. Рыжий резво, но достаточно аккуратно — а ведь не соврал, что пытался тогда меня подтолкнуть к пассивной позиции грубыми действиями, хотя мог, а сейчас, я думаю, он посчитал, что подталкиватт меня ни к чему не нужно. — повернул меня спиной к себе и крепко прижал, отëрся о мои ягодицы привставшим членом сквозь одежду, а я, игнорируя лëгкое возбуждение из-за чужих действий, подействовал прперëк его ожиданий и спешно отстранился: — «Не-а, не хочу.» — прозвучало совсем спокойно и как-то буднично; я не соглашусь быть снизу не только из-за гордости, но теперь и из принципа, потому что то, как он поступил, было невероятно подло. И меня он называл манипулятором? Хотя, я и сам не лучше, раз унаследовал его противоречивость. Я был очень разочарован и оттого немало подавлен.       Чуя долго молчал, а затем лениво перевернулся на спину и, подобрав выроненный на перьевую подушку кинжал, начал снова прокручивать его в пальцах, иногда оглаживая яркие самоцветы на позолоченной рукояти. — Не получилось. — я коротко хмыкнул на его слова и мысленно подметил, что им манипулировать намного проще, чем мной, ну или я так хорош в этом, что сильно льстит. Я посмотрел на упавшую с постели на каменный пол потрëпанную шляпу, посмотрел на оставившего в покое кинжал Чую, взял в руку его ладонь и стал осторожно расцеловывать — тишина меня напрягала; Накахара улыбнулся, для него мои действия наверняка было чем-то неожиданным, потому что я редко проявлял какую-либо инициативу в последнее время, а только жадно ластился к Чуе, пока всячески ограничивал себя; кстати, с того усаживания рыжего на колени, я стал намного усерднее разгядывать его тело — и да, моя зависть к его крепкости только усилилась, но и моë желание трогать его заметно возросло.       Я медленно встал и потянулся, подошëл к давно опустевшей расписной вазе на подоконнике, — цветов нарвать, что ли, — уже взявшись за еë бока, чтобы вытряхнуть скопившуюся пыль, заглянул внутрь и с удивлением обнаружил на дне сосуда тëмную склянку; я аккуратно наклонил белую вазу, вынимая мутную банку; поверх жëлтой этикетки был плохо наклеенный кусочик мятого пергамента с требовательным «верните на место, молодой человек». Я не знаю, чему я был изумлëн больше — тому, что мама, судя по всему, заранее знала, что я найду запрятанную склянку или тому, что она вообще узнала, что еë спрятал именно я.       Накахара, оказывается, уже как несколько секунд наблюдал за мной, стоя за спиной, — неужто я такой невнимательный, что не слышал его шагов? — он звоко отбросил кинжал на деревянный стол у окна и, забавно привставая на цыпочки, пытался получше рассмотреть, что я поражëнно кручу в руках. — Что это? — Это яд. Я пытался отравить тебя им в июне.       Чуя полувопросительно приподнял одну бровь, встал сбоку от меня; поправляя на моëм воротнике сине-зелëную круглую брошь, он словно насильно не смотрел мне в глаза, стал поправлять ткань сорочки на моих плечах — это значит, что он волновался? Но к чему бы? Он не выглядел обеспокоенным. Что ж, настало время откровений. — А я хотел тебя шантажировать, чтобы получить всё, что захочу в июне. — не знал, что Накахара мог тогда быть таким неправильным и правильным одновременно. Люди не бывают однозначными, пора бы запомнить. Но то, я бы сказал, была скорее вынужденная мера, к тому же, воровство и проникновение на частную территорию — явно не самое правильное поведение, какое я постоянно приписывал тому рыжему, но я обращал внимание только на его отношение ко мне, незаметно даже для самого себя употребляя не совсем верное слово «моралист» — я честно употреблял его, рассматривая рыжего исключительно с одной стороны. — А ещë я был невероятно предвзят к тебе и аристократии в целом — я тот ещë плохиш, да? — голубоглазый улыбнулся и я тут же кратковременно поймал его губы своими, отстранëнно отвернулся от него и без интересно посмотрел в распахнутое окно, раздумывая над тем, что Накахара никогда и не был так радужно порядочен по отношению к другим, как мне всегда казалось. Но после более тесного знакомства со мной он же перестал относиться ко мне предвзято, верно? Поэтому его поведение уже отличалось, и я по нему сильно скучаю и не перестану постоянно подмечать это от горькой досады…       Листья каштанов хрупко колыхались и мне, скорее всего, праведно казалось, что они постепенно желтели или рыжели, то и дело легко взмывая под охолодевшим солнцем — мне меланхолично чудилось, будто и я промерзал вмести с ним, чахло бледнея и размываясь в сладко вайдовом небе, может, ну всë это… Ох, от таких внезапно новых мыслей становилось невероятно грустно. А ведь и вправду ловушка, мне будет явно очень трудно отказаться от отношений с Чуей…       Крупными хлопьями оседал на деревянные подоконники слабый преддождевой запах; стекая на ледяной каменный пол, он стремительно смешивался с затхлостью и сыростью старого замка, затем, полностью растворившись, влажный душок оставлял после себя только еле ощутимые влажные капли на низких распахнутых окнах — надеюсь, в ближайшее время не будет грозы, иначе хмурая погода попортит все мои планы.       Я стремительно тянул Чую за мятый рукав лëгкой белой сорочки, мягко проводил по петлявшим коридорам и пыльноватым залам — не удивительно, потому что эту часть замка мало кто посещает, кроме редких слуг, которые наверняка страются поддерживать это место хоть в какой-то чистоте, но, смотря на результаты их работы, в это крайне сложно поверить, вот у меня и закрадывались стойкие сомнения по этому поводу.       Слегка жмурясь от слабо отражавшихся от угловатых доспехов лучиков то и дело прятавшегося в плакучих тучах солнца, я иногда случайно равно и резко тянул Накахару за руку, на что он в отместку тянул на себя, явно раздражëнный всей ситуацией, так как я ничего ему не рассказал, а просто упрямо повëл за собой. Тëмый коридор тянулся долго, и я непроизвольно осматривал одинаковые двери то слева, то справа; иногда слегка поворачивал голову, чтобы взглянуть на так же, как и я, молчавшего рыжего; наконец взял голубоглазого именно за руку, а не продолжил крепко тянуть за явно вытянувшийся после моих действий рукав. — Да неужели. — я лишь фыркнул на чуин раздражëнный тон, сильнее сжимая чужую ладонь; коротко провëл по чужой кисти большим пальцем; почувствовал, как сердечный друг в ответ погладил меня по костяшкам немного напрягшейся руки — очаровательно… Сейчас даже и представить не могу, что мне в голову всё-таки пришла мысль о скором расставании. У меня было какое-то странно сильное предчувствие, что вскоре кто-то из нас точно захочет прекратить отношения — я из-за тоски по старому поведения Чуи, он из-за того, что я никак не даюсь ему — Боже, мы оба слишком упрямы и горделивы, чтобы уступить. Накахара всегда был упрямым, но раньше его упрямость проявлялась в настырном желании переучить, перевоспитать меня, а теперь он щепетильно действует в угоду собственных «хотелок».       Это крыло замка оказалось резко заброшенным потому, что для обоих родителей несло довольно тяжëлые воспоминания — здесь они провели первые два года совместной жизни: мама настойчиво добивалась внимания красавца-мужа, будучи прекрасной юной девушкой; отец в противоположность всячески игнорировал еë пылкие потуги и показательно, будто издеваясь, посматривал на прелестных дам в пышных каретах, проезжавших за крепкой каменной стеной вокруг огромного дома — они оба были совсем несчастливы и угнетены, именно из-за этого ни тот, ни другой, не хотели тяготить себя сейчас старым пеплом лет, навсегда оставшимся в огромных пыльных комнатах. Да, это был брак по расчëту, ну, а как иначе? Надеюсь, подобной чепухой меня начнут осаждать ещë очень не скоро.       Чтобы узнать эту историю, мне пришлось сильно постараться, потому что вытягивать слово за словом из каждого родителя — далеко непростая задача. И всегда мне чудилось, что они что-то мне не договаривали. Как оказалось, это было так. Все пикантные подробности я узнал по слухам слуг; и да, я по-настоящему уверен, что они по большей части говорили правду, потому что отлично зная папины проделки, можно было чëтко догадаться, что рассказы, бурно ходившие по замку, с огромной вероятностью были правдой.       Когда-то отец, порядком уставший от навязываний моей ярко влюблëнной матери, неупускавшей возможности повыбражать и в огромной светлой столой, решительно встал из-за обеденного стола и, издевательски — по мнению матери, как говорили, разумеется, — подмигнул кокетливо улыбнувшейся на его жест служанке, — слуги оживлëнно спорили, какой именно была еë улыбка — кто-то с уверенность заявлял, что та была злорадной и гаденькой — мне, признаюсь, сложно представить такое выражение лица у обычной служанки, — а затем отец совсем бесстыдно занялся с крестьянской девушкой любовью прямо на стремительно остывавших блюдах; на протяжении нескольких долгих секунд неотрывно глумливо смотрел родительнице в глаза, немо утверждая, что он переспит с кем угодно, но не с ней. Вполне могу сказать, что я знаю — он крутил роман с той служанкой, что следует из рассказов прислуги, а, возможно и не только с той крестьянской девушкой. Изначально ли папа это подстроил или служанка сама с пристрастием ждала подобного момента. Всë же, может, это и не правда, хотя и в самый раз в репертуаре моего отца, кто знает, возможно, он до сих пор ухлëстывает не только за светскими дамами.       Надеюсь, я никогда не смогу поступить как та служанка — это слишком постыдно, особенно в моëм случае, а вот у Накахары бы наверняка проблем не возникло, когда его могли с лëгкостью застукать на резном балконе. Боже, как же меня удивляют такие странные мысли. Но они уже должны были стать сущей обыденностью, как по мне. Интересно, Чую посещают такие нестандартные вопросы?...       Я постоянно слышал про то, что мама невероятно подло отомстила отцу, но так и не смог узнать суть еë праведной мести — никто об этом не распространялся, толи от неведенья, толи от страха, потому что разговоры о матери отчего-то непостижимо быстро достигали еë ушей, поэтому, я уверен, что и за историю отца они получили строгий нагоняй. — Красиво.       Тяжëлые дубовые двери звучно захопнулись за нами, а слабо бивший фонтан словно пугливо дрогнул от громкого звука, затем снова тихо заплескался, осыпая каплями-жемчужинами сероватую августскую траву; крапива всë также росла высокими жгучими кустами в узких просветах высоких деревьев. С башен над нами оседал какой-то горький тяжëлый запах, волочившийся по каменным стенам и смешивавшийся со сладкой лазурью; свинцово падая в пëстрые полевые цветы, нежданный душок будто крепко придавливавший цветастые головки к сыроватой земле — дождь шëл мелкими еле заметными каплями, так что я поспешил усадить рыжего на мраморный бортик поросшего мхом фонтана, пока не полило как из ведра. Чуя немного поëжился, когда мокрые слезинки бесцветно облили его спину, отодвинулся на самый край холодной мраморной стенки, а я наоборот подсел ближе к сине-зелëной воде и немного отклонился назад — мне нравилось чувствовать, как мелкие капли расслаблеенно холодят плечи и разогретую кожу головы; мои волосы не миниуемо завились от обильной влаги, что, как я понял, оказалось голубоглазому крайне очаровательным. — Я бы тебя здесь трахнул. — я неудивлëнно фыркнул и отвернулся от Чуи, пока тот решительно тянулся к моим кудрям; я аж замер, когда вместо ожидаемой руки понял, что Накахара зарылся в мои локоны носом и время от времени целовал в макушку. Чëртов манипулятор, знает, как нежно и быстро растопить меня — я придвигался и ластиво старался прижаться к Чуе как можно крепче. Если он снова попробует взять меня в таком расслабленном состоянии — я точно ударю его и причëм что есть мочи — меня слишком угнетает такое его поведение — подлое и упрямое. Не думаю, что мы когда-нибудь займëмся сексом — наша гордость этого явно не допустит. Надеюсь, упрямство Накахары никогда не перейдëт в чистое насилие, иначе я серьëзно вознамерюсь расстаться с ним, как бы грустно то ни было. Я же смогу осуществить задуманное на такой случай, верно? Только бы моя новоявленная сентиментальность яро не призвала к прощению — насилие не достойно прощения. — Ау! — Чуя укусил меня, сильно зажав зубами кожу на обратной стороны шеи, на что я резко повернулся, в желании прытко посоперничать — это поспешно отвлекает от любых мыслей, поэтому мне и стало совсем легко, когда я начал забавно мстить встрепенувщемуся рыжему; голубоглазый долго не давался, но в конечном итоге я всë-таки оставил совсем небольшой засос где-то на ключице, которую в конце концов услужливо оголил рыжий — на нëм не должно быть видно укусов, а вот на мне да пожалуйста, тьфу. А ведь рыжий даже немного покраснел, когда я ловко втягивал в рот чуть загорелую нежную кожу — мне стоит начать считать подобные моменты? Вот что точно стоит делать — это гордиться тем, что я ни разу не смущался до яблочного румянца при нëм, может, даже немного покичиться этим перед сердечным другом, чтобы у него появилась хоть крупица зависти — мне совсем не охото застревать в этом болоте одному.       Если составить все изменения во мне и Чуе в единую картину, то можно совершенно закономерно подметить, что Накахара точно придëт к кое-чему невероятно обидному для меня и чего я и по сей день невероятно сильно стыжусь в прошлом себе — он будет продолжать отношения со мной только чтобы наконец-то трахнуть — в любом случае, по началу, я хотел от него только секса — Боже, пожалуйста, пусть всë это так и останется моей паранойей, всего лишь мало и очень мало вероятной выдумкой…       Чуя невероятно трогательно гладил меня по голове, счастливо смотря в глаза и мягко улыбаясь, а мне было так тоскливо, что я даже не смог, пускай и натянуто, улыбнуться в ответ. «Не хочу, чтобы ты уходил.» — как же горько мне от своих же слов, потому что, кого я обманываю, в конце концов я явно попрошу его покинуть меня, съеденный собственными угнетающими мыслями, чëрт бы их побрал. Мама не зря уберегала меня от этих трепетных чувств, хотя наши истории и слишком сильно разнятся, чтобы в полной мере сказать ей «да, ты во всëм была права»…       Я неожидавши вздрогнул, когда Накахара крепко обнял меня и притиснул совсем близко, резво хватая за ягодицы: — «Мне очень нравится это место.» — он привычно облизнулся и постарался усадить меня к себе на колени — я протестующе мыкнул, поняв, что рыжий решил поспешно исполнить своë желания «Я бы тебя здесь трахнул.», я, конечно, не дал голубоглазому сотворить задуманное им действие, но его руки со своей задницы не убрал — мне правда приятно, когда он так делает, не переусердствуя, разумеется. Как же ловко он подбирает моменты, но на этот раз спасибо ему за упрямую своевольность — я порядком отвлëкся от тяготивших мыслей; как же это удивительно, что чуина тяга к доминирования стала для меня такой рутиной, что я с лëгкостью переключился на неë. Люди ко многому привыкают. Мне явно стоит меньше думать… Поэтому-то я и пропущу настольгичные причитания о том, что раньше Чуя бы так не сделал.       На улице стало по-августски стремительно холодать — близился скорый конец месяца и тлелый ранний сенябрь нетерпеливо дышал с ярких полей и тëмных лесов, часто заглядывая в ещë совсем летний пышной двор замка. Мне честно становилось аномально холодно, когда я снова задумывался о расставании — это ли не начало осенней хандры? Станет ли мне легче, если я решу всë аргументировать этим? Думаю — нет. Вечер неслышно ухал у рыжевшего горизонта и ярко оседал на потресканном мрамаре, сиял красноватыми пятнами на чужой коже, что я аж мечтательно засмотрелся — Накахара улыбнулся и я совсем печально понял, что его улыбка больше не кажется мне такой уж особенной.