Мой маленький замок

______       Ярко осыпалось синевато-рыжее небо, пачкая кремовые облака и совсем померкшие поздние звëзды; прохладный воздух падал незаметным инеем в по-утреннему блëклую траву; легко вздымаясь и тут же тяжко падая, он кренился на гибких цветочных стеблях то влево, то вправо. Лëгким мятным сиянием блистали мутноватые холмы у самого горизонта, пока бледные выгоревшие кусты густо сеялись у изумрудных подножий, а мелкие колоски какой-то низенькой сорной травы огибали пахучие хребты. Уже не было паляще жарко, но и холодно будет ещë явно не скоро.       Я сонно наблюдал за тем, как Накахара настойчиво приглашал войти в мою комнату юную настороженную служанку, которая то и дело недоверчиво поглядывала сначала на меня, а затем на Чую. Когда рыжему всë-таки удалось завести русую девчушка в покои, я лениво сел на тихо скрипнувшей кровати, всë ещë сквозь дрëму разглядывал явно обнаглевшего голубоглазого — где это видано, чтобы, может, и многоуважаемый гость звал кого-то в хозяйскую комнату самовольно? — Чуя. — я выдержал, скорее всего, достаточно длинную паузу, хотя и хотел обратного, но на сонную голову соображалось туго, поэтому, на всë вокруг я реагировал крайне заторможенно. — Ты же не против. — я молчал свыше пяти секунд, прикрывая глаза — скорее всего, я так бы и уснул, если бы неожидавши не вздрогнул от громкого звука откупоривания какой-то бутылки, как оказалось чуть позже — винной бутылки. Я во второй раз на своей памяти отметил, что голубоглазый всегда удивительно бодр, — так сказалось пребывание в замке, когда ему приходилось чутко следить абсолютно за всем вокруг себя? Он всегда был вынужденно бодр, верно? — пока тот медленно разливал остатки одуванчикового вина по двум изящным хрустальным бокалам; я снова вздрогнул, когда сердечный друг протянул один из тонких стаканов кротко поглядывавшей на меня служанке.       Какого чëрта происходит?       Я спешно растëр сонное лицо прохладными ладонями, затем быстро-быстро проморгался — не помогло, я всë ещë страшно хотел спать, поэтому-то у меня и не получалось сконцентрироваться на происходившем в собственных покоях. Я наконец-то понял, что Накахара стал слишком нагл — он даже «Ты же не против.» без вопросительной интонации произнëс — неужто считает, что я ничего не замечу? Считает тот случай, когда я в дрëме вообще не услышал, что он сказал, показательным?       Я долго силился не заснуть, стараясь вовремя понимать, что происходит; — какой же я беспомощный, когда сонный, — я совсем не понимал, о чëм они говорили — слышал какие-то отделные слова, а иногда и куски фраз, но вообще их не запоминал, уверен, я бы ещë долго так промучился, если бы голубоглазый, предварительно долго смотревший на меня в упор, — я не мог понять, какое у него при этом было выражение лица, честно, — не толкнул меня на измятую кровать с коротким: — «Спи» — на удивление, это я расслышал намного чëтче, чем всë то, что тот говорил до этого; слишком ярко и скоро представил, как Накахара точно так же толкает меня на незаправленную кровать только уже с какой-нибудь смущающей пошлой фразочкой; возможно, он нетерпеливо осделает мои бедра — ох, чего-то совсем размечтался. Вот именно. Лучше бы так быстро слова тогда осмыслял, ей Богу. Ну хоть ухитрился понять, что Чуя давненько водит сюда юную служанку, и на том спасибо. Буду знать, что стоит почаще доверять себе и не спихивать всë на странный сон.       Я легко улыбнулся уже сквозь сладкую дрëму, понимая, что хоть что-то в Накахара не меняется — он остался всë таким же наглым да безпардонным, можно даже сказать, что это его качество стало только ярче к тому моменту.       Я сонно почувствовал, как Чуя коротко, но крайне трепетно поцеловал меня в губы, — у служанки наверняка появилось много вопросов в тот момент, — затем нежно поправил беспорядочно лезшие мне в лицо волосы и, горячо выдохнув мне в ухо, мягко сказал: — «У тебя удивительная улыбка.» — Я… Ох…       Лучистым хороводом выглядывало бледноватое солнце, из-за которого я долго морщился и ворочался; еле-еле приоткрыв сонные глаза, я перевернулся с бока на живот, безынтересно выглянул в открытое окно и удивлëнно заметил новые цветы в белой расписной вазе на каменном подоконнике: они были очень похожи на стоявшие здесь до этого иберисы, но ими, соответственно не являлись — неужто, Чуя тоже настольгировал? Вазы в комнату обычно приносила мама, а она бы не стала намеренно искать какие-то схожие растения и это, конечно, чëтко говорит о том, что принëс цветы именно Накахара, так как прислуга в эту комнату, как уже понятно, не заходит. Кстати, об этом. — Чуя? — я отчего-то был явно уверен, что он сидит где-то позади меня на кровати, просто я этого не видел; и оказался прав, потому что рыжий почти тут же откликнулся заинтересованным мыком. — Ты, по-моему, знаешь, что прислугу в свою комнату я не пускаю. — О чëм ты? — он меня совсем за идиота держит? Я понимаю, что я не всë запоминаю, находясь в вяло-сонном состоянии, но не до такой же степени, чтобы позабыть то, что видел собственными глазами на протяжении достаточно долгого времени. — Я помню что происходило утром, ты слишком низкого мнения о моей памяти.       Чуя фыркнул, прытко переполз на мою сторону кровати и уселся совсем рядом, полубоком ко мне, повернул кудрявую голову так, чтобы я мог видеть его лицо, уже хотел было что-то сказать, открыв рот, но всë-таки снова закрыл его и пожал плечами — ему нечем оправдываться, — я как бы раздражëнно выдохнул, уже бодро и невероятно печально припоминая, что Чуя сделал сонному мне очень приятный и трогательный комплемент, который я не могу позволить себе повторить в его адрес с некоторого времени — в общем, думать я стал уже совсем не о наглости сердечного друга, поэтому долго осмыслял его следующие слова, не поняв о чëм он. — Я думал, что это пройденный этап. — Боже, насколько же мне было не до правдивых проявлений эмоций тогда — я почему-то чувствовал себя таким виноватым, от того что не мог снова восхищаться его улыбкой в ответ. Легко сказать себе «Меньше думай», а вот по-настоящему исполнить это своë же наставление ужасно сложно. Почему Чуя не мог сказать мне это немного раньше? Тогда я, может, так и не метался бы по этому поводу. А ведь голубоглазый был уверен, что я подделал раздражение — он снова стал доверять себе в этом или у меня так ужасно получилось? — Что не так? — волнение у меня всегда получалось скрывать ужасно плохо — маме это не нравилось; оказывается, и какую-либо эмоцию мне удаëтся сыграть во много раз хуже, чем обычно, если я нервничаю.       Рыжий аккуратно обнял меня за талию, и я от этого скоро насторожился, ожидая каких-нибудь пошлостей или того, что он умудриться меня хитро облапать — я был бы даже и не против — это здорово отвлекает, — но вместо всех моих предположений Накахара осторожно уложил мою голову себе на плечо и мягко попросил: — «Расскажи мне, что тебя так тревожит?» — ещë раз скажу, что не люблю, когда что-то идëт наперекор моим планам и догадкам, но с этого момента буду просто ненавидеть, потому что рассказать сердечному другу о своих порой очень глупых волнениях — это было последнее, чего я хотел тогда. Но я не злился, как раньше, нет. — Ничего. — я заранее чувствовал чужое раздражение, на которое так сильно и рассчитывал, потому что Накахара мог просто-напросто обидеться на меня — тогда бы он не стал дальше выманивать из меня сокровенные ответы на каверзные вопросы; Чуя не обиделся. — Я очень волнуюсь за тебя. Думал, стоит подождать, и ты сам всë расскажешь. — Прости, но сейчас это не сработает. — я чëтко понимал, что рыжий вернулся к старой тактике с подаванием примера, но я, разумеется, не был готов рассказать ему что-то настолько секретное, поэтому, думаю, его должно было определëнно отвлечь моë «прости», порушившее крепкий, почти не пробиваемый образ гордого, неизвиняющегося аристократа. Тогда я, если честно, был готов сказать ему сотню извинений, от которых, возможно, мне стало бы намного легче, но я бы выглядел тогда крайне глупо, поэтому решил обойтись всего одним «Прости». Я вложил несколько другой смысл, отличный от смысла всего предложения — мне просто было лучше хотя бы от этого — люблю же я себя утешать обманами, — ума не приложу, как мне вдруг стало намного легче от того, что голубоглазый так и не получил своего верного извинения, а выслушал его в совершенно другом контексте, Боже…       Чуя аж надолго притих, явно кропотливо переваривая заветное услышанное слово; с нажимом погладил меня по спине — ах, да, он, разумеется, подметит, что прощениями я так просто не разбрасываюсь; чëрт бы его побрал, этого догадливого Чую Накахару; вот почему он такой чуткий и внимательный? Я, как уже сказал, совершенно не горю желанием что-то ему рассказывать, поэтому скоро решил предпринять что-нибудь безотказно действенное, только бы рыжий не начал кропотливо допытываться: я резво отстранился и, совсем коротко выдохнув, немного грубовато поцеловал голубоглазого в губы — я думаю, тот определëнно понял, что я стараюсь отсрочить момент неприятного допроса, поэтому не стал как-то сопротивляться, протестовать, а просто пронзительно глядел мне в глаза до тех пор, пока я их уклончиво не зажмурил — мне кажется, засмотрись я подольше, меня бы вмиг обожгло мелькнувшей тяжëлым раздражением чужой синивой, знакомо вспыхнувшей каким-то ну уж совсем рваным разочарованием — Накахара будто снова старался подавить свои эмоции, но получалось у него в тот раз, честно, крайне паршиво; теряет хватку мой сердечный друг, на балу у него выходило вправду намного лучше. Я снова преоткрыл глаза, немного сильнее наклоняя голову на бок и как можно старательнее пытаясь занять в поцелуе главенствующую роль, во второй раз встретился с чужим взглядом, уже сокрытее подавившем две наверняка очень яркие в тот момент эмоции — зачем он это делает? Неужели считает, что это подтолкнëт меня к сокровенному разговору? Если так, то он явно выбрал неправильную методику — мне намного тяжелее смотреть на пепел разочарования в его пудрово-синих глазах.       Я уже хотел забраться к Чуе на колени, привычно готовый к очередному заученному ритуалу, но вдруг остановился, когда не смог вспомнить хотя бы одной посещавшей меня недавно жестокой ревнивой мысли — значит, похоже, совсем не в уступках было дело? Я вообще редко контактировал с Чуей так близко в последнее время, — и всë из-за моей поспешности, Боже, — а странные фантазии меня всë-таки покинули, да и, раз уж Накахара решил действовать подлым обманом, переходя все рамки наглости, то что мне мешает столь же решительно действовать по-своему? Меня же даже больше не держат никакие самолично поставленные правила об уступках, которыми, кстати говоря, я поступался до того момента всë чаще и чаще, так что, давно пора было окончательно отменить его для самого себя.       Прохладный ветер тихо дул в открытое деревянное окно, горьковато тянулся по холодному полу и стучал перьями на письменном столе; когда поздне-летние порывы тягуче взбирались на кровать, я достаточно неприятно чувствовал рваную зябкось, липко ползшую по спине и шее — я малоощутимо вздрагивал от этого, поэтому старался теснее прижаться Накахаре, то запыхавшись отстранявшегося от меня, то снова горячо целовавшего.       Ах, решительность не моя лидирующая черта — я, конечно, не побоюсь вести, но вот чтобы просто начать это делать под взглядом недовольных голубых глаз… Да и к тому же, рыжий намного сильнее меня и он явно не побрезгует сделать всë так, как ему вздумается, просто придавив меня к кровати, на пример. Как легко меня осадить…       Но, попытка — не пытка. Удастся ли мне искоренить свою нерешительность?       Я прытко обнял Чую за талию и резво подтолкнул к тому, чтобы тот уселся уже на мои колени — Накахара не сопротивлялся, что я посчитал крайне удивительным — ему явно нравилось, когда я так делал и от осознания этого мне становилось даже очень и очень приятно. Но долго удержать Накахара на своих коленях мне, конечно же, не удалось — чëртово телосложение, да и рыжий, как по мне, довольно стремительно набирал вес, возможно, когда он только попал в замок, я даже мог удержать его на руках, может, не так уж и долго, но всë же.       Рыжий скоро слез с меня и, привычно облизнувшись, секундно поцеловал, тут же хватаясь за мои бëдра и пока что слегка откланяя назад — я, конечно же, доволен этим не был, поэтому, быстро дëрнулся и скоро отполз от Накахары, а затем, приблизившись обратно, снова захотел посадить Чую к себе на колени, — удивительно, что мне так нравится угождать сердечному другу, заранее зная, что ему понравится; и почему я раньше не пробовал сажать его к себе на колени? — довольно фыркнул, когда мне удалось исполнить своë желание и чуть ли блаженно не охнул, когда голубоглазый, крайне неудобно наклонившись, еле как сжал мои ягодицы — мне были не столько приятны сами прикосновения (у Чуи они получались слишком рвано в такой позе, я даже сдержал болезненный «ойк», когда он поëрзал и случайно больно впился в меня ногтями), как то, что рыжий делал это, чтобы точно так же, как и я, ублажить возлюбленного — Боже, оказывается, очень приятно угождать кому-то и получать такую же угоду в ответ — мне тогда было просто блаженнее вдвойне: от того, что Чуя делает мне приятно и от мысли о том, что Накахара получает от меня ответную угоду. Господи, как сентиментально…       Я аж вздрогнул, когда голубоглазый резко повалил меня на спину и совсем скоро оказался между моих ног, которые с большим нетерпением предварительно раздвинул — я беспокойно задëргался. — Может смиришься? — Не в этой жизни. — я упëрся ступням в чужие плечи и медленно отстранил от себя печально выдохнувшего Чую, но, немного поразглядывав испытывающе обиженно смотревшего на меня рыжего, я на секунду закатил глаза, ещë помешкался и всë-таки сел на чуины колени спиной к его лицу, потëрся задницей о его уже порядком эрегированный член — голубоглазый нахмурился. — Ты издеваешься? — Возможно. — я продолжал заниматься тем же с абсолютно невозмутимым видом, думаю, это наверняка поражало уложившего на моë плечо голову Накахару, потому что меня бы это явно удивило. — И как долго ты можешь так делать да ещë и с такой каменной физиономией? — я пожал плечами и совершенно случайно, честно, надавил на чужой пах ладонью, пока старался устроиться поудобние — Чуя тихо болезненно мыкнул, схватившись за заболевшее по моей вине место, а я поморщился вместе с ним, представив насколько это было неприятно — «неприятно» — мягко сказано — на это я даже фыркнул просебя. — Ой. — а вот сейчас правда «ой», потому что я совершенно неспециально, в этот раз, произнëс свою реплику каким-то, даже, можно сказать, глумливым тоном — я был бы рад и сам себя за такое неуместное язвление ударить, но рыжий, я уверен, справится с этим самостоятельно, так так это самое предсказуемое, что он мог бы тогда сделать и в этот раз, я даже не буду утверждать что-то про то, что сердечный друг стал совсем непредсказуемым, поэтому я не уверен — в этом я был уж точно уверен, несомненно. И Чуя отвесил мне подзатыльник — я снова поморщился, но говорить чего-либо не стал — заслуженно, чëрт возьми, чтобы обвинять сердечного друга хоть в чëм-нибудь. Совсем неудобно вышло — хотел больше распалить друга да как и раньше прибегнуть к взаимоублажению, до которого уже давненько не доходило, а вышло так, что сбил весь настрой… А может, оно и к лучшему, возможно, Чуя бы после таких моих активных действий безпросу, разумеется, взял бы меня, а потом утверждал бы, что я сам спровоцировал, и я не смогу в таком случае сказать ему что-то в оправдание, потому что сам понимаю, чем являются мои требовательные потирания, которые Чуя расценил бы как удобный для него призыв «трахни меня». Как же всë это сложно, вот жил я до этого и… — я дал себе неслабую затрещину, поздно осознавая, куда мои мысли ведут — Чуя с огромным трудом (до этого я сидел полу согнутым, поэтому ему было проще) уложил свою голову мне обратно на плечо, чтобы вглянуть на моë выражение лица — как ему нравится пялиться на него, Боже. Неужто ему так любо играть в следопыта, разглядывая, какие я проявляю эмоции? Я тут, вроде, мосьë Любопытство, разве нет? — Что это было? — я фыркнул, когда Чуя сказал это, прижав меня теснее к себе настолько, что я слышал и чувствовал, как Накахара размеренно дышит в мою шею, вздрогнул, из-за того, что рыжий легко надавил зубами на незаживший укус, а затем долго и, судя по всему, довольно рассматривал недавний засос — чëрт бы тебя побрал, рьяный собственник, подрочить ещë на проделанную работу не забудь; меня отчего-то слишком злит его сосредоточенное внимание на собственные же укусы и всë чаще раздражает то, что кроме слова «смущение» в таких ситуациях на языке больше ничего не вертится. Слава тебе, Господи, что нам по дороге назад, от фонтана, никто не встретился, иначе бы я наверняка возымел честь увидеть два абсолютно разных лица: довольное чуино — а я уверен, он был доволен, что кто-то увидит его старания в одаривании болючими засосами, — и озадаченное, а может, и подозрительное случайного прохожего.       Тëмно-ирисовое небо хрупко крошилось белыми и рыжими искрами; подлетавший обрывками пепел скоро переливался от огненно-красного к синевато-серому; холодно цепляясь за одежду, он остывше осыпался и скоро пропадал, уже даже не тлея редкими огоньками или слабым, чуть заметным дымом. Я, ломая в руках тонкую ветку, бездумно смотрел на яркий костëр, обдававший жгучим жаром; метко кинул отломанные кусочки в буйный огонь, прислушался к звонкому треску и, накинув на себя чëрный шëлковый камзол, почти привалился к плечу Чуи, напряжëнно переглядывавшегося со смуглым садовником — Накахара умеет дружить только с детьми — я усмехнулся этой мысли, а потом примерил это утверждение на себя и снова усмехнулся, сразу отметая его — меня ребëнком ему считать не за что, в любом случае пока и понадеюсь, что это «пока» я совсем скоро решительно вычеркну из забавного предложения. — Мосьë, возможно, это не моë дело, но… — Это не Ваше дело. — я решил прервать слугу сразу, не дослушивая до возможного момента «а знает ли об это Ваша мать?» или «почему Ваш выбор пал на такого спутника?», сейчас я хотел просто посидеть у костра и послушать забавные в своей лживости истории смуглого садовника, я хотел просто расслабиться, а не отвечать на новые каверзные вопросы — всë, хватило таких с меня на тот день, сил моих больше не было, чтобы снова о чëм-то думать и заново всë анализироват, на вопрос про маму я бы ответил, но вот размышлять над «спутником» мне не хотелось совсем — меньше думать, так меньше думать. — Что же… Я рассказывал Вам историю про то, как видел настоящее морское чудище? — не сложно догадаться, почему отец взял в замок именно этого человека, будучи без ума от моря, верно? Лукавый слуга поначалу говорил, что был радистом, а затем с гордостью утверждал, что сам был капитаном, но я почти точно уверен — он не был ни тем и ни другим. — Та громадная тварь чуть не потопила наш корабль. — как банально; а ведь раньше отец держал смуглого мужчину как можно ближе к себе и каждую его историю мечтательно выслушивал, ещë и не подозревая, что тогда новый слуга любитель преукрашать и сочинять истории; похоже, папа был сильно разочарован, наконец поняв, что все рассказы — враки, поэтому и назначил низкого слугу на должность садовника, чтобы они пересекались как можно реже. Может, низкий слуга так мстил, пристроившись к моей матери, потому что с того момента все называют его лжецом и предпочитают и вовсе не верить каким-то его доводам — вот почему, наверное, родительница сразу не спросила у меня про вторженца — не поверила. — «Нет, я не могу Вам этого не сказать.» — мужчина секундно посмотрел на Накахару, а затем перевёл взгляд на меня, взволнованно почесов на ухом. — Вам стоит быть осторожнее со своим новым другом, потому что… — садовника снова перебили, но в этот раз не я, а отчего-то сердитый и раздражëнный рыжий. — Ложь. — Говорят, что… — Ложь-ложь-ложь. — Боже правый, дайте мне договорить.       Я сжал плечо сердечного друга, требовательно призывая к молчанию, даже зыркнул на него достаточно угрожающе, что он отвернулся, предпочетая не смотреть мне в лицо — так-то, — взъерошил свои волосы и коротко кивнул, давая понять смуглому мужчине, что тот может продолжить. — Говорят, что Ваш друг утопил Барбару. Появился он в замке совсем подозрительно, поэтому-то никто не видит причин доверять ему. Я в их числе, между прочим. Мы-то оба знаем, как он тут появился и краше ситуация от этого не становится, верно? А ещë проживает Ваш приятель по каким-то совершенно неизвестным причинам в Вашей комнате. Его считают опасным для Вас, мосьë. Кто знает, чего он захочет после утопления Вашей любимой кошки?       Я усмехнулся на слова нервно поглядывавшего на Чую садовника, а особенно меня позабавило «Вашей любимой кошке» — что же, даже если бы я не был с Накахарой весь тот день, то всë-равно посчитал бы рассказ мужчины абсурдным, так как рыжий наверняка бы не смог скрыть волнение после такого поступка — он не такой большой любитель пустых масок, как я, поэтому, уверен, так просто не выказывать нервозность он бы не сумел да и незачем ему топить пушистую любимицу — у той чернявой служанки-садовницы больше шансов умереть от чуиных рук, чем у двухцветной пухлой кошки, потому что тут хоть повод есть, но Накахара струсил убить даже меня, когда я явно трепал его нервы после первой попытки совершить преступление своими бестолковыми ссорами, к которым, между прочим, я подводил только из-за своих домыслов и догадок. Не убил в сначала и, знаю, не убьëт никогда.       Кстати, маме о смерти Барбары я смог рассказать значительно позже, собственно, дня смерти аристократичной кошечки — холодная родительница отреагировала как-то совсем рвано, было видно, как она то старалась подавить неописуемую печаль, то снова начинала льдяно хмуриться, но тут же становилась совершенно безэмоциональной. Барбара точно являлась для неë чем-то большим, чем просто любимицей, предположим, она была единственным счастливым моментом связанным с отцом, так как кошка редкое приятное воспоминание, которое, по моим предположением, они бы могли разделить именно вместе. Звучит очень романтично, но, вероятнее всего, совсем далëко от правды.       Голубоглазый совсем долго тихо сидел, низко опустив голову, — у меня появилось такое чувство, словно он захотел поозорничать, специально ведя себя так, чтобы садовник только больше укрепился в своëм мнении о том, что тот опасен, — медленно развязав ту аляповатую глупую ленту, распустил волосы, пока я в упор смотрел на его затылок — он старается занять себя чем-то, потому что взволнован? Серьëзно? Мне будет проще поверить в то, что месье Фабьен отрастил себе крысиный хвост, честно говоря, чем в то, что Чуя утопил толстую кошку. — Чуя? — мой тон был чересчур требовательным, только больше накаляя и без того взволнованного Накахару — он всячески избегал смотреть мне в глаза, даже когда я насильно повернул его голову в свою сторону — он и со мной, что ли, поиграться решил? Плохая игра — мне не нравится. — Ты веришь ему? — я приподнял одну бровь вверх, стоило голубоглазому наконец-то поднять на меня взгляд и тихо заговорить; Боже, он так не уверен во мне? Обидно, между прочим: пока я тут всячески обосновывал, почему рыжий точно не мог этого сделать, он уже что-то себе надумал и, видимо, всë решил за меня: верю я садовника или не верю. На меня этим похож, вот только я, если не ошибаюсь, за Чуя ничего решал… А нет, ошибаюсь, я самовольно додумал, почему не нравился рыжему, но тут и он хорош, решившись удобно подыграть моей мысли. Или это уже снова я надумал… — А что ты ожидаешь услышать? — я захотел напряжëнно побудоражить Накахару, обиженный его недоверием — конечно, не стоило этого делать, но я просто не смог пропустить такую решительность Чуи мимо себя. — Если я скажу «да», то что тогда? — Но ты же был со мной весь день, я не смог бы ничего сделать с кошкой, даже если бы захотел! — восклицал Накахара очень тихо, а вот противоречил сам себе невероятно громко; может, он просто хочет услышать, что я бесповоротно верю ему? Кстати, если так посадить, то рыжий мог бы утопить Барбару утром; раз он умудрялся таскать в мою комнату прислугу, то свободно выйти абсолютно незамеченным не стало бы для него проблемой, но я знал его достаточно хорошо и ещë понял, что тот, по каким-то причинам, считает, что достоин доверия намного меньше, чем обычный лукавый садовник. Ладно, буду знать, что в этих отношениях не я один зацикливаюсь на каких-то совсем глупых и абсурдных вещах. — Вот именно, Чуя. Если ты сам понимаешь нелогичность этой истории, то к чему все эти сомнения? — смуглый слуга молча и невероятно заинтересованно наблюдал за нашим маленьким конфликтом — до чего же люди любят чужие скандалы и самый бредовые, зато невероятно горячие сплетни.Наверняка и об этом случае появится какая-нибудь весточка, раз низкий мужчина такой мастак на выдумки — совсем не удивлюсь, если самым главным и активным сплетником здесь является именно он. Хотя садовник вполне мог бы уступить первое место, предположим, невероятно порядочному лекорю — такие люди, зачастую, самыми гнилыми и оказываются.       Я сорвал жëлтую, совсем иссохшую травинку — луга начинали постепенно чахнуть: уже не было видно такого же огромного разнообразия пëстрых цветов, как в июле; всë чаще попадались увядшие одноцветные пятна на долго-долго бывших агатовыми гребнях; холод всë резче задевал тëмные еловые ветки и макушки.       Держа бледную тростинку над ярким костром, я сначала очень долго и задумчиво смотрел на то, как она рыже опалялась, затем выглянул за каменную ограду через так и незаделанную дыру в синеватой вечером стене — мама наверняка очень этим недовольна, если, конечно, сама не препядствует тому, чтобы отверстие застроили — она же может надеяться, что Накахара уйдëт так же, как и пришëл, верно? Она ожидает, что мы поссоримся, так? Я опять параноедально додумываю… Я снова посмотрел на жаркий огонь, в который бросил почти догоревшую уже совсем по-осеннему сухую травинку, краем глаза заметил русоволосую девчушку, трепавшую свои совсем короткие растрëпанные кудряшки, постарался как можно незаметние повернуть голову в еë сторону, чтобы получше рассмотреть, увидел рядом с ней рыжего парнишку, на вид ненамного младше меня — он трудится в почти заброшенной части замка, если я правильно запомнил — видел его, когда всеми силами старался сделать из Чуи аристократа для бала. Юная служанка то и дело поправляла замызганое платье, из-под которого были видны худые стëртые колени — наверное, мыть ледяные полы в замке очень тяжело — она вполне могла простудиться… Хорошо, сначала я подумал совсем не об этом, но сказать нечто настолько грязное даже просебя я точно не осмелюсь. Бьюсь об заклад, что без чуиных пошлых фраз и шуточек, я бы и не подумал об этом — за июль я их наслушался столько, что и представить, порой, страшно на какие далеко непорядочные мысли способен мой мозг. Наверное, своим приходом мы помешали их посиделкам — прислуге не разрешено общаться с хозяевами дома, если это не что-то крайне важное или не просьба мосьë или мадам.       Сегодня днëм я видел, как голубоглазая девчушка пыталась подражать моей манере пить вино, когда кухарка угощала еë, как я понял, компотом из абрикосов — это было забавно и до нелопого мило. Думаю, я могу понять, почему Накахара решил тесно общаться именно с ней.       А вот мне с Чуей поговорить совсем не о чëм, — он не образован, а я ничего не смыслю ни в земледелии, ни в скотоводстве, сплетни меня совсем не увлекали, как до одури заинтересованного в чужих историях Чую — и поэтому мне становится как-то совсем печально от того, что рыжему наверняка интереснее беседовать со служанкой, пускай и такой юной, а не со мной. Оказывается, социальное положение значит очень многое — мы совсем разные; а ведь раньше я считал наоборот, для меня не было препятствием то, что Накахара не аристократ. Я что-то говорил о том, что нужно меньше думать, да? У меня получается выполнять свой же указ из рук вон плохо, как несложно догадаться. Всë-таки стоило поговорить с голубоглазым и о том, что я чувствую себя виноватым, из-за того, что мне больше не так нравится его улыбка, и о том, что меня волнуют резкие изменения в его поведение, и, как оказалось, о том, что меня вгоняют в печаль наши яркие различия, из-за которых нам аж поговорить не о чем. Думаю, самыми счастливым моментом я могу считать июль — я просто наслаждался тем, что Чуя рядом; мне было интересно соперничать с ним; было по-влюблëнному блаженно разглядывать его, когда тот спит.       Возможно, я наслаждался всë-таки тем, что считал себя победителем? Я не отрицаю, что я любил рыжего и люблю, — надеюсь, не выйдет так же, как с его улыбкой, по началу, я говорил абсолютно тоже самое, — просто… Я совсем задыхаюсь, потонув в догадках, мыслях и безграничной гордости, которая мешает мне всем этим поделиться с, чëрт возьми, возлюбленным.       В последнее время я всë чаще замечал: я понимал, что не так и почему ко мне всë чаще приходили печальные мысли, мало того, я знал, как себе помочь, но даже у меня складывалось ощущение, будто мне самому нравилось захлëбываться в собственной печали, оттого-то я и не хотел ничего исправлять. Я, конечно, буду рьяно кричать, что это не так, но всë моë поведение говорило об обратном — я уже поступался своей гордостью в некоторых моментах. Наверное, я просто трус, но не захотел этого признавать, поэтому пытался придумать какие-то странные оправдания. — Я принесу ещë дров.       Смуглый содовник ушëл, оставив нас наедине; Накахара малоосмысленно смотрел на буйный костёр, а я, сорвав мелкий синий цикорий, нервно перебирал его в руках — мне никогда не было так неловко от тишины между нами, а вот Чуе было, я уверен. Рыжий неожиданно свалился на моë плечо, осторожно положил руку на мои занятые цветком ладони и, медленно сминая нежние лепестки тëмного растения, поднëс мои руки к своим губам — «Устал думать?» — я улыбнулся, а затем усмехнулся, когда голубоглазый резко отстранился, стоило только смуглому мужчине спешно вернуться к огню; я даже заметил, что Накахара слегка покраснел — интимный момент, не спорю, но интересно то, что, судя по его реакции, секс являлся менее сокровенным занятием, чем такие милые нежности.       Горизонт окончательно потемнел, из-за чего по стенам замка наконец перестали бегать рыжие отсветы; цвета вокруг полностью смешались и некоторые предметы стали загадочной сиренево-синей дымкой на несколько долгих мгновений; небо словно потяжелело, а вместе с ним и рваные перестые облака; ветер сильнее подул по ногам, волнуя хрупкие огоньки у самых камней; я всë ещë мягко улыбался, стараясь тщательнее спрятать своë лицо от костра, чтобы садовник наверняка не увидел моего поднявшегося настроения. В тот момент мне отчего-то хотелось показывать эту улыбку только Чуи и никому больше; не желал, чтобы еë вдруг смог увидел кто-то посторонний (да и вопросов было бы немерено) — тогда я был по-настоящему счастлив, снова, как в долгие жаркие июльские дни перед самым рассветом, когда мне удавалось подолгу расцеловывать сонного улыбающегося Накахару. Давненько такого не чувствовал…