во мраке Британии

      Черт побери.       Николас выругался и осторожным движением длинного бледного пальца сбросил искры с почти догоревшей сигареты. Вдалеке монотонно падали капли, стуча по асфальту и отсчитывая каждую минуту. Недавно прошел дождь — в лужах и выбоинах скопилась мутная вода, чуть дрожащая от ленивых дуновений осеннего ветра.       Мигрень обвилась в голове кислотным змеем, сдавливая виски и отдавая монотонными ударами. Николас поморщился. Время для приступа было самое что ни на есть неподходящее. Ненавистная головная боль почти не покидала мужчину с тех пор, как ему минуло пятнадцать, но еще никогда приступ не был настолько сильным прямо перед работой.       Выкурив сигарету, Николас уронил бычок и решительно придавил его каблуком ботинка. Чуть пересохшие губы раздраженно выдохнули затаенный воздух, отдавший паром. Николас, чуть шевеля губами, успел около сотни раз выругаться, пока мигрень наконец уступила и отошла на задний план, оставив после себя лишь неприятное покалывание в висках.       Мужчина несколько раз проморгался, цепким взглядом черных глаз смотря прямо перед собой. На секунду его сознание зацепила мысль о том, что было бы, не сделай он лазерную операцию. «Это бы существенно осложнило работу», — подумалось Николасу. Он усмехнулся, но почти сразу нахмурился и приподнял правое запястье, кидая взгляд на циферблат строгих часов.       Шестнадцать минут десятого. На улице уже стемнело, тени заволокли переулки, надежно скрывая под своим крылом таившееся на улицах Лондона. Николас вновь поднял голову, всматриваясь в кирпичное здание, угол которого освещал старый фонарь, и нервно сглотнул. Он выбивается из плана всего на шестьдесят секунд, но для поджидающего наравне с мигренью приступа паранойи эта минута казалась фатальной. Мужчина еще раз выругался, словно сквернословие могло принести ему душевный покой.       Поток неслышимых даже для канальных крыс ругательств, очевидно, его не принес бы, чего нельзя сказать о хлопнувшей двери подъезда, дверь которого выбивалась из темноты в свет уже изученного фонаря. Николас мгновенно оторвался от кирпичной стены здания, на которую опирался, и сделал четыре бесшумных шага вперед. Послышался веселый свист.       Хлопнула дверь подъезда, а за ней в свет фонаря выскочил молодой мужчина в клетчатом пиджаке и прямоугольных очках на низком носу. Для него на улице никого не было, и он улыбался в два ряда желтоватых зубов, насвистывая мотив песни, которую сегодня крутили минимум тысячу раз по местной радиостанции. У мужчины в клетчатом пиджаке было приподнятое настроение — даже походка его казалась подпрыгивающей. Николас позволил себе с отвращением поморщиться.       — Господи Иисусе! — взвизгнул он, разглядев Николаса в потемках. Естественно, Николас сделал еще два шага вперед, чтобы тот смог его заметить. Маленькие зеленые глазки прохожего взметнулись вверх в попытке дотянуться до взгляда Николаса. Николас привык — он мало встречал людей с похожим ростом.       — Вы меня напугали. — выдохнув и вновь открыв рот в улыбке, произнес мужчина в клетчатом пиджаке. Для пущей убедительности он схватился левой ладонью с пухлыми пальцами за левую сторону грудной клетки — там, где было сердце. Николас даже не сомневался, что напугает его: кого вообще не напугает бесшумно возникшая фигура в длинном черном пальто почти в половину десятого вечера?       — Прошу прощения, — голос Николаса тек сладко, как патока, обволакивая и топя доверчивость мужчины в клетчатом пиджаке. Николас улыбнулся — сдержанно, чуть обнажив полоску молочно-белых зубов. Еще один шаг вперед не смутил улыбающегося зеленоглазого мужчину, — это решительно не было моей целью.       Мужчина в клетчатом пиджаке весело фыркнул, словно услышал старый, но все еще смешной анекдот. Его правая рука поудобней перехватила кожаную лямку чуть выцветшего в одном из углов портфеля. Николас сделал еще полшага вперед: еще шаг, и он окажется вплотную к встреченному. Тот, наконец, заметил что-то неладное. Рот дрогнул, треская улыбчивую маску, а глаза принялись усердно искать что-то в выражении лица Николаса. Лицо Николаса — фарфоровая маска с черными точками глаз и полоской шрама, пересекающей правую бровь, — на ней невозможно ни отыскать, ни спрятать.       — Я могу вам чем-то помочь? — вежливо поинтересовался мужчина в клетчатом пиджаке, указательным пальцем ткнув в Николаса, словно поясняя, кому именно здесь нужна помощь. Впрочем, в таком случае, вскоре ему придется развернуть этот пухлый розоватый палец.       Правая рука Николаса скользнула в широкий карман пальто, длинными пальцами цепляя сизую тряпочку с кропотливо рассчитанной дозой хлороформа. Ему потребовался один шаг, чтобы левой рукой ухватить потный затылок собеседника и потянуть его тело на себя. Не ожидавший подвоха молодой мужчина широко раскрыл глаза, но не успел ничего предпринять — Николас вжал его в свое острое плечо, закрыв нос и рот тряпочкой с хлороформом.       Портфель упал на влажный асфальт, его тело начало дергаться, а Николас стал отсчитывать точное количество секунд, чтобы усыпить, но не убить мужчину. Почувствовав на своем плече ослабевшую тушку, Николас убрал тряпочку и ловко переложил человека на асфальт. Прямоугольные очки съехали, рот бесславно раскрылся, а над верхней губой в линии чуть отросших усов затерялись следы порошка. Николас стер их большим пальцем и чуть поморщился, поблагодарив мигрень за то, что она не сопровождается забывчивостью, и строгие черные перчатки, как и всегда, на нем.       Двадцать одна минута десятого. Николас оттащил мужчину в клетчатом пиджаке в спасительный переулок и проверил его портфель на предмет удостоверения личности. Обшарив чужие карманы, Николас переместил в карман своего пальто тонкий смартфон и мятый с уголка носовой платок цвета неба перед дождем. Сняв свои перчатки и завернув в одну из них тряпочку с хлороформом, мужчина вернулся к кирпичной стене, подцепив один из кирпичей и спрятав туда свои вещи.       Взяв на бледный указательный палец правой руки пудру, Николас наловчившимися движениями скрыл свой шрам, оставив видимым лишь пробел в темной брови. Последним штрихом на прямой нос Николаса приземлились тонкие очки мужчины в клетчатом пиджаке. Перед взглядом все расплылось, но Николас давно научился смотреть поверх исправителей зрения.       Свет фонаря на мгновение померк, когда в его ореол выступил Николас. Он широко улыбнулся, глуповато обнажая все зубы, и правой рукой перехватил портфель.       — Добрый вечер, Патрик Уиллис. — с намеком на визгливость в голосе произнес Николас, утвердительно кивая самому себе. Найдя поверх линии очков направление движения, он бросил последний взгляд на пристроенное бессознательное тело Патрика Уиллиса и растворился в ночи, насвистывая мотив песни, которую уже тысячу раз крутили по радио.

***

      Дорогие машины съезжались к поместью Картеров словно муравьи к муравейнику. Кабриолеты с сидениями из натуральной кожи вели джентльмены с лошадиной порцией лака в редких волосах, на пассажирских креслах восседали облаченные в сверкающие платья дамы, между транспортными средствами сновали слуги в строгих пиджаках цвета индиго. Сливки лондонского общества собирались для того, чтобы отпраздновать продвижение по карьерной лестнице одного из своих.       Николасу пришлось потрудиться, чтобы не дать себе насмешливо фыркнуть. Полный таксист с блестящей от пота лысиной бросил на него беглый взгляд через зеркало в салоне такси. Николас, поймав его взгляд, добродушно улыбнулся. Этот жест не был необходимым, но это было то, что сделал бы Патрик Уиллис, если бы действительно сидел в этой машине.       Патрик работал окружным прокурором и отличался неизменным оптимистичным настроением и беззаботной натурой. Николаса такие люди раздражали, и, если бы не одна черта, присущая Патрику, он бы ни за что в своей бренной жизни не согласился притвориться им. Ни единый гость на званом ужине у Картеров не видел Патрика Уиллиса. Прокурор-оптимист переехал в Лондон всего несколько месяцев назад, но в родном Бристоле занимал довольно высокую должность, да еще и дружил с несколькими столичными судьями. Уважаемый господин Картер, ради которого все эти богачи — и Николас в придачу — здесь собрались, считал себя приятелем тех же судей, что и Патрик, поэтому, услышав о подающем надежды молодом человеке, не отказался пригласить и его наряду с высокопочтенными судьями.       Не решат ли вышеупомянутые судьи завести светскую беседу со своим старым бристольским другом? Тот же вопрос возник и у Николаса пару дней назад. Судья Браун-Штейн, грузный мужчина, о продажности которого ходили слухи еще до того, как он дослужился до поста судьи, заболел воспалением легких еще на прошлой неделе, поэтому о его посещении ужина можно было не волноваться. Судья Сойер же отличался своей выносливостью и атлетическим сложением, поэтому надеяться на его внезапную болезнь не приходилось. К счастью, Николас был осведомлен о его глубокой любви к сыну и неспособности оставить его без присмотра в случае случайно сломанной конечности. Или не случайно.       Суть всей вышеизложенной истории заключалась в том, что благодаря стечению обстоятельств и минималистической помощи Николаса, Патрика Уиллиса в лицо не знал никто, поэтому выдать себя за него являлось задачей, с которой справился бы и дилетант. На руку играла и легкая придурковатость Патрика — как выяснил Николас, в обществе нередко порицали его странноватую натуру, не вписывающуюся в общепринятые рамки.       — Сдачи не надо. — улыбнувшись краями губ, произнес Николас и протянул лысому таксисту хрустящую купюру, извлеченную ранее из бумажника Уиллиса. Набитый бумажник, конечно же, лежал во внутреннем кармане пальто Николаса. Мужчине не столько нужны деньги, сколько создание видимости ограбления. Уиллису вовсе не обязательно знать, что кто-то ненадолго украл его личность, а не бумажник.       Не дослушав благодарность таксиста, который, судя по волнению на раскрасневшемся лице, впервые отвозил кого-то на такое роскошное мероприятие, Николас вышел из машины, не позволяя себе вытянуться во весь рост и слегка сутулясь. Его рост был чересчур заметен: несмотря на множественные преимущества бытия под два метра в длину, это было неудобно для работы. Мужчина цепким взглядом огляделся. Таксист высадил его почти у входа, поэтому Николас сразу заметил поднимающихся по лестнице богачей. Прямо перед ним прошмыгнул старый владелец сети ювелирных магазинов в костюме-тройке, за ним проковыляла его не менее старая жена в круглых очках с золоченной оправой. Никто не смотрел на него — мало кому было знакомо даже имя Патрика Уиллиса, а для тех, кто знал нового окружного прокурора, его внешность являлась расплывчатым понятием.       Поднимаясь по ступенькам и вдыхая свежий июньский воздух, Николас вдруг отметил возвращающуюся с задворок сознания головную боль. «Что б тебя, только не сейчас», — подумал он перед тем, как окунуть боль в отрицание её наличия и перешагнуть порог поместья семьи Картер вслед за актрисой в пышном платье цвета перезревшей клубники. Холл Картеров поражал своим величием не меньше, чем внутренний двор. Широкая лестница с блестящими в свете хрустальной люстры ступенями, бархатный ковер с расчесанными кисточками, швейцар с завитыми темно-русыми усами и списком гостей в руках на входе создавали впечатление дворца.       Гости продолжали вплывать в помещение, наигранно радуясь друг другу и целуя в накрахмаленные щеки. Николас едва не закатил угольные глаза. «Вот же цирк», — проскочила мысль в его голове, сопровождаемая желанием поскорее выполнить работу и смыться из этого средоточия показушной роскоши и лицемерия. На противоположной стене от входа висел огромный портрет всей семьи в полный рост. Чуть опустив взгляд, чтобы пройти к швейцару, Николас уловил в толпе девушку с портрета — дочь Картеров, Джессику. Перед работой Николас всегда изучал досье на всю семью заказанной персоны, а не только его самого, поэтому не узнать Джессику Картер для него представлялось невозможным.       По плечам девушки спускались волны светлых волос, мягкий подбородок был чуть приподнят, а взгляд фамильных голубых глаз горел, словно девушка высматривала кого-то в толпе. Проследив за тем, как спустя несколько мгновений дочь Картеров сорвалась с места и уверенно зашагала в противоположном направлении, Николас отвел взгляд. Ему вдруг подумалось о том, какой простой и беззаботной является жизнь Джессики Картер. Богатые родители, которые не только обеспечивают всем необходимым, но могут позволить все, что душе угодно. Наверняка она даже не задумывается над сложностями жизни, а просто живет и наслаждается этим процессом.       Как только Картер достигла своей цели — Микаэля Картера, застывшего в кругу молодых гостей званого ужина — Николас вновь отвел взгляд, рассудив, что никто из нежных деток четы Картер не является поводом для беспокойства. А вот мигрень, разрастающаяся в голове лозами винограда и оборачивающаяся вокруг мягкого мозга подобно змеям, вполне им являлась, но об этом Николас предпочитал не думать.       — Ваше имя, сэр? — прозвучал голос швейцара с едва ощутимым американским акцентом. Николас мгновенно метнул на него взгляд поверх прямоугольных очков, но спустя секунду расплылся в доброжелательной улыбке и чуть ссутулился, пародируя Уиллиса.       — Уиллис. Патрик Уиллис. — произнес Николас своим самым высоким голосом, не снимая улыбчивую маску с бледноватого лица. Швейцар, приклеившись худым пальцем к списку, начал поиски имени Патрика и в конце концов остановился на ряде букв в конце списка. Протянув Николасу шариковую ручку, он ткнул в пустую клетку напротив имени лежащего в переулке Патрика.       — Распишитесь, пожалуйста, сэр. — попросил швейцар, и Николас послушно взял ручку правой рукой. К счастью, никаких проблем с просьбой швейцара у мужчины не возникло: Николас проштудировал паспорт Уиллиса еще в переулке перед его бессознательным телом. Выведя неаккуратную каракулю в виде буквы W и чуть не поморщившись от того, насколько неряшливая была подпись Патрика, Николас с дежурной улыбкой на лице вернул ручку швейцару и поспешил в центр зала.       Прошло около получаса, как поток гостей у входной двери уменьшился, швейцар со списком куда-то подевался, а на лестнице, наконец, появился господин Картер, улыбающийся во все виниры. Мужчина развел руки в стороны, создавая видимость того, что он принимает каждого гостя с распростертыми объятиями. Николас, хваля себя за выдержку, удержался от закатывания глаз или насмешливого фырканья. Картер начал толкать какую-то, явно заранее отрепетированную, речь. Мимо неспешно проплыл долговязый официант с подносом, на котором стояли сияющие бокалы с шампанским. Придурковато улыбнувшись, как точно сделал бы Уиллис, Николас взял один бокал и сделал медленный глоток.       «Шоу начинается», — подумал он, сосредотачивая взгляд волчьих глаз на ораторствующем Картере.