Замки изо льда.

Время шло, и я даже не замечал, как месяца сменяли друг друга. Я пытался угнаться за чем-то или кем-то, но даже не понимал, что я делаю и зачем. Мои выпадения из реальности и повышенная задумчивость волновали всех из моего окружения, особенно друзей, но я даже не мог сказать, что меня беспокоило. Возможно, меня задела странная реакция моего организма: я не мог контролировать покраснение своих ушей, а ведь считал, что стыда у меня нет и я не могу смущаться. Эти предательство и выход за рамки обычного функционирования порождали у меня сомнения и неуверенность: если я не мог контролировать себя, то моя работа по овладению собственным телом обесценивалась. Впрочем, вскоре меня отловила Асэми-сан и вызвала на разговор. Я честно ей признался в том, что перестал себя контролировать, но она лишь посмеялась и сказала, что это нормально: в конце концов, я был ребёнком и находился под влиянием гормонов. — Когда ты станешь постарше, будет хуже, но это временные трудности. Скоро ты привыкнешь и выработаешь новое понимание себя, — успокаивала меня она, и я верил ей. Со временем мне и впрямь стало полегче, и я перестал думать о том, что меня предал собственный организм. В конце концов, контролировать свои эмоции неразумно: откинув их назад, я лишь спровоцирую нервный срыв, когда их станет слишком много и больше ничто не сможет их удержать. Всё же я хотел наслаждаться своей скудной эмоциональностью, а не бежать от неё, но побороть себя оказалось не так просто, как я думал. Я продолжал ходить в академию на занятия вместе с Хоши, но это было единственное время, когда мы были рядом друг с другом: у каждого из нас были свои друзья и свои интересы, поэтому постепенно мы немного отдалились друг от друга. Мать считала, что виноват я и моё безразличие, но я знал, что проблемы в этом нет: мне всё равно придётся отстраниться от семьи, когда я стану полноценным шиноби, чтобы спокойно ходить на миссии и подолгу отсутствовать, не заставляя о себе волноваться. Впрочем, Хоши и сама понимала, что вечно быть вместе нельзя, но говорила мне, что даже отсутствие общения между нами не разрушит нашу связь, ведь мы связаны кровью. — Ты можешь переехать потом ко мне, — сказал мой отец, когда я поделился с ним своими мыслями. — Да, мы не всегда будем встречаться, но квартира всё равно пустует, пока я на миссиях. Просто знай, что тебе есть, куда идти. — Спасибо, отец, — я слегка приподнял уголки губ в улыбке, а он растрепал мои волосы. Чем старше я становился, тем проще мне было ладить со своим отцом. Возможно, он просто не был готов к тому, чтобы быть родителем, но зато помогал мне и был кем-то вроде старшего, к которому я мог обратиться за помощью. А вот кем именно, я и сам не знал. Отец скорее был похож на ещё одного старшего брата (первым я считал Какаши) или даже дядю: он мог быть рядом и помогать, но не желал и не был способен это делать постоянно. Возможно, его напрягала ответственность за детей, но я не был нормальным ребёнком, поэтому мы неплохо ладили. Я начал чаще задумываться над будущем, гадал, смогу ли я убить человека, сомневался в своих силах и чувствовал себя слабым, таким ничтожным, словно я вот-вот сломаюсь, разобьюсь, перестану существовать. Я пытался убежать от реальности в объятья Асэми-сан, но она, мягко возвращая мне спокойствие, рассказывала о жизни шиноби, делилась историями о своём женихе. Кроме меня, о нём почти никто не знал, но в наше кафе довольно часто заглядывали люди из клана Учиха, иногда они даже шептались о чём-то с Асэми. Я никогда не подслушивал их разговоры, но видел, как она грустнела после них. Однажды она заметила мой интерес и рассказала, что к ней заходят некоторые Учиха, чтобы проведать её и передать новости о родителях её погибшего жениха. Сами они её не навещали, но общались с ней через письма. — Я знаю, им тоже больно, но нам лучше не видеться. В конце концов, Мэзэки погиб из-за моей миссии, — ей было грустно, но она не плакала. Как она сама говорила, все слезы умерли вместе с её возлюбленным, и мне действительно было жаль, что я сам ничем не мог помочь, кроме своего присутствия рядом. А в Академии нас наконец начали учить чему-то полезному: рассказывали о силах шиноби, учили более точно метать сюрикены и кунаи, давали основы тайдзюцу и показывали печати. Печати мы складывали постоянно, чтобы натренировать гибкость пальцев и не задумываться о том, каким образом надо изогнуть их для создания печати. Если честно, это было немного больно, несмотря на то, что раньше нам уже давали упражнения на гибкость пальцев, а сам я занимался своим развитием с очень раннего возраста. Занятия с чакрой начались на четвёртом году обучения, до этого нас к ней не подпускали, опасаясь, что мы можем повредить себе чакроканалы. Конечно, в нашем классе у клановых детей было преимущество: клановые дети начинали заниматься раньше, чем те, у кого клана не было. Даже у неклановых детей с родителями-шиноби было преимущество: их родители могли им помочь, в то время как гражданские ничего о чакре не знали. Оставалось всё меньше и меньше времени до выпуска, и я начал задумываться о будущем. Я бы не хотел разделяться с Шикамару, но понимал, что никто не будет разрывать устоявшееся трио Нара-Акимичи-Яманака, которое многие сокращали до Ино-Шика-Чо из-за того, что имена детей этих кланов начинались с этих слогов. Вообще шиноби любили подобные традиции, даже в моей условно неклановой семье было что-то такое: наши имена (Хэруми, Хидео, Хоши и Хитоши) начинались на одну букву. Даже мою клановую бабушку звали Хэна, и я мог подозревать, что большинство из клана Юки также звали как-то на букву «х». Подобные размышления отвлекали меня и не давали углубиться в пучины экзистенциального кризиса из-за неопределённости будущего, но отвлекаться вечно я не мог, поэтому, после одной из тренировок с Какаши, я вдруг задумался не просто о своей будущей команде, но и о наставнике. Какаши был моим личным наставником, но мог ли при этом у меня быть другой наставник в команде? — Какаши, а меня могут распределить в команду к другому наставнику? Ты же не являешься шиноби-наставником, но при этом у нас с тобой личное ученичество, — спросил я, собирая после тренировки сюрикены и кунаи. С сенбонами я пока не тренировался, но активно изучал акупунктуру в больнице. — Узнаешь после выпуска, — Какаши по сути ничего не ответил, но я решил: если спокоен он, то и мне не стоит переживать. Благодаря связям с Какаши и Норико-сан, меня допустили до изучения анатомии до выпуска, но становиться ирьенином я не хотел: конечно, это был бы полезный навык, но преобразовывать холодную чакру в медицинскую было бы затратно, поскольку сперва мне нужно было её «разогреть», сделав обычной, иначе исцелять бы у меня не получилось. К счастью, в больнице не настаивали на том, чтобы в будущем я стал одним из помощников, но смотрели как-то странно. Отец потом объяснил мне, что очень небольшое количество шиноби серьёзно относилось к знаниям ирьенинов: гораздо проще было выучить какую-нибудь разрушительную стихийную технику, чем тот же скальпель чакры, для которого потребовался бы филигранный контроль и знание ирьениндзюцу. При этом шиноби-ирьенин не мог отвлекаться во время использования скальпеля чакры, в то время как потеря контроля над стихийным дзюцу была не так фатальна: скальпель было сложнее удерживать, и он мог навредить пользователю даже больше стихийной техники. Из-за моих занятий времени на друзей почти не оставалось, и если Наруто сокрушался и уговаривал меня прогулять хоть что-то, то Шикамару понимающе вздыхал и страдал со мной за компанию: его мать, вдохновлённая примером работающего ленивого гения (меня), начала гонять его на тренировки с утроенной силой. К счастью, Шикамару не обижался за такую «подставу», но из-за усталости он чаще спал на занятиях, и мне приходилось его прикрывать. Хоши же решила, что хочет, как и Норико-сан, лечить шиноби. На почве медицины мы снова стали больше и чаще общаться: иногда я рассказывал ей то, что уже изучил, иногда она делилась со мной рецептами тех же укрепляющих настоев, которые могли для шиноби, не способных к ирьениндзюцу, облегчить ранения и ускорить регенерацию. Иногда к нам присоединялась Норико-сан и помогала разобраться со сложными моментами, во время этого она даже казалась мне почти нормальной, но стоило ей увидеть мою мать… Мой отец так и оставался одиноким шиноби, но не отказывал себе в удовольствии пофлиртовать со свободными людьми, и ему был даже не важен их пол. Возможно, сам факт того, что он мог сделать пару комплиментов и не получить осуждение, был ему нужен. Тензо был слишком «деревянным» для отношений, а Какаши хватало извращённых книжек. Таким образом, я мог быть уверен в том, что мои взрослые друзья-наставники не бросят меня ради отношений, и это, как и наличие верной мёртвому жениху Асэми-сан, меня успокаивало. Мать тоже вспомнила обо мне и моих тренировках и внесла свой вклад, добавив моему стилю тайдзюцу несколько клановых движений и заставив отрабатывать их, вплетая в общую картину боевого стиля и закрепляя в своём сознании до автоматизма. Она обещала мне, как только я закончу заучивать строение печатей и доведу их до автоматических движений без участия мозга, начать учить меня техникам стихии льда. Сперва я должен буду выучить печати для главной техники моего клана: Ледяных Зеркал. — Сперва я выучила именно эту технику, потому что она обладает почти абсолютной защитой. Она идеально подходит для того, чтобы убить более сильного противника или чтобы совершить незаметное убийство, поскольку лёд заглушит звуки. Это похоже на купол изо льда, — мать улыбнулась, с гордостью рассказывая мне о тайной технике клана. Возможно, ей не хватало этого, ведь разрушения в её чакроканалах необратимы. Может быть, именно из-за невозможности больше использовать техники она так сильно от меня отдалилась: с Норико-сан она могла действительно быть другой и не вспоминать о прошлом, от которого она отказалась ради будущего своего клана, чтобы сохранить клановые секреты и передать их своим детям, но я был единственным её кровным ребёнком и не мог считаться нормальным из-за своей гениальности и бесчувственности. Её пугало то, что она породила, и она предпочла об этом забыть. Её можно понять, но нужно ли? В итоге я снова практиковал разные медитации и учился делать свою чакру «обычной», из-за чего меня считали довольно слабым ребёнком. — Действительно, второй Нара, — я слышал, как кто-то пытался насмехаться надо мной, но для меня это было скорее комплиментом: Нара известны своим интеллектом, а не силой. Другими словами, мы с Шикамару теперь ещё и по чакре считались двумя ленивыми гениями, по какой-то ошибке рождёнными в разных семьях. Даже родители Шикамару поражались нашему сходству в некоторых вещах, хотя я всё ещё проигрывал своему лучшему другу в стратегиях: я предпочитал действовать максимально необычно и изворотливо, но без опоры на возможное будущее. — Да как ты всё время проигрываешь? Ты мог выиграть два хода назад! — возмущался Шикамару. — Я живу в хаосе, друг мой, два хода – слишком большой временной отрезок, чтобы думать о нём, — я почти смеялся. Самые яркие и теплые эмоции я испытывал рядом с Шикамару, ведь он прекрасно понимал меня и принимал со всеми секретами, позволяя хранить их и помогая не дать остальным о чём-либо догадаться. Иногда я думал, что без него мне было бы гораздо тяжелее адаптироваться в классе, и не понимал, когда кто-то начинал говорить что-то плохое о нём: да, Шикамару был ленив, но его мозг, по сути, забирал всю энергию на себя. Он мог думать одновременно тремя разными потоками мыслей и не путался в нём. Я действительно восхищался Шикамару и его упорству, ведь, несмотря на лень, он много тренировался, просто не афишировал это. Дети не могли понять его величие, а взрослые опасались его интеллекта, именно поэтому мы, два социальных изгоя, сошлись, став друг для друга отдушиной. И меня это вполне устраивало.