Замки изо льда.

В себя я пришёл в больнице. Рядом с моей кроватью сидела уставшая Хоши, которую утешала Асэми-сан. Я сразу понял, что что-то случилось, но наивно хотел верить, что ничего серьёзного не произошло. Вдруг Хоши расстроилась просто из-за моего состояния? Я явно перестарался и чувствовал теперь слабость из-за чакроистощения. — Твой отец... он... — Асэми не смогла это произнести, но я почувствовал, как мои глаза наполнились слезами. Почему? Почему он? Почему из всех людей именно мой отец? Он словно чувствовал, что может умереть, словно пытался подарить мне напоследок побольше времени с собой, и это... это было так жестоко. — Как... — я говорил хрипло, голос с трудом слушался меня, но Асэми поняла, пока Хоши снова плакала. Я только сейчас заметил, как сильно опухли от слёз её глаза. — Защищал Хокаге, — немного помедлив, она добавила. — Он тоже мёртв. Похороны всех павших состоятся через три дня, слишком много пострадавших. Я чувствовал пустоту в груди, там, где было недавно счастье. Я помнил, как сильно я когда-то ненавидел своего отца, как долго мы шли к пониманию и принятию между друг другом, как сильно он любил нас с Хоши и свою работу, как он разрывался между долгом и семьёй. Он мечтал подарить нам беззаботную жизнь, уехать из деревни шиноби и стать гражданской семьёй, старался уйти на пенсию как АНБУ так много лет... И всё это было ради того, чтобы сейчас, на пороге исполнения своей мечты, он просто так ушёл? Я знал, что после смерти у него будет другая жизнь, но... он был нужен мне сейчас. Никто не мог заменить мне отца, никто. Он не был лучшим отцом в мире, но он был моим отцом. Я оплакивал не просто своего родителя, но и всё то, что могло быть между нами, наши совместные планы и мечты, не случившиеся ещё разговоры и ту близость, которую мы только достигли в общении. Хоши гораздо меньше с ним общалась, но она была папиной принцессой и знала, что отец её любит, иначе бы не привёл в свою семью, чтобы сделать её частью. Асэми молча сидела с нами, позволяя нам выплакать своё горе. Вскоре я снова уснул, уставший от слёз и эмоций, чтобы проснуться от голосов своих...друзей? Меня пришли навестить Хаку, Шикамару, Наруто и Сакура, даже Саске молчаливо стоял у окна, но у меня даже не было сил, чтобы разговаривать. Я не мог перестать думать об упущенных возможностях. О том, что я видел его в последний раз и не попрощался. О том, что я посчитал свою неофициальную миссию важнее семьи. О том, что я становлюсь настоящим шиноби. Наруто пытался расшевелить меня, а Шикамару и Хаку просто молча поддерживали. Даже Сакура заплакала, переживая смерть моего отца и видя, что сам я равнодушнее обычного. Долго они не пробыли в моей палате: им следовало нанести ещё несколько визитов вежливости, но Саске и Наруто так-то тоже были пациентами, и им следовало спешить, пока их не поймали ирьенины и не отправили по палатам. Когда они ушли, пришёл Какаши. Он принёс мой танто, положил возле подушки и раскрыл объятья. Я держался за него, своего близкого человека, и плакал, позволяя своей слабости выходить наружу. Какаши шёпотом рассказывал о смерти своего отца, и мы могли теперь делиться опытом, ха! Какаши не пытался заверить меня, что всё будет хорошо. — Больно будет всегда, но ты можешь прожить эту боль и сделать её терпимой, чтобы она не стала твоей слабостью, — объяснял он, гладя меня по спине, и я жадно вслушивался в его спокойный голос. Мне нужно было это спокойствие, но пока я не мог его обрести. На похоронах погибших шёл дождь, и многие плакали. Не было бы ничего страшного, если бы и я позволил себе показать слабость, но слёзы не желали появляться. Рядом плакала Хоши, цепляясь за меня тонкими пальцами, рядом с ней стояли равнодушная мать и печальная Норико-сан (у неё погибло несколько коллег), С другой от меня стороны находились Асэми-сан и Хаку. Хаку грустил, но я понимал, что грустил он не по коноховцам: у Хаку был свой погибший, по которому он даже не мог носить траур, ведь тот являлся врагом. После похорон мы с Хаку отправились в подвал моего дома якобы на тренировку и в итоге наконец позволили нашей печали проявиться в полной мере. Я плакал в объятиях Хаку о своём отце, сбивчиво рассказывая то, что не мог уже держать в себе, а Хаку в ответ говорил о своём мёртвом наставнике. — Мы планировали когда-нибудь отправиться вместе куда-нибудь. Втроём, как настоящая семья: я, он и Хоши. Он даже специально брал побольше миссий, чтобы накопить выходных, — шептал я. — Я должен привыкнуть к смертям, ведь я шиноби, но я не знаю, смогу ли смириться с тем, что должен убивать. Мог ли я решить всё мирно? Но врагов нельзя оставлять за спиной. Я чувствую, что меняюсь. Этот мир извращает меня. Мне больше нельзя быть ребёнком. — Забуза-сан не хотел, чтобы я был шиноби. Он пытался быть со мной грубым, но он единственный взял меня с собой и спас от голода. Если бы не он и его небезразличие, я был бы уже мёртв. Я поклялся себе, что буду жить ради него, но... — Они мертвы, — я положил голову на плечо Хаку, устав от слёз. — Мы живы. Ради них. Вместо них. Мы живы, Хаку. — Но что мне делать с этой жизнью? Я не помню, как жить для себя. Я не умею. Я крепче сжал свои руки вокруг Хаку. Он понимал мою боль и мои проблемы. Он был мне нужен, а я был нужен ему. Он не умел жить для себя, что ж... — Ты можешь жить ради меня, пока не найдёшь свой новый смысл, — едва слышно шепнул я. Но Хаку услышал и буквально вцепился в меня, почти оставляя синяки, что было явно непросто. — Если я буду жить ради тебя, ты не оставишь меня? — немного по-детски спросил он, но я лишь едва заметно улыбнулся и кивнул, фыркнув из-за его волос, попавших мне на нос. Мы заключили немного детское соглашение стать поддержкой друг для друга и быть ею до тех пор, пока это было нужно. Мы открыто не называли это созависимостью, но это была именно она: мы нуждались друг в друге, чтобы вернуть мир внутри, сделать всё привычным. Мне нужен был новый близкий, а Хаку – кто-то, на кого можно перебросить часть ответственности и чувств с мёртвого человека. Мы решили использовать друг друга, честно и открыто, чтобы не повторить ошибок моей семьи. — Хитоши, — когда мы выходили из подвала, меня вдруг позвала мать, и я почувствовал, что мне не понравится то, что она мне скажет. — У меня есть к тебе просьба... Её голос звучал неуверенно, и я почувствовал, как пустота внутри разрастается. Она всегда казалась мне самой уверенной в себе и своей правде жизни женщиной, но теперь она казалась мне совершенно другим человеком. Я заметил следы тщательно замаскированных сомнений в её покусанной губе, на которой даже образовалась кровавая корочка, и обгрызенных ногтях. Она всегда тщательно следила за состоянием своих рук, и такая неаккуратность не была ей свойственна. — Я знаю, что это прозвучит странно... И ты можешь мне отказать, — она немного торопилась, словно опасаясь, что я откажусь прямо сейчас, не дослушав её до конца. — Я хочу, чтобы ты... подарил мне внучку. — Что? — я подумал, что услышал что-то не так. Мне было двенадцать лет, и я был максимально далеко от отношений, даже не испытывал желания чего-то плотского. — Я хочу, чтобы ты переспал с Норико, — она сжала кулаки в очень нервном жесте, ей явно потребовалось очень много сил, чтобы сказать это. — Что? — я всё ещё думал, что это какая-то неудачная шутка. — Из-за этого нападения и смерти твоего отца я поняла, что могу не дождаться от тебя детей, ты можешь умереть раньше, чем сделаешь это, — она избегала взгляда в мои глаза. Ей явно было стыдно. — Я...больше не могу иметь детей. Я пожертвовала многим ради твоего рождения, в том числе другими своими возможными детьми, и не могу допустить, чтобы клан Юки закончился на тебе. Мне нужна дочь, чтобы сохранить геном. Я провела некоторые исследования и поняла, что Норико прекрасно подходит для этого. Она согласилась, и теперь мне нужно только твоё согласие. — Ты вообще понимаешь, как это звучит? — Да, — она закусила губу, с трудом сдерживая слёзы. — Я... я всё понимаю, но клан – это то, ради чего я родилась. Я была воспитана со знанием значимости клана. Он важнее всего: меня, тебя, наших желаний. Думаешь, я хочу, чтобы моя любимая и мой сын занимались...зачатием?! Это всё ради клана! Я почувствовал раздражение. Я никогда не был на первом месте в списке её приоритетов, и я смирился с этим, но это...это было уже слишком. Я чувствовал себя мерзко, словно над моим телом уже надругались, но понимал, что отказать матери едва ли смогу. Эта женщина дала мне слишком многое, и я не мог отвернуться от неё, тем более... я действительно мог в любой момент умереть. — На этом наши отношения матери и сына закончатся, ты понимаешь это? — Да, — слёзы катились по её прекрасному лицу, словно это ей предстояло принести себя в жертву клана. — Я не хочу участвовать в этом, но я сделаю это ради тебя. Мне нужно время, чтобы... — Да, я всё понимаю, — она стёрла слёзы платком и грустно улыбнулась. — Когда всё закончится, я отдам тебе дневник. Ты сможешь учиться сам, без меня. Основы я тебе заложила, ты справишься. Прости меня, сын... и спасибо. Я только грустно улыбнулся и ушёл. Хаку слышал наш разговор и был готов поменяться со мной, но я понимал, что это только моя ответственность. Мы ушли в кафе: Асэми хотела со мной поговорить и отдать ключ от квартиры отца, которая, согласно завещанию, была теперь моей. Это было очень своевременно, и Хаку решил переехать со мной, чтобы не оставлять меня в одиночестве, ведь, оставшись один, я начинал сожалеть. Он, полагаю, испытывал то же самое, поэтому мы и держались друг за друга. — У меня есть подходящая техника. Ты ничего не запомнишь и...участвовать будет только твоё тело. Может остаться...реакция отторжения, но... — Спасибо, Асэми, — я уткнулся ей в плечо головой, с трудом сдерживая слёзы. — Можешь поплакать, Тоши, — ласково сказала она. — Тебе предстоит очень неприятное испытание, и я прекрасно понимаю, что ты чувствуешь. У меня были сотни подобных случаев. Со временем станет легче. Я верил ей. Хотел верить. Я снова плакал, буквально захлёбывался в слезах, хороня в своём сердце наивную веру в то, что меня любят и ценят. Да, ценили. Я был прекрасным генным материалом, и любимая матерью Норико-сан – тоже. Мы оба были ею использованы, но если Норико явно была готова простить и понять, то я не мог. Я был не готов к такому, это было настоящим насилием над моей личностью, и я хотел, действительно хотел отказаться, но... отец на самом деле любил мою мать, и я не мог сразу же забыть об этом. Он любил мать, и теперь он мёртв, а я остался жив и должен был отдать свою последнюю дань уважения его памяти и любви.