Pale Prince and Master Grimm

Гримму было с чем сравнивать, когда их ладони вновь оказались переплетенными после долгой разлуки. Израненная, покрытая множеством царапин, дрожащая ладонь в его собственной вызывала чувства, неподдающиеся объяснению. Должно быть, так и выглядит Великая Скорбь, - когда ты едва не задыхаешься от душащей боли, которая спирает грудь и перекрывает воздух к кислороду, делая каждый вдох невыносимо болезненным. Он смотрел на эту руку, едва сжимающую его собственную и едва мог сдерживать собственные чувства. Больно, ужасно больно. И больно не за себя, на себя Гримм плевать хотел, больно было за Него. Он не ожидал получить былой любви, которую когда-то мог ему подарить Чистый, как они говорили, Сосуд. Он не жаждал и не ждал, он прекрасно понимал что перед ним уже далеко не тот самый Вессель, которому со дня создания внушали только одно - предназначение, заточение Сияния в оковы, спасение чертового королевства, которое просто не заслуживало такой жертвы. Перед ним стоял Павший Рыцарь, которой отчаянно склонял голову, молчаливо вымаливая прощение. От былой стати и безупречной осанки осталось разве что одно напоминание, в виде этой изрезанной болотной ткани, что когда-то являлась накидкой при доспехах.

***

Поначалу, когда Гримм впервые увидел его на входе в собственный шатер, он только и хотел как скрыться с глаз, чтобы никогда больше его в своей жизни не видеть. Это больно: когда ты на протяжении нескольких веков отчаянно вычеркиваешь из своей памяти картины о том как был счастлив когда-то, о том, кто променял тебя и твои чувства на никому не нужный и никем не оцененный по достоинству долг. Король возвел ему памятник - замечательно, жители широко оценили этот жест, пока Маэстро едва мог сделать нормальный вдох из-за скорби, что перекрыла воздух к кислороду на долгие годы. Больно, одиноко, отчаяние заливает лицо солеными слезами с оттенком злости. В тот день он сжег дотла собственный шатер, оставшись безвольной тенью сидеть посреди пепелище - вот, как теперь выглядит его счастье, серое, растворяющееся на кончиках пальца и не подлежащее восстановлению. И теперь Он появляется вновь. Конечно Гримм не желал его видеть. И если в первый раз ему удается сбежать прежде, чем он услышит хоть что-то, произнесенное из его уст - неважно что, оно в любом случае ранит не хуже чем тогда, когда посреди грудной клетки образовалась огромная дыра. То во второй раз не все так просто. Он даже не успевает ретироваться, когда оказывается в ловушке собственных покоев - так просто, печати под ногами искрят белоснежными линиями, выдавая почерк гостя с потрохами. Так просто и так очевидно. Он резко бросает стопку бумаг на стол, с такой злостью, что когда Гримм оборачивается, разумнее было бы сделать несколько шагов назад, но Полый стоит неподвижно. Маэстро не боится вложить в свой взгляд всю ненависть, что успел накопить в себе за эти годы. Она рвется изнутри, оттуда, где когда-то у него была зияющая дыра вместо сердца, опасно пульсируя, готовая в любой момент лопнуть и выплеснуться свирепым потоком наружу. В аккурат сердцу Чумы, он взрастил в себе не менее опасную вещь. И теперь виновник всего это даже не смотрит на него. Позорно отмалчивается, слыша это биение. - Ну и, чего ты хочешь? - вопрос с места в карьер. Им не нужны все эти долгие прелюдии и перебрасывания камня через забор. - Что тебе нужно от меня? - Гримм. - о, нет. Маэстро теряется на мгновение, слыша эту интонацию, эту манеру, которую, как он думал, отодрал уже с любых поверхностей своей памяти, соскребая в угол и оставляя гореть синим пламенем. Но сознание лживо, оно заставляет нутро болезненно сжиматься, подобно эмбриону в ядовитой колбе. - Гримм… - Он мотает головой, не желая слышать то, что Рыцарь скажет дальше. Из-за волнения хочется смеяться и биться об пол, упасть на колени и громко умолять, кидаться на стены, да делать что угодно, если бы это хоть как-то помогло, но он может лишь прятать глаза за стрелками ресниц и пытаться вырвать руки из чужого захвата. Он не в самом выгодном положении. Он в самом невыгодном положении. - Послушай меня. Я не прошу тебя понять, я просто не имею права просить о таком, но, ради меня, просто прими это. Я был создан- - Тогда зачем? - Что? - Если ты знал об этом с самого начала, тогда зачем все это? Зачем ты говорил, что любишь, что у нас есть будущее? Ради чего? – горечь раскатывается в груди в огромный шипастый шар, больно давит на сердце, зажимает его в тиски, подобно пасти хищника свою жертву. Подобно тому, как Полый сжимает его руки в своих, не давая сдвинуться с места. – Зачем ты это сделал, объясни! - Чтобы ты не уходил. Он вздрагивает будто от пощечины. Предательство. Это невозможно увидеть, но Гримм нутром чувствует, как между ними образовалась незримая пропасть, огромная бездна, со дна которой веет холодом. - Даже так? Но теперь уходишь ТЫ! Он прерывисто дышит, изо всех сил стараясь унять бешено бьющееся сердце, прогнать наваждение, проклясть себя и запереть рвущиеся наружу воспоминания. Он не хочет готов вновь видеть его перед собой. Живого, что-то чувствующего. Для себя Гримм уже давно вывел в абсолют образ Сосуда и никого более. Бледного Принца никогда не существовало, Полый Рыцарь неплохое... название для предмета. Для себя он давно решил, что все это время, вся эта надуманная им любовь была не более чем помутнением. И от этих мыслей становилось значительно легче: ведь тогда получается, что Сосуд не чувствовал, не разделял тех же эмоций, он просто не мог понять что Гримм испытывает, когда Чистый говорит о необходимости своей гибели. - Я хочу извиниться перед тобой. - Рыцарь проговаривает эту фразу, лишь на мгновение заглянув ему в глаза, но этого достаточно, чтобы сердце пропустило удар. - Я должен, я очень хочу извиниться. Он рвет его идеально выверенный за эти годы шаблон. Маэстро смотрит на Сосуд недоверчиво и, в то же время, никак не скрывая своей неприязни, океаном плескающейся на дне коралловых глаз. Марионетка Короля, которая (или который, Гримму даже думать об этом не хочется) затейливо обвела его вокруг пальца. Он стал участником чужого представления, даже не догадываясь об этом. Потому он равнодушно пожимает плечами. - Зачем? - «Зачем»? - Полый смотрит на него несколько удивленно, даже хмурится, видимо, не совсем понимая, что Гримм имеет в виду, но затем его взгляд стекленеет и он говорит уже более вкрадчиво, даже как-то надломлено, будто переломаны не его ребра, а сам голос. - Я причинил тебе боль. Я знаю, что не достоин даже стоять здесь сейчас, но просто выслушай меня, Гримм, этого будет достаточно. Я не прошу простить меня прямо сейчас, я ничего от тебя не требую, только выслушай. Я не буду врать, что знаю, через что тебе пришлось пройти. Я знаю, что тебе нужно время, чтобы это все принять и я готов ждать бесконечность. Если бы я только знал, чем я жертвую на самом деле, возможно, я никогда бы на это не согласился. Даже ценой Королевства и всех его жителей. Неважно кто оказался спасен, если по итогу- Он делает шаг вперед и Гримм не двигается с места, лишь сильнее вжимается в стол, от неожиданности хватаясь за его края. Он смотрит на него все также: сохраняя внешнее спокойствие, излучая ненависть. Полый знает - он полный идиот, о каком прощении может идти речь после того, через что Гримму пришлось пройти, но он просто не может не попытаться. Гримм был тем, кто давал ему стимул хотя бы просто существовать. Ради кого, ему нужно было существовать и удерживать в себе эту Чуму. Для него это жертва не столько ради королевства, сколько ради того, кто может оказаться в опасности, если бы он этого не сделал. И он делает еще шаг - Гримм соскребает краску со стола, вжимаясь все сильнее. Его уши предательски прижимаются к макушке, когда он оказывается совсем близко, выдавая чужое волнение с потрохами. Ненависть, взращенная с болью и любовь, кажется почти чужеродной в этом навсегда любимом взоре. Сейчас их взгляды пересекаются и Полый стоит перед ним на расстоянии вытянутой руки, ему ничего сейчас не мешает просто обнять Гримма и держать в своих руках до тех пор, пока тот не перестанет вырываться и шептать проклятия. Но это бы и значило навсегда его оттолкнуть от себя. - …тебе от этого только хуже. Цена такого слишком высока, и я был слишком глуп, чтобы осознать это. Но сейчас- Маэстро судорожно сглатывает, чужая фигура возвышается над ним совсем знакомо, будто он никогда и не уходил и так происходит каждый день. Вот только вряд ли каждое его слово должно вызывать в груди такую острую боль. Он смотрит на него снизу-вверх и просто не может подобрать слов, чтобы хоть что-то сказать: в горле ком, перед глазами пелена из непрошенных слез и таких ярких воспоминаний, словно и не было всех этих веков самобичевания и выжигания подкорки сознания. - Прошу, Гримм, - он мотает головой, отчаянно пытаясь сообразить хоть что-то для ответа, но может только часто моргать и сильнее соскребать краску со стола, все это выше его сил. Полый смотрит на него всего секунду, прежде чем грузно опускается на одно колено. - Прости меня. Глаза Гримма широко распахнуты и сердце стучит где-то в горле, неприятно давит на нервы своим стуком, не давая и попытки здраво поразмыслить. Из горла вырывается лишь молчание, когда он пытается хоть что-то ответить, но тут же спохватывается и стирает внезапно срывающиеся по щекам бусины слез. Его движения рваные, судорожные, он буквально чувствует, как все внутри разрывается на части, как лопается оболочка его, что встает комом в горле. Рыцарь, преклоняющий колено перед своим Королем в большом Белом Зале. Гримм смотрит на него с невольной гордостью, не скрывая довольной улыбки. Не получает подобной в ответ, но оно и к лучшему, монарху незачем знать о том, что у них с его Созданием близкое общение. Почтение, что он вкладывает в этот жест, столь чисто и искренно, собственно, как и сам Полый Рыцарь, что это не может не вызывать какого-то неясного трепета. И он понимает этот довольный кивок Его Величества, несколько дерганый, будто скрывающий за собой чуточку больше, чем обычная гордость Сосудом. И Гримм не может его не понять, так преклоняться можно только действительно перед теми, кто для тебя много значит. Стоящий перед ним на одном колене, со сжатой в кулак ладонью, что позволяет держать ему равновесие и преклоненной головой, он выглядит до невозможности преданно. Неправильно. Не надо. Полый, ну не надо. Он отворачивается, закрывая лицо, пряча свою проклятую слабость за руками, которые дрожат будто на морозе. Пока Полый шепчет извинения, не отрывая взгляда от пыльного пола шатра. - Я совершил множество ошибок и ни в чем больше так сильно не раскаиваюсь, как в этом. Я бы хотел, чтобы у нас все было нормально. Чтобы я и дальше мог прикрывать тебя своей накидкой под дождем, греться об твои руки и верить, что я не просто Сосуд. Я помню, как стеснялся тебя, как не понимал, что я к тебе чувствую и как потом был рад, что ты позволил мне полюбить. Гримм, - он чурается его, дергается в сторону от руки, что Полый тянет к его лицу и ошеломленно вжимает голову в плечи. Полый все понимает без слов. - Я не прошу полюбить меня вновь. Я лишь хочу извиниться. За все, что я натворил, за всю ту боль, что тебе пришлось пережить. Он берет его ладонь в свою. - Я виноват перед тобой. Короткий поцелуй в костяшки, еще один - чуть выше. Это издевательство, а не извинение, Полый вероятно хочет его добить, а не попросить прощения. Одной рукой он старается скрыть свою слабость от посторонних глаз, пока другая покоится в Его ладони. - Я люблю тебя. – вкрадчиво. Нежно. Отчаянно. - Я люблю тебя! - Он целует его на прощание в висок, но так и не успевает сдвинуться с места - его крепко хватают за руку, обратно разворачивая лицом к себе. - П-полый? - Я люблю тебя больше, - поцелуй приходится куда-то в нижнюю часть маски и Гримм не может подавить в себе недовольное ворчание, когда цепкие ладони смыкаются на его талии, удерживая на месте. - Ты хочешь проблем? - А ты можешь мне их доставить? Наглец, думает Гримм, вот он, получите-распишитесь, Бледный Принц во плоти, унаследовавший все черты от своих родителей. Наглый, бестактный, не имеющий чувства страха и чересчур много себе позволяющий. Маэстро отпирается, недовольно закатывая глаза. - Я старше тебя, ты должен проявлять ко мне уважение. - Вот как? - Да, - Гримм вырывается, даже как-то слишком легко, но все же нервно отряхивается и осматривается по сторонам: будет уж слишком прискорбно, если их кто-то заметит. - Когда мы- Ты что?.. Он шокировано смотрит на преклонившего перед ним колено, рыцаря, что глазами улыбается довольнее всех снующих по дворцу дворян. Белоснежное, искрящееся серебром при свете фонарей, одеяние красиво ниспадает с его широких плеч, а гвоздь, что всегда при нем, дополняет весь этот образ могущества как нельзя кстати. Гримм даже сконфуженно отступает, но тут же принимает всю эту игру. - Ваша Милость, - Рыцарь целует грациозно протянутую руку. - Мое Высочество. Громкий всхлип раздается по всей комнате и Полый раздосадовано смотрит на Гримма. Он видит, как струятся слезы по красивым щекам, как Маэстро смотрит на него слегка хмурясь, но не от злости. У Гримма в голове слетают все барьеры, что он выстроил внутри за все это время. Между ними огромная пропасть, но ведь вот, перед ним его потерянная любовь, что возродилась из пепла и теперь преклоняет перед ним голову. Он никогда не думал, что сможет простить - такое прощение слишком велико. Но сейчас… Сердце Рыцаря пропускает удар, когда чужая тонкая ладонь сжимает его собственную. - Я рад, что ты здесь... Прощение. Разве такое вообще возможно? Он смотрит на него – почти не верит, когда его тянут за плечи вверх и он оказывается в хрупких объятиях. Полый видит, как Гримм в исступлении роняет слезы, то улыбаясь, то судорожно втягивая воздух. Он видит, как подрагивают его плечи и с какой лаской чужие пальцы кончиками проводят по рельефу его маски. В конце концов он на все плюет, подхватывая Гримма в порывистые объятия. Цепляется за ткань, пытается вдохнуть, скрыться в этом запретном аромате его шеи, впитать, забрать, оставить себе хоть частицу, если в конце это все окажется лишь идиотским наваждением. Запомнить ощущение рук на шее, тяжесть чужого тела и прерывистое дыхание, что слышно между короткими поцелуями то в губы, то в щеки, то в лоб. Короткий взгляд. Глаза в глаза… …чтобы затем отправить все в бездну, вслед за предметами, полетевшими со стола на пол. Движение заученное когда-то до приятно дрожи в мышцах – подхватить и усадить на любую горизонтальную поверхность, такое легкое и горячее одновременно, отзывается знакомым трепетом в груди. За поцелуем следует стон, за стоном – мириады звезд, искрами льющихся их глаз. Дыра в груди затягивается аккуратными швами. - Можем ли мы попробовать начать сначала?.. – шепот в губы. Гримм в его руках лихорадочно подрагивает, держится за широкие плечи и по-доброму усмехается, доверчиво соприкасаясь с ним лбом. - Теперь мы можем все, - и сжимает его единственную ладонь в своей. Так крепко, уверенно – немое «не отдам». И он отвечает ему тем же, легонько поглаживая узкую ладонь большим пальцем – немое «не уйду».