Дело всей жизни

      Август в этом году не задался. С самого начала месяца зарядили дожди. Шэй тоскливо смотрел на то, как по стеклу окна в кабинете струятся потоки воды и рассеянно подумал, что, видно, на крыше сломался сток. Надо будет сказать Руджеро, чтобы починил. Или даже слазить самому — мистер Галлиани не очень любил высоту.       Позади скрипел пером по бумаге мистер Кенуэй. Он вообще за последнее время отправлял множество писем — и получал не меньше. Шэй пока не говорил с ним на эту тему, но все больше склонялся к мысли выяснить, что происходит. Переписка магистра тамплиеров всегда была обширной, но обычно все-таки не настолько. Да и чиркать так незачем, бумага не виновата.       Из сада послышался знакомый свист — и мистер Кенуэй отвлекся от бумаг.       — Легок на помине, — негромко произнес он. — Интересно, зачем свистит. Сам себе, что ли...       Шэй вздохнул. Наверное, Хэйтем еще полностью в своих мыслях, раз это требует пояснений.       — У нас свечи горят в кабинете, — произнес он. — А окно заперто. Полагаю, таким незатейливым способом нас приглашают в гостиную.       Хэйтем раздраженно поглядел на собственную писанину, смял листок и, поднявшись, выбросил в камин. Потом не торопясь сгреб остальные бумаги, убрал их в ящик и тщательно запер, а ключ спрятал у себя на груди. И только после этого затушил подсвечник на столе.       — Идем.       Дверь в кабинет он запер за собой не менее тщательно, отчего Шэй только уверился в мыслях, что что-то происходит. А потом и начал размышлять дальше: может, визит Коннора связан как раз с этим? Мистер Кормак наивно полагал, что сын вовсю милуется с индейской девицей и помогает онейда строить новую деревню, а он тут как тут, в саду торчит.       В гостиной Хэйтем лично распахнул окно, как перед августейшей персоной, и собственный ассасин семьи Кенуэй ввалился в комнату. Но в каком виде! Одежды промокли насквозь, с рукавов на пол стекали тонкие струйки, с капюшона срывались брызги.       Хэйтем брезгливо отшатнулся и процедил:       — Раздевайтесь, мистер Кенуэй. Я сейчас принесу халат. Шэй, камин горит слишком слабо, растопи сильнее, пусть греется.       — Я не замерз, — громко шмыгнул носом Коннор.       Шэй под веером брызг пробрался к окну, закрыл его и послушно отправился к камину. Пошевелил ровную кладку дров, подбросил пару поленьев. Коннор сразу протянул руки к огню и с наслаждением перевел дух.       — Ну? — скосил на него взгляд Шэй, пока Хэйтема не было. — Как там твои успехи? На индейском фронте?       Коннор засопел сразу. И коротко сообщил:       — Никаких особенных успехов. То есть... Шэй! Я бы не стал о чем-то таком думать, когда Анэдэхи оплакивала павших собратьев. Я хотел бы, чтобы она приехала в Дэвенпорт осенью, но...       Он не закончил. Хэйтем вернулся с собственным халатом и поглядел недовольно:       — Я же сказал тебе раздеться. В мокрых одеждах — хуже, чем вообще без них. Шэй отвернется, если тебя это смущает.       Коннор вздохнул:       — Уже не очень, но все-таки будет лучше...       Мистер Кормак демонстративно остался смотреть в огонь, пока Коннор, сопя и ругаясь сквозь зубы, сбрасывал мокрые, шлепающие от тяжести воды вещи.       — Возьми скамейку и разложи у камина, — посоветовал Хэйтем и прошел к шкафчику со спиртным. — Налью виски, но только чтобы согрелся! А то в прошлый раз ты здесь пил, в позапрошлый тоже набрался. Может, это медальон Эдварда Кенуэя на тебя так влияет? Я смотрю, тебе понравилось носить эту вещь.       — Вряд ли влияет, — фыркнул Коннор, но стакан принял с благодарностью и опустился в кресло, завернувшись в халат, который на его плечах натянулся слишком сильно — Хэйтем был несколько изящнее.       Шэй вопросительно уставился на любовника, и тот сдался:       — Ладно, пейте. Как я уже говорил, лучше дома. Нет, этот медальон точно проклятый.       Вот теперь уже Шэю не казалось, что дождливый вечер слишком уныл. Напротив, дождь уютно барабанил в стекло, камин потрескивал, светил и грел, и только смутная тревога, вызванная собственными наблюдениями, не давала покоя.       Хэйтем молчал, Коннор тоже, но молчание не казалось напряженным или тяжелым. Каждый, наверное, думал о своем, и наконец сын заговорил:       — Я пришел, потому что... Наверное, потому, что вы пошли со мной, хотя вовсе не были должны. И имеете право знать, к чему все это привело.       Мистер Кенуэй неожиданно тягостно проговорил:       — Я знаю.       — Да? — Коннор вскинулся. — Я послушался твоего совета! Я сделал, как ты говорил! И мне... больно. А тебе все равно?!       — Нет, мне не все равно, — покачал головой Хэйтем и добавил. — Шэй не знает. Расскажи ему сам.       — А почему ты не рассказал? — нахмурился Коннор.       — Наверное, потому, что я... — мистер Кенуэй неожиданно запнулся. — Я не могу сказать, что чувствую твою боль, как свою. Не я должен был говорить об этом. И, к тому же, я наверняка знаю не все. Что я мог знать по докладам? Их составляли не индейцы, и их оценка наверняка неверна. Я бы тоже хотел услышать, что случилось на самом деле.       Коннор отхлебнул, вытерся рукавом отцовского халата и повернулся к Шэю.       — После битвы за Канонвалохале я... чувствовал себя в племени каким-то чужим. Это странно, потому что онейда приняли меня, как своего. Я лично помогал строить деревню на новом месте... И даже мой опыт в строительстве немного пригодился. Еще я договорился о поставках помощи из Дэвенпорта. Мы с Анэдэхи ходили на охоту. Но когда онейда проводили обряды по погибшим, а я чувствовал себя, как будто... как будто в театре! Когда провожали дух Онээгаетси, я скорбел вместе с ними, но потом было еще множество, и я перестал чувствовать это, тем более что не знал большинства убитых. Было нечестно делать все то же, что остальные — и не чувствовать того же. Я сказал об этом Анэдэхи. Она меня поняла и отпустила. И я поехал в Канаджохари — деревню Тайенданегеа. Никому ничего не сказал, потому что меня бы стали отговаривать.       Коннор замолчал, но Шэй не стал его подталкивать, ждал, пока тот найдет в себе силы сам. Мистер Кенуэй пил с таким мрачным лицом, как будто не он еще несколько минут назад едко подшучивал над наследственностью Эдварда.       Коннор медленно вздохнул и заговорил снова:       — Я приехал в Канаджохари как раз в нужный момент. Деревню осадили колонисты — из Черри-Вэлли. Их тоже можно понять. Тайенданегеа попортил им немало крови, а до Канонвалохале как раз бесчинствовал в Черри-Вэлли. Поэтому меня в Канаджохари не убили сразу. Я не скрывал, что я на стороне колонистов, но убить меня значило подать сигнал тем, кто медлил только потому, что не привык проливать кровь. Колонисты из Черри-Вэлли давно могли бы устроить в Канаджохари то же, что Брант устраивал в их селениях, но не хотели. И ганьягэха выслушали меня.       — Кто выслушал? — коротко поинтересовался Хэйтем.       — Все, — просто ответил Коннор. — Клан Черепахи — самый могущественный клан ганьягэха. Я никогда не думал, что буду говорить перед их Советом Матерей, вождем и старейшинами. Кто я для них? Дважды предатель. Но они выслушали. Я рассказал им про то, что было в Канонвалохале. Рассказал, как Тайенданегеа пришел с отрядом, втрое превышающим число защитников, с британским оружием... И как он сжег всё. Я говорил, что племена воевали и раньше, но тогда все было честно — охотники воевали против охотников. Никто не пользовался оружием «промышленной революции», никто не пытался обездолить женщин, стариков и детей.       — Это... слабое утешение, — покачал головой Шэй. — Колонисты действовали не лучше.       — Салливан — белый, — Коннор посмотрел прямо в глаза. — Он вообще-то из Ирландии, Шэй. Когда-то его звали О’Салливан, но это к делу не относится. Я говорил, что Тайенданегеа нужно остановить, иначе таких «салливанов» станет больше, потому что — если по чести — то нападения на мирное население начали не колонисты. Меня выслушали и отправили подальше, да еще охрану приставили. Я ждал. Совет совещался очень долго, почти до утра. И на рассвете Совет Матерей клана открыл ворота колонистам. Во мне уже никто не нуждался, и меня отпустили. Точнее... Точнее, прогнали, потому что несмотря на то, что я их убедил, предателем я оставался. И я ушел. Был уверен, что сделал хорошее дело.       Шэй кивнул — и себе, и сыну. Со стороны все звучало более чем логично, так почему тогда у Коннора такое лицо? Почему Хэйтем не смотрит на него, а только глушит виски?       — Ну же! — потребовал Шэй. — Что случилось потом?       — Все те, кто выслушивал меня, говорили с колонистами, — Коннор все глядел и глядел, точно стыдил. — И в конце концов договорились. Главным образом, потому, что Тайенданегеа... — сын горько усмехнулся. — Он хочет быть белым больше, чем сами белые. И ганьягэха могут как угодно относиться к людям Старого Света, но Тайенданегеа — другое. Он отторг традиции, он пытался учить Совет Матерей, как принято у британцев — потому что те женщины, а женщинам следует слушать мужчин... И деревня Канаджохари встала на сторону колонистов.       Шэй поерзал и уточнил:       — Тогда что же не так? Ты добился своего.       — Я? — сын вздохнул. — Еще как добился! И Брант об этом, конечно, узнал. Он ведь не отошел далеко, развернул очередной лагерь в долине Мохок. И когда я ушел, убедившись, что договоренность достигнута... Брант ударил. По своей деревне, Шэй! Я не успел далеко уйти, когда увидел дым. И помчался обратно, даже за коня не заплатил, а отнял, потому что мне не хотели продавать! Помнишь, Шэй, что стало с Канонвалохале? Так вот в Канаджохари Брант действовал не так. Он не просто все сжег. Он не оставил живых. Он убил весь собственный клан — вместе с Советом Матерей и со старейшинами. Он не оставил там ни травинки! И на этот раз он не прятался в лагере. Убивал — сам. И жег — сам. Не хочу даже знать, что было у него в голове, когда он убивал своих родных. За британцев, которые обещали ему что-то, чего, может, никогда не дадут.       Мистер Кормак почувствовал, что земля уплывает из-под ног, хотя он сидел. В голове помутилось, и он разом вспомнил всё, что когда-то мечтал забыть — и забыл. Но сейчас перед глазами мелькнули знакомые лица. Кесеговаасе, Хоуп, Лайам... Все они. Все те, кто когда-то был его «кланом». Для того, чтобы пойти и хладнокровно уничтожить тех, кто был дорог, надо быть чудовищем. Отчасти таким чудовищем был и сам Шэй. Но он хотя бы не убил никого, когда вырвался из поместья Дэвенпорт, а потом с отчаянной надеждой пытался каждому из Братства оставить шанс.       — Коннор, — хрипло произнес Шэй.       — Не говори, — отмахнулся сын, плеснув на халат виски. — Я все знаю и сам. Никто не мог предполагать, до чего дойдет Брант в своем служении британцам, но... Ты ошибся, отец. Даже семья не была способна заставить Бранта... пойти на что-то. И с теми, кто был ему дорог, он еще более жесток. Огонь сожрал все, и это хорошо — там некого было даже хоронить. Когда я туда домчался, Бранта и никого из его людей там уже не было. Возможно, это спасло мне жизнь. Потому что в том состоянии, в котором я был, я бы наверняка вызвал его на честный поединок. А он, судя по его поступкам, отказался бы. Я поискал выживших... Нашел двоих. Помочь им было уже нельзя, и оба попросили меня прервать их страдания.       Поскольку Коннор замолчал, Хэйтем осторожно поинтересовался:       — И ты?..       — Я, по крайней мере, умею делать это быстро, — Коннор залпом влил в себя то, что еще оставалось в стакане. — А люди Бранта даже не удосужились добивать! Потом... потом я не помню. Кажется, я потерял сознание там, на пепелище. Наверное, от дыма. Потому что когда пришел в себя, был уже день, и я плохо помню, как выбирался оттуда. Потом голова болела, я хотел спать, но не мог. Когда добрался до Нью-Йорка, пошел к Джеймсу. Он мне дал что-то такое, после чего я наконец уснул нормально. И только после этого в голове прояснилось, и я... все осознал. И от этого было не легче.       — Осознание того, что ты все сделал правильно, не избавляет от последствий, — покачал головой Шэй. — Разве у тебя не так? Ты несешь ответ за все то, что сделал. Даже если это было правильно. Даже если иначе было нельзя. И то, что с этим легко жить не будет, мы с Хэйтемом говорили тебе еще десять лет назад, когда ты решил стать ассасином.       — Я... убивал, — Коннор закрыл глаза. — И хотя у меня всегда были причины, я могу признать — хотя бы перед собой, что, возможно, были и другие пути. Но когда я увидел это пепелище... Так быть не должно.       — Так быть не должно, — Хэйтем сам перегнулся через подлокотник кресла, чтобы налить сыну еще. — Это было около двух недель назад, сейчас тебе лучше?       Коннор нахмурился, словно пытался облечь в слова что-то сложное. Потом неуверенно проговорил:       — И да, и нет. Я примирился с мыслью, что это произошло. Я даже примирился с мыслью, что это произошло из-за меня. Когда проснулся у Джеймса, я не знал, что делать. Сначала хотел поехать к Анэдэхи, но не поехал. Подумал, что ей хватает других смертей. Потом хотел ехать за Брантом, чтобы... В общем, понятно. Но пока я добирался до города, пока отсыпался... Он уехал в форт Ниагара. И меня не остановил бы форт, но он держит там своих «гостей» — в том числе Скенандоа. Я видел, на что он способен. Он будет держать их в качестве гаранта своей безопасности, а если поймет, что не сможет шантажировать, то уничтожит.       — Мы могли бы попробовать вместе, — предложил было Шэй, но сын покачал головой:       — Только не сейчас.       Мистер Кенуэй распрямился и свел брови:       — Ты уже тоже знаешь?       Коннор с подозрением вскинулся:       — О чем?       Шэй понял, что пора вмешаться. Сам он, похоже, не знал ничего из того, о чем говорили магистр тамплиеров и мастер-ассасин, но уж больно взгляды были нехорошие.       — Лично я ничего не знаю, — произнес он веско. — Может быть, вы меня просветите? Оба.       — Сын? — выжидательно глянул на Коннора Хэйтем.       — Отец? — так же протянул Коннор.       Мистер Кенуэй сдаваться не пожелал:       — Ты первым заговорил о причинах, побуждающих тебя повременить с тем, чтобы остановить «монстра Бранта».       — А ты первым заговорил о том, что тебе известно что-то, чего не знают остальные, — отбил выпад Коннор.       Хэйтем страдальчески поглядел на Шэя и процедил:       — Вероятно, речь о том, что произошло при Камдене?       Коннор нахмурился, заглянул в стакан, отпил и решительно произнес:       — Ни про какой Камден ни разу в жизни не слышал. Но теперь хочу услышать.       Мистер Кенуэй снисходительно на него поглядел:       — Собственно, уже через пару дней об этом станет известно если не широким массам, то всем, кто причастен к войне. Не секрет, что генерал Клинтон отправил свои войска на юг. Грамотный, хоть и растянутый по времени стратегический ход. Южные земли поддержали Конгресс, а в войне поддержали... гм... можно сказать, добрым словом и напутствием. Их ополченцы не подчиняются Вашингтону, а снабжения оттуда не поступало. Мистер Вашингтон отправил туда войска.       — Об этом я знаю, — Коннор даже подался вперед. — И... что?       Хэйтем, полностью владеющий ситуацией, немного расслабился:       — По бумагам, мистер Вашингтон отправил туда больше двух тысяч обученных солдат во главе с героем битвы при Саратоге генералом Гейтсом.       Шэй внимательно слушал. Наконец-то станет понятно, о чем и с кем переписывался Хэйтем все последнее время. Коннор тоже жадно впитывал информацию — и, кажется, даже сумел отвлечься от горечи и тревог, снедающих его. Это Шэй знал по себе: лучшее лекарство — сосредоточенная работа. Ну, и Хэйтем... То есть, у кого кто, конечно, у некоторых — Анэдэхи.       Однако мистер Кенуэй сделал эффектную паузу, и Коннору пришлось проявить интерес вслух:       — И что, отец? — повторил он напористо. — Что случилось при... Камдене?       — Ты не дослушал, — попенял ему Хэйтем, но возмутиться не дал. — Я сказал, «по бумагам». Мистер Ли прислал мне подробное письмо... которым, правда, похоже, «пуговки» поиграли... Письмо было о том, как это выглядело фактически, а не как это выглядело в отчете Конгрессу. Из двух тысяч и ста — солдат только полторы тысячи. Из этих полутора тысяч обученных — около пятисот. Остальные прошли «краткий курс», а то и вовсе ничего не проходили, а получили для изучения краткую брошюру выжимок из «Голубой книги» генерала Штойбена. Также в отчете отсутствует информация о том, что из-за скверного питания, перепада климата и спешки десятки людей заработали дизентерию и лихорадку. Генерал Клинтон же отправил туда больше четырех тысяч солдат, из которых полторы тысячи — отличные бойцы, проявившие себя в победных сражениях за Саванну и за Джорджтаун. В мае они осадили и успешно захватили Чарльстон.       Коннор не выдержал:       — При Камдене состоялось сражение? Колонисты проиграли?       Хэйтем даже не стал упрекать сына в невоздержанности. Он покачал головой, словно удивлялся, хотя удивляться было нечему, и кивнул:       — Проиграли — неправильное слово. Из британских войск... были убиты шестьдесят восемь человек, ранены — две с половиной сотни. Из колонистов — девятьсот убитых, больше тысячи попали в плен. Восемь тяжелых пушек — то есть все — также пополнили британские запасы, как и более двухсот телег со снабжением.       Коннор замер, на его лице отразились поочередно изумление, непонимание, отчаяние... Он ссутулился, все еще неверяще покачивая головой:       — Полное поражение, — произнес он убито.       — Это еще не все, — Хэйтем заговорил жестко. — Оцени, я мог бы умолчать. Мистер Ли ясно дал понять, что Вашингтон, скажем так, изначально сильно сомневался в успехе битвы. Но при этом Вашингтон отправил туда именно генерала Гейтса. Тебе это вряд ли о чем-то говорит, поскольку ты, возможно, не слишком знаком с положением личных дел главнокомандующего...       Коннор поглядел устало:       — Как раз это я понимаю. Не успел сообразить, но... Да, отец, я понимаю, о чем ты говоришь. Из всех генералов, служащих под командованием Вашингтона, Гейтс был последним народным героем, критикующим стратегию, политику и ведение войны главнокомандующим. Мистер Салливан запятнал себя убийством мирных жителей, мистер Патнем не смог восстановиться после сердечного удара. И даже твой Чарльз Ли попал под раздачу. А теперь мистер Гейтс. Теперь при Вашингтоне остались только те, кто не ставит его авторитет под сомнение.       Шэй даже не удивился, хотя до этого таких тонкостей не знал. Хэйтем как будто услышал его мысли и припечатал:       — Кто бы сомневался, что нашему главнокомандующему понравится командовать. Надеюсь, будет, кем командовать, потому что это поражение, несомненно, убьет боевой дух действующей армии.       — И что теперь? — требовательно спросил Коннор. — Я имею в виду, на юге?       Хэйтем слегка улыбнулся:       — Есть и положительные моменты. То, что южные колонии не спешили воевать, в данном случае на руку колонистам. Клинтон... Точнее, не он сам, а генерал Корнуоллис, ему принадлежала честь одолеть Гейтса... Впрочем, неважно. Клинтон захватил часть Каролины, но к захвату северных штатов его это мало приближает. Снабжения у британцев и так хватало, а армия Вашингтона с юга снабжения не видела. Стратегическое преимущество? Едва ли. Британский флот мог доставить десант к любой точке высадки, но до этого это как-то не помогало. Зато это, несомненно, подстегнет наших союзников из Старого Света. Франция и Испания претендуют на свои бывшие колонии на юге, так что у них куда больше поводов для беспокойства.       Коннор тоже позволил себе слабую улыбку:       — Французский флот Рошамбо прибыл. И это настоящие военные, а не ополченцы.       — Прибыл, — согласился Шэй. Как раз об этом он знал, хотя пока Рошамбо в бои не вступал. — И ты мне должен десять унций табаку.       — Что?! — Коннор даже подпрыгнул, расплескав виски. — Я на что ставил? Что французский флот прибудет до начала боевых действий. Они и прибыли!       — Ну и где они? — фыркнул Шэй. — Корнуоллис разбил Гейтса, а французского флота как-то не видать.       — Ну ведь прибыли же до! — рассерженно фыркнул сын. — Так что с тебя тянучки!       — Погоди-ка, — картинно удивленно поглядел на него мистер Кормак. Он был уверен в победе! — Ты хочешь сказать, что французы прибыли для того, чтобы отдохнуть под ласковым нью-йоркским солнышком и выпить настоящего американского кукурузного виски? Я-то думал, они воевать собрались!       — Где ты солнышко видел? — Коннор плотнее натянул халат и демонстративно кивнул на окно, по которому неритмично постукивал дождь. — Прибыть — прибыли, так что я победил.       Мистер Кенуэй прижал пальцы к виску и вмешался:       — У меня есть предложение. Завтра пойдете и купите друг другу тянучек и табака. Коннор, напоминаю, табака мистеру Кормаку купишь только после консультации со мной.       Шэй возмущенно поглядел на сына, поймал такой же яростный взгляд — и расслабился. В конце концов, главное — чтобы Коннор не выглядел отчаявшимся и разбитым, а конфет ему можно и пару телег купить... Хотя нет, слипнется.       Коннор независимо дернул плечом и язвительно произнес:       — Только ради отца, Шэй. Чтобы ему нюхать было приятнее. Хотя после «зловонного епископа» ему уже ничего не страшно.       — А вы нарываетесь, мастер-ассасин, — благодушно усмехнулся мистер Кенуэй.       — Это всего лишь забота об отце, — задиристо возразил Коннор. С таким же тоном он в детстве язык показывал. И вдруг, вспомнив о чем-то, погрустнел. — Я же не сказал, что меня заставило... отвлечься.       Шэй принял серьезный тон и поднялся, наполняя стаканы и сына, и любовника — и при этом обратил внимание, что Хэйтем уже выпил больше обычного. Сначала — потому что слушал рассказ про индейцев, потом — видно, уже по накатанной.       Коннор благодарно кивнул и, тяжело вздохнув, заговорил:       — Я уже сказал, что мне... хотелось что-то делать. Меня мучило... и мучает... именно то, что я не знаю, что делать. Убить Бранта? Трудно. Я могу, конечно, попробовать, и даже, вероятнее всего, достигну успеха, если хорошо подготовлюсь. Но я буду снова рисковать жизнями тех, кто не может дать отпор.       Мистер Кенуэй неожиданно перебил:       — Может быть, ты больше не веришь моим словам, но я думаю, что после случившегося Брант остановится. Или приостановится. Хотя бы потому, что тем, что он сделал в Канаджохари, он настроил против себя и индейцев, и колонистов. Люди вообще крайне болезненно реагируют на то, когда кто-то, кого они считали «своим», действует против них же, да еще и так непродуманно. Британцы, как ты помнишь, ценят Бранта только до тех пор, пока он способен приносить пользу «без потери боеприпасов», но даже те из них, кто в отношениях между индейцами не разбирается и разбираться не хочет, не поймут. Представь, как это выглядит для обычного английского солдата — это как если бы его сослуживец вернулся в Англию и там вырезал всю свою деревню где-нибудь в Йоркшире. Кто захочет доверять такому человеку? А уж об индейцах я и вовсе не говорю. Каким бы умелым Брант ни был оратором и главнокомандующим — я почти уверен, что после случившегося его «карьера» пойдет на спад. Он может попробовать оправдаться, но причины в данном случае будут уже неважны. А в твоих силах, Коннор, сделать все, чтобы преступления Бранта, которых ты не смог предотвратить, стали известны как можно большему количеству людей.       Коннор отвернулся и глухо произнес:       — Я хочу верить тебе, отец. И сейчас ты прав. Не все его сторонники хотели... делать вот это. И остались там же, на пепелище. Один из раненых мне это сказал перед смертью — он понял только то, что я тоже из ганьягэха, и просил у меня прощения. За всех... Мне хотелось бы немедленно отправиться куда-то и сделать хоть что-то, чтобы все это было не напрасно. Но что?!. Когда я прибыл в Нью-Йорк, то занялся делами, тем более что несколько... запустил их, хотя запускать не следовало. И мне сразу доложили, что обстановка ухудшилась. Мои друзья из Братства выследили одного такого... Который слишком близко подобрался к шпионской сети. Но им не удалось его допросить. А сразу следом за этим мистер Толмедж сообщил мне, что в ряды «Кольца Калпера» проник двойной агент. Вот его как раз допросили, но имен он не знал, а тайник, через который он переписывался с нанимателями и получал деньги, взорвался и оставил без пальцев одного очень хорошего человека.       — Подожди! — вскинул руку Хэйтем. — Эти... носители информации... они живы?       Коннор посмотрел на него недоуменно:       — Нет. Первого пришлось убить безо всякого допроса, это было необходимо на тот момент. А второй покончил с собой, хотя я не собирался его убивать. По крайней мере, тогда. Я только послал Добби проверить информацию, а он уже... Видимо, подумал, что если не мы, то наниматели его точно убьют. Да и мои ребята, — Коннор тяжело вздохнул, — не слишком таились перед ним. Так что да, скорее всего, мы бы все равно не оставили его в живых.       Мистер Кенуэй выдохнул:       — Уже хорошо.       — Чего хорошего-то? — завозился в кресле Коннор и подтянул полы тесного халата. — Я мог бы получить куда больше информации.       — Потому что вы оба с Шэем... — недовольно ответил мистер Кенуэй. — Скажем так, иногда подвержены влиянию порыва чувств. И я, соответственно, не могу полагаться на то, что вы оба зачистите все, что ведет к вам.       — Это ты Шэю Раксота до сих пор припоминаешь, — усмехнулся Коннор. — Из меня в любом случае тамплиер получился бы... не очень. Но я хотел сказать о другом. Когда я вернулся в Нью-Йорк, мне передали все письма для меня, и там...       Он замолчал, и было видно, что он борется с собой. Шэй не мешал, Хэйтем тоже молчал.       — В общем, мне написал Лафайет, — объявил Коннор так, как будто ему Георг Третий прислал приглашение на ужин. — Сказал, что очень нуждается в моей помощи. Я, конечно, не отказал. Встретился с ним за городом. Мы выпили, поболтали...       — Прелестно, — ни к кому не обращаясь, прокомментировал Хэйтем. — В лучших традициях французской аристократии, в которых и был воспитан твой друг. Пастораль, вино и паштет.       Коннор глянул хмуро:       — Сначала почти так и было. А потом Жильбер начал мне... ну...       — Что? — металлическим тоном уточнил Хэйтем.       — Намекать, — недовольно произнес Коннор. — Я сначала не понимал, а потом понял, что что-то не так.       — И что же оказалось не так? — скептически осведомился Шэй.       — Оказалось, он привез мне письмо, — Коннор машинально полез в карман, а потом сообразил, что в халате карманов нет, и поднялся, рассеянно роняя по паре слов, пока копался в растянутых на скамейке вещах. — Сказал, что... Да где же оно... А, вот! А, нет, это от Майлза... Что помощь нужна не совсем ему... Да где оно?!       Шэй не выдержал этой невнятной речи и потребовал:       — Объясни толком, что не так!       Коннор обтер руку об отцовский халат и пояснил:       — В тянучку влез, она от воды немного размякла. А, нашел!       Он бережно извлек бумагу, на которую Шэй посмотрел с сомнением. Бумага была отличной — плотной и дорогой, но чернила-то на ней наверняка поплыли... Коннор развернул письмо и поморщился:       — Немножко нечетко, надо было в кожаную сумку положить, конечно. Но у меня там ценные вещи, а это к ним класть не хотелось.       И уселся как ни в чем не бывало. Письма не показал.       Хэйтем стоически выдержал все эти телодвижения и раздраженно поинтересовался:       — Теперь ты способен объясниться? До Гая Юлия Цезаря тебе далеко.       — А что с Цезарем было не так? — ляпнул Коннор, а потом отмахнулся. — Отец! Не сбивай, мне только его не хватает... В общем, Жильбер привез мне письмо от Вашингтона.       — Можно прочесть? — спросил Шэй.       — Читай, — Коннор потянулся и протянул ему лист. — Прочти вслух.       Шэй привычно развернул послание и зачитал:       — «Мистер Кенуэй! Я взываю о помощи к вам, потому что больше мне не к кому обратиться. Есть дело, которое я не могу поручить никому из своих подчиненных из-за его крайне деликатного свойства. Мы с вами имели разногласия в прошлом, но я надеюсь на ваши патриотизм и порядочность. Возможно, ваш отец, уважаемый мистер Кенуэй, сообщил вам о том, что я крайне сожалею о тех мерах, на которые мне пришлось пойти — к тому же эти меры не принесли результата, в чем я имел несчастье убедиться. Смею надеяться, вы не оставите Америку в трудный час. Если вы выразите готовность выслушать, то во все детали вас посвятит мистер Лафайет. С надеждой на понимание, главнокомандующий армии Соединенных Штатов, генерал Вашингтон».       Шэй прочел, ощущая, что в этом письме — только верхушка айсберга. От послания — любезного и абсолютно выверенного — веяло тайной. Тайной и опасностью. Если бы капитан Кормак получил такое предложение, то ставил бы каждое слово под сомнение, а не найдя причин для сомнений, сомневался бы еще больше.       Хэйтем явно мыслил иначе, потому что вслух протянул:       — Очень любопытно. Во-первых, Вашингтон, оказывается, знает, что вы с Лафайетом в приятельстве.       — Никто из нас двоих этого не скрывал, — покачал головой Коннор. — То есть я не распространялся, но Жильбер... Его нельзя назвать простодушным, но он очень честный. По крайней мере, по отношению к тем, кому доверяет. А Вашингтону он доверяет.       — Во-вторых, — Хэйтем кивнул, соглашаясь со словами сына, и продолжил, — прочих своих политических противников мистер Вашингтон виртуозно отстранил от дел. С тобой, Коннор, он действует куда тоньше. Полагаю, потому, что ты — не публичная личность, не военный и не политик, с тобой трудно. С тобой вообще трудно, в этом я давно убедился.       — Так просто устранить меня у него не получится, — пожал плечами Коннор. — Но когда я прочитал это письмо, меня больше беспокоило то, что мне сказать. Мы с Жильбером уже выпили, он явно ждал ответа. Сказал, что не в курсе, что в письме — и я ему верю. Но я не мог быть уверен, что после того, как я выслушаю... Как бы так сказать...       Мистер Кормак понял мгновенно, потому что думал именно об этом. И выручил сына:       — Ты думал о том, что как только ты узнаешь подоплеку этого дела, ты сразу же станешь либо союзником Вашингтона, либо тем, кого он любыми силами попытается убрать.       Коннор помотал головой:       — После событий перед Монмутом и экспедиции Салливана союзником Вашингтона я бы в любом случае не стал, это Вашингтон уж должен понимать. Но ты прав, Шэй. Я опасался, что я буду вынужден выполнить то, о чем он меня просит, чтобы избежать худшего. Но отказаться? Это было немыслимо. Я бы не отказался узнать, чего от меня хочет Вашингтон. И конечно, мне хотелось помочь Лафайету. Он вернулся в Америку, хотя мог бы неплохо устроиться во Франции. И он искренне верит, что Вашингтон приведет Америку к победе. Тогда я задумался: а даже если мы победим, то что будет потом? Но дать ответ надо было сразу, и сомнения в будущем — не повод допустить, чтобы Британия победила. И я согласился. Со всеми оговорками, которые тогда пришли мне в голову. Наверное, я ерунды наговорил, но Жильбер ни на что не возразил.       Мистер Кенуэй фыркнул в стакан:       — Может, он просто был уже пьян?       — Нет, еще не настолько, — Коннор улыбнулся, но сразу посерьезнел. — Жильбер сказал мне, что в «Кольце Калпера» есть предатели. Это для меня открытием не стало, но он сказал еще то, что — по данным Вашингтона — эти люди ставят своей целью убить генерала Арнольда.       Шэй отметил, что на этих словах Коннор вопросительно уставился на отца. Редкий случай, обычно Хэйтем сам перебивает. Или, может, Коннор надеется, что Хэйтем в подпитии скажет больше? Шэй даже озаботился. Обычно мистер Кенуэй себе такого не позволял, но сейчас, с самого начала выпив больше обычного, любовник вел себя куда мягче и спокойнее, хотя больше так бренди не хлестал.       А Хэйтем, кажется, ощутил себя в родной стихии загадок и интриг — и ему это явно нравилось.       — Все это занятно, — оценил он сказанное, отвечая на взгляд сына. — Ведь про генерала Арнольда тоже можно сказать, что он не за Вашингтона. Правда, и не против. Может быть, это акция против него?       Шэй рискнул вмешаться, хотя это была явно не его тема.       — Арнольд — мерзавец, — повторил он то же самое, что впервые сказал, «прощупав» временного союзника. — У него может быть куча недоброжелателей.       — Тем интереснее то, что Арнольд попадал под суд, — в тон отозвался Хэйтем, явно размышляя. — И суд этот тянулся бесконечно долго, а закончился ничем — Вашингтон вынес ему порицание, назвав его действия «необдуманными».       — Вашингтон и про Салливана такое говорил, — возразил Шэй. — И даже про Чарльза.       — Про Чарльза Ли? — сразу взял след Коннор.       — И про него, — лениво отмахнулся Хэйтем. — Если Арнольда действительно хотят убрать, то, должно быть, он что-то знает. Или является звеном в какой-то цепочке. Ты что-то предпринял, Коннор?       Сын отрицательно качнул головой:       — Это было одним из моих условий. Я сказал, что должен обдумать предложение. Жильберу это, правда, не понравилось. Он горячо говорил, что от Арнольда теперь много зависит.       Хэйтем поймал мысль на лету:       — Рутледж писал, что Арнольда должны назначить командующим Вест-Поинтом.       Коннор распрямился и сверкнул глазами:       — А ваш Рутледж не знает, почему? Я был уверен, что туда назначат Натаниэля Грина! А тут мне Жильбер говорит, что Арнольд становится важной фигурой, потому что он командующий Вест-Поинта! Вест-Поинт никак нельзя отдавать британцам. Это не Паулус-Хук, это не... Если британцы захватят Вест-Поинт, о снабжении по Гудзону можно сразу забыть!       Хэйтем взялся за бутылку, обнаружил, что она пуста, и сдержанно-огорченно произнес:       — Это сообщил уже не Рутледж, но... Мистера Грина Вашингтон собирается отправить на юг. Британцы одержали победу, и тем более нельзя пускать это на самотек. Туда нужен более талантливый стратег, чем мистер Гейтс, который слишком вдохновился своей победой над Бургойном. И более надежный, чем Арнольд, который охотно увлечется южным куском американского пирога.       Шэй понял, что за новой бутылкой вставать придется самому. Коннор слишком увлечен обсуждением, да и не имеет привычки распоряжаться в отцовском доме. Хэйтем тем более не пойдет.       Коннор рассеянно поблагодарил за наполненный стакан и выразил мысль, как только Шэй вернулся в кресло:       — Жильбер передал слова Вашингтона, что от Арнольда теперь много зависит и что в Вест-Поинте есть шпионы. Это... беспокоит меня. Среди «Кольца Калпера» шпионы точно есть. Но Вест-Поинт... Про него никаких сведений не всплывало. Откуда же он знает? Если окажется, что в «Кольце Калпера» разные люди работают на меня, на Вашингтона и на еще кого-то неизвестного, я сойду с ума.       Настроение Хэйтема, увидевшего свой наполненный стакан, заметно улучшилось, и он почти насмешливо произнес:       — Сам создал, самому и разбираться придется. Хотя все это мне тоже не нравится.       Коннор немного подумал и обратился к мистеру Кормаку:       — Шэй, вот ты бы согласился на предложение? Я все равно поступлю по-своему, но хочу знать твое мнение.       Шэй кивнул:       — Согласился бы. Но был бы крайне внимателен, потому что дело мутное. Зато есть шанс получить информацию как раз о том, что тебя так интересует — о тех, кто работает на британцев. Или хотя бы на Вашингтона. В «Кольце», в Вест-Поинте... Везде.       — Вот и я так думаю, — сосредоточенно объявил Коннор. — Завтра же напишу Лафайету. В ожидании моего решения он живет в гостинице под Нью-Йорком, и ему там не очень нравится.       — Не подают лафит? — съязвил мистер Кенуэй. — Зато у него есть возможность насладиться настоящим американским кукурузным виски.       — Надеюсь, Вашингтон после моего согласия не возомнит, что мы с ним друзья, — мрачно буркнул Коннор, не поддержав шутки. — Я бы ни за что не согласился работать на него, если бы это не затрагивало интересы Братства и Америки.       — Вряд ли, — Шэй ободряюще улыбнулся. — А если возомнит, то сам дурак.       — Только этого мне не хватало, — Коннор слегка улыбнулся в ответ. — У меня и без того столько всего накрутилось, что я жалею, что нельзя раздвоиться. Братство, «Кольцо Калпера», Толмедж, Вашингтон, теперь еще Арнольд — и тот неизвестный, кому он понадобился. Да еще британцы блокировали флот Рошамбо в заливе. Надеюсь, теперь они уберутся на юг, раз туда отправили какие-то новые силы. Правда, если к ним придет подкрепление из Англии...       — Не придет, — рассеянно бросил Хэйтем. — У короля Георга о другом голова болит. Великий магистр Коуэлл писал, что у них в июне начались бунты лорда Гордона.       — Потому что ирландцам позволили служить в британской армии, — не удержался Шэй. — Какая щедрость.       — Кто про что, а ирландец про Ирландию, — привычно-недовольно глянул на него Хэйтем и продолжил: — Но сейчас подкреплений можно не опасаться, «Акт о папистах» им еще долго расхлебывать.       — А почему они бунтуют? — заинтересовался Коннор, отвлекшись от напряженных размышлений. — Ирландцы не хотят служить в британской армии?       — Кто как, — уклончиво отозвался Шэй. — Служить англичанам — сомнительное удовольствие. Но служба в армии — это возможность неплохо содержать семью и шанс добиться чего-то в жизни. А бунтуют не ирландцы.       — Что странно, — вставил мистер Кенуэй.       — Бунтуют как раз англичане, — Шэй не обратил внимание на ремарку. — Кто недоволен именно тем, что это стало разрешено.       — А им-то что не так? — изумился сын. — Чем это плохо? Ну, будут ирландцы служить в британской армии — и что?       Шэй вздохнул:       — Я католик, твой отец — протестант. Тебе это о чем-нибудь говорит?       — Говорит, — кивнул Коннор. — В твоей церкви, Шэй, гораздо лучше. Поболтали немного — и все. А в отцовской как начнут, так и не закончат никогда. В наших племенах никогда не ссорились из-за богов, хотя не везде одинаково приносят им жертвы.       — М-да, — подвел итог этому высказыванию мистер Кенуэй. — Будет проще, если ты воспримешь это так: основная протестантская церковь Англии считает, что католики неправильно приносят жертвы, а потому их не следует допускать до мест, где можно заработать и получить шанс чего-то добиться.       — Но протестуют не те, кто хочет служить и добиваться, а те, кто хочет запретить, — задумчиво пробормотал Коннор.       — Кстати, Коннор, может, тебе будет это интересно, — заметил мистер Кенуэй. — Интересно как ассасину. Бунт начали не твои английские собратья, поскольку причиной к нему была религиозная нетерпимость, а ассасины в расовых и религиозных вопросах в идеале старались добиться полного равноправия.       — Ну да, так и есть, — нахмурился Коннор. — Ты хочешь сказать, что я что-то делаю не так, отец?       — Да нет, тут ты как ассасин как раз все делаешь так, — со вздохом признал Хэйтем. — Мы же с Шэем говорили тебе когда-то, что твое происхождение имеет не только минусы, но и плюсы... Так вот, ассасины в Лондоне весьма удачно воспользовались бунтом лорда Гордона. Как мне писал магистр Коуэлл, даже сумели освободить из тюрьмы Ньюгейт несколько своих приятелей. И оставили на стене весьма вызывающую надпись с подписью «Король Толпа».       — Красиво, — Коннор кивнул. — Кажется, я даже знаю, кто именно это был. Когда мы были в Лондоне, я от одного из... местных ассасинов слышал это выражение. Меня оно еще тогда восхитило... Значит, отец, теперь магистр Коуэлл делает все, чтобы Британия оставила Америку в покое?       — Можно сказать и так, — снисходительно отозвался Хэйтем.       — Все очень сложно, — поморщился Коннор. — Когда я начинаю думать обо всем этом разом, сразу такая тяжесть наваливается... Я уже жду, когда смогу действовать, а не только думать обо всем этом. А еще я жалею, что не сказал Анэдэхи... Ничего не сказал.       Шэй непонимающе нахмурился:       — А чего ждал? Или в период прощаний не принято?       — Не знаю, принято или нет, — помотал головой Коннор. — Но она, наверное, чего-то ждала. И, кажется, все племя ждало. Ну, или все решили, что я это сделал. А я не сделал. Просто... не мог. Мы ходили охотиться...       — Опять, — простонал мистер Кормак.       — Племя много потеряло, — ощетинился сын. — Охота нужна, без этого им сейчас просто не выжить! И потом, Шэй, что я ей скажу? Если говорить о том, что я... что мне... То надо говорить и о том, кто я. Я... не могу ей рассказать.       — Почему не можешь? — осторожно уточнил Хэйтем. — Если ты хочешь честных отношений с девушкой, она должна знать. И идти на все с открытыми глазами.       — Мы же говорили, что легко не будет, — Шэй ухмыльнулся и уселся удобнее, чтобы пить со вкусом. — Иди и скажи ей, что ты убийца из тайного ордена, что можешь погибнуть или, в лучшем случае, исчезнуть в любой момент, что...       — Шэй! — возмущенно прервал его Коннор. — Вот кто бы говорил!       — Он ведь теперь пойдет и именно так и сделает, — заметил Хэйтем, обращаясь к Шэю. — Еще один замечательный совет от мистера Кормака. Впрочем, Коннор на твоих советах вырос, ему не впервой.       — А что я? — картинно развел одной рукой Шэй, вторая была занята стаканом. — Я вообще близкий и давний друг уважаемого мистера Кенуэя, члена городского совета Нью-Йорка. Даже дома своего не имею, настолько привязан к другу. Ходят слухи, что я был когда-то удачливым пиратом, но ведь это только слухи? Ну, по старой памяти немного помогаю колонистам отбивать британские конвои. И потом, каких только людей в дружбе судьба не сводит. Всякое бывает, Коннор, ты вон с Лафайетом подружился.       — Сначала Вест-Поинт, — Коннор явно принял какое-то решение, потому что выглядел очень сосредоточенным. — А потом — Анэдэхи. Если выживу, конечно. Ты прав, Шэй, она должна знать. Обо всем. Иначе будет просто нечестно.       — Ты собираешься на ней жениться, Коннор? — Хэйтем спросил прямо и как-то стек в кресле, явно чувствуя себя весьма неплохо. — Мне надо знать, к чему готовиться.       — Я... Я бы хотел, отец, — уныло и так же прямо ответил Коннор. — Если она согласится.       — Судя по тому, как она тебя прижимала, согласится, — фыркнул Шэй. — Ты хотя бы не только охотился?       Коннор метнул взгляд на отца и негодующе откликнулся:       — Шэй! Мы... почти ничего такого!       — Почти ничего? — Хэйтем среагировал молниеносно. — Я уже слышал от тебя такое, а потом считал месяцы и ждал корзинки с младенцем на пороге.       — Отец! — Коннор повернулся к нему всем корпусом. — Если ты... Если ты скажешь об этом Анэдэхи, я... Я не знаю, что сделаю!       Мистер Кенуэй фыркнул:       — Я достаточно разумен, чтобы не встревать в чужие отношения. А если бы хотел избежать предполагаемого брака, то не действовал бы так примитивно.       Шэй хотел уже было смягчить резкое высказывание любовника, но Хэйтем и сам вдруг сменил тон и произнес куда аккуратнее и мягче:       — Когда ты добьешься согласия, стоит ли нам с Шэем ожидать приглашения на свадьбу? Или?..       — Я не знаю, отец, — Коннор отвернулся, а потом резко вскинулся. — Я не знаю, потому что это зависит не от меня. Если Анэдэхи согласится стать моей женой, то нам придется решать, как и где жить. Я бы увез ее... куда-нибудь. В Нью-Йорк или в Дэвенпорт, но ведь ей это может не понравиться. Хотя... Мать Рода и Совет благодарны вам, а потому наверняка не откажут, даже если Анэдэхи не захочет уезжать. Так что... Наверное, да. Я не могу обещать, потому что не знаю, как сложится жизнь.       — Считай, что родительское благословение ты получил, — Шэй отсалютовал ему стаканом и смешливо добавил: — Я вот вообще не против. Хорошая девчонка, а главное — тебе нравится. А ты как, Хэйтем?       Мистер Кенуэй приподнял бровь и усмехнулся:       — Меня, кажется, никто не спрашивал. Впрочем, Коннор, если вы соберетесь венчаться в протестантской церкви, то я готов отвести невесту к алтарю. Если, конечно, позовут.       — А я не помню, какая в Дэвенпорте церковь, — ляпнул Коннор. — Там священник нормальный, поэтому я не запомнил. Отец Тимоти, очень приятный человек.       — А я смотрю, у тебя уже есть план, — поддразнил его Шэй, но примирительно заметил. — Сначала Арнольд, как ты сказал. Мы можем тебе чем-то помочь?       — Понятия не имею, — честно отозвался Коннор. — Я даже не знаю, где и как мне предлагается его защищать. Завтра Жильбера расспрошу, узнаю. Мне что-то подсказывает, что это только со стороны кажется простым и понятным делом.       Шэй понимающе кивнул:       — Так всегда начинается. А потом начина-а-а-ется...       — У меня так же, — хмыкнул Коннор, поднялся и шагнул к камину. Ощупал свои вещи и вздохнул: — Еще сырые. Отец, можно мне переночевать?       — Разумеется, — Хэйтем скептически его оглядел. — Раз уж ты по старой доброй традиции здесь пил, то выходить в ночь — не лучшая идея. Иди спать, Коннор, и возьми из спальни Рохвако, с ним тебе будет лучше. А мы с Шэем еще обсудим — и чуть позже тоже пойдем спать.       — А вещи? — Коннор кивнул на скамейку.       — Энни знает, что делать в таких случаях, — отмахнулся мистер Кенуэй. — Рано ты не проснешься, к тому времени тебе доставят твое платье в максимально приличном виде.       — Доброй ночи, — Коннор снова подтянул халат на поясе и побрел к двери. Чертыхнулся, потому что дверь была заперта изнутри, но справился с ключом и отправился на второй этаж.       Впрочем, шагов его не было слышно.       Шэй помолчал и проговорил:       — Наконец-то. Кажется, даже к девицам королевского рода сватаются быстрее.       — Не самый плохой вариант, — оценил Хэйтем. — Впрочем, Анэдэхи вполне можно назвать... хм... девицей индейского королевского рода. О красоте ее мне говорить сложно, да и видел я ее только раскрашенной, но она, похоже, неглупа; а также питает искренние чувства к Коннору. А еще она воин, что немаловажно. Так что ее едва ли отпугнет то, что ее жених — ассасин.       — Судя по тому, что мы видели, ее вообще вряд ли что-то отпугнет, — вслух подумал Шэй. — Эта сумасшедшая в одиночку отправилась выручать старика из огня. Так что они с Коннором — две горошины одного стручка.       — Тоже верно, — расслабленно фыркнул Хэйтем. — Завтра буду выяснять все про Арнольда. Что-то неладно с этой просьбой о помощи от Вашингтона, Шэй.       — Скверно пахнет, — согласился тот. — Но с этим завтра разбираться будем. Что ты хотел обсудить без участия Коннора?       — Запри дверь, — потребовал мистер Кенуэй, подтянувшись в кресле.       Шэй немного нахмурился, но послушался. Неужели обсуждение столь секретное, что требуется исключить любую возможность, что здесь появится кто-то еще? И кто? Слуги, надо полагать, уже спят или полуночничают в своих комнатах. «Хвост» Коннор за собой вряд ли привел, разговор затянулся на добрых полтора часа — и никто не беспокоил.       Щеколда на двери гостиной тихо щелкнула, и Шэй вернулся в кресло, но не растекался, как раньше, а сел достаточно ровно — насколько позволял выпитый бренди — и вопросительно поглядел:       — И?..       Мистер Кенуэй допил все, что оставалось в стакане, прищурился, смакуя вкус, и уверенно поднялся, хотя Шэй невольно подмечал, что выпил любовник немало. И, наверное, только последним обстоятельством объяснялось то, что, приблизившись, Хэйтем толкнул его в плечо, заставляя откинуться на мягкую спинку кресла, и опустился на колени.       Шэй сначала замер, но пришел в себя, как только любовник взялся за пуговицы штанов. Стакан в руке дрогнул, но Шэй подавил глупый вопрос, рвущийся с губ. И так понятно, что собирается делать мистер Кенуэй, чего спрашивать-то?       Однако пришлось Хэйтему помочь. Нет, Шэй не сомневался, что любовник справится и сам, но... дольше же! А сердце уже екнуло, да и штаны очень скоро захотелось расстегнуть. Стоило взяться самому, как Хэйтем явно счел свою часть выполненной и скользнул губами прямо по ткани. Шэй выругался сквозь зубы и поспешил с пуговицами, а потом и надавил любовнику на затылок — в отместку.       И не встретил ни малейшего сопротивления. Хэйтем влажно провел языком по головке и, повинуясь требовательному движению, склонился ниже, плотно обхватывая ртом. Шэй громко выдохнул, бессознательно поискал, куда пристроить почти полный стакан, но не нашел — до столика из своего положения он дотянуться не мог, а потому, так же, не осознавая, что делает, отхлебнул и окончательно расслабился под умелыми движениями.       Хэйтем ласкал медленно. Так же, как обычно пил — со вкусом ценителя. Шэй убрал руку, чтобы не мешать, и прикрыл глаза. Торопить события не хотелось. Напротив, было хорошо вот так лежать в кресле, пить отличный бренди и принимать ласки. Еще бы раздеться...       Хэйтем неожиданно поднял голову и облизнул губы:       — Пьешь, как в борделе, капитан Кормак.       — Не отвлекайся, — Шэй лениво усмехнулся. — Дай мне просто насладиться тем, что мне отсасывает великий магистр Ордена тамплиеров.       Лицо Хэйтема в это мгновение было очень выразительным, и выражало оно... очень многое. Шэй не стал дожидаться язвительной реплики, а снова надавил на затылок. Еще и отхлебнул из стакана. Шумно.       Если мистер Кенуэй и желал что-то на это сказать, возможности у него не было. Впрочем, ласкать он продолжил — еще медленней. Шэй так же медленно пил, но все хорошее рано или поздно заканчивается, а опустевший стакан он просто выпустил из руки на ковер, надеясь, что тот не разобьется.       Негромкий глухой звук заставил Хэйтема поднять голову, но на этот раз он уклонился от руки, а на возмущенный взгляд небрежно бросил:       — Остальное — если разденешься.       Шэй капитулировал. Раздеться все равно хотелось, и никто за него это не сделает. Разве что предложить Хэйтему? Но мистер Кенуэй оценивающего взгляда не заметил, поскольку как раз занялся своим домашним костюмом, из чего Шэй сделал сразу несколько выводов.       Во-первых, блаженствовать больше не выйдет, придется поработать. Во-вторых, в кресле неудобно. Было и в-третьих, и в четвертых, но это Шэй уже не облекал в разумные мысли.       От лишних вещей — то есть ото всех, исключая тамплиерский перстень и ленту на волосах — мистер Кормак избавился за полтора десятка секунд, не больше. Этим он выиграл стратегическое преимущество, наметил цель и дислокацию — и увлек любовника на ковер раньше, чем тот успел бы возразить, если было что возражать.       Но возражений не последовало. Напротив, мистер Кенуэй уверенно опрокинул его на спину, прижал за плечо и оседлал бедра. Шэй недовольно поерзал. Он вообще-то предполагал, что это Хэйтему придется иметь дело с жестким ворсом, который натирает лопатки и задницу.       Впрочем, спорить с вдохновленным бренди любовником без толку, это Шэй за годы совместной жизни успел доподлинно изучить и проверить, так что можно было, как и раньше, расслабиться и получать удовольствие. Не надеясь на победу, Шэй все-таки попробовал потянуться к члену любовника, но получил по рукам и окончательно сдался.       Хэйтем понаблюдал за ним несколько мгновений, словно ожидал диверсии, а потом низко склонился, опираясь рукой где-то около плеча Шэя. Шэй ощутил горячее учащенное дыхание на ухе и расслабленно вздохнул, почувствовав, как мочки уха коснулся язык. Свободную левую руку Хэйтем положил ему на грудь. Сердце билось часто и сильно. Улавливал ли это любовник, неизвестно, но как будто смягчился — пальцы ласково приласкали сосок, а дыхание коснулось шеи.       Хэйтем спускался по шее влажными поцелуями, и от этого от затылка до лопаток пробегали щекотные искорки. Шэй дернулся, почесываясь об ковер, и снова замер.       Но на неосознанное движение под собой мистер Кенуэй среагировал куда ярче, чем можно было ожидать. Он приподнялся, подался бедрами вперед, прижимаясь твердой плотью к такому же твердому члену любовника, и почти упал на локоть. Горячие, раскрывшиеся губы накрыли второй сосок, и Шэй не удержался от стона. Голову мистер Кормак запрокинул и даже не обратил внимания на то, что хвост, конечно, сразу растрепался, а отдельные серебряные волоски щекочут шею и плечо.       От камина веяло ровным теплом, расслабленная истома накатывала волнами, Хэйтем горячо прижимался бедрами, низко склонялся, — и от всего этого было жарко. Шэй чувствовал, как на спине проступает испарина — и ковер уже не казался жестким.       Хэйтем опустился еще ниже, почти до солнечного сплетения, и снова приподнялся, переводя дыхание. Шэй понял, что самое время напомнить ему о том, что неплохо бы... Что именно «неплохо бы», Шэй сейчас внятно объяснить бы не смог, но опустил руку вниз. На этот раз мистер Кенуэй не возразил, но Шэй и не стал касаться его естества. Чувствовал, как разочарованно вздыхает Хэйтем, однако плану не изменил — бережно стиснул яйца и надавил за ними, по себе и по любовнику зная, насколько чувствительно это место.       Хэйтем сжал бедра коленями, поднялся выше и бесстыдно прогнулся в спине, однако это было преждевременно. Шэй просто не мог себе позволить сделать то, чего и самому дьявольски хотелось.       Пришлось Хэйтема подопнуть, чтобы переступил коленями. Когда практические тонкости были улажены, Шэй вскинул взгляд на любовника и коснулся его губ пальцами. Мог бы и сам облизать, но когда Хэйтем такой, момент надо ловить. И продолжал смотреть в глаза, когда любовник влажно принял пальцы в рот. И чувствовал, что циничный и страстный одновременно взгляд не способствует терпению.       Однако терпение Хэйтема тоже явно было на исходе, поэтому Шэй, придержав большим пальцем за подбородок, выскользнул, чтобы не терять драгоценной влаги, и вновь опустил руку вниз. Стоило войти — еще слегка, Шэй опасался причинить боль, как любовник шумно выдохнул и требовательно выгнулся, а как только пальцы вошли глубже, прикусил губу и приглушенно простонал.       Шэй прилагал все усилия, чтобы завершить этот процесс поскорее, но Хэйтем и на этот раз проявил себя раньше. С пальцев он легко соскользнул, поднявшись на коленях, а потом резко сдвинулся. Шэй даже успел приподняться на локте, когда увидел, как любовник вновь склоняется над его членом. Не стоило думать, что для того, чтобы доставить удовольствие — просто пузырек с маслом был в спальне, а не в гостиной.       Шэй сжал зубы, но выдержал — и жестко прижал любовника за бедро, когда тот вернулся в исходное положение. Никаких сил терпеть не осталось.       Хэйтем опустил голову, прикрыл глаза, и Шэй, аккуратно перехватив собственное естество — чтобы не смазать слюну, потянул его вниз. И сразу зажмурился сам. Привычное, но от этого не менее захватывающее ощущение накрыло с головой.       Шэй еще поддерживал любовника за бедра, но когда ощутил, что пройдена какая-то «точка невозврата», отпустил, и слышал, как охнул Хэйтем. Мучительно, но с тем и удовлетворенно.       Бедра соприкоснулись, Хэйтем медленно приподнялся на пару дюймов — и опустился снова. Шэй осознавал все смутно, тело любовника сжимало слишком тесно, чтобы он мог действовать разумно, но одно желание еще оставалось — и как только Хэйтем утратил преимущество, прогибаясь и прижимаясь, мистер Кормак совершил рывок — и, обхватив любовника за пояс, оттолкнулся и уложил его на ковер, прижимая собой.       Кожу мгновенно опалило горячим воздухом. Буквально в паре дюймов оказалась скамейка с вещами Коннора, а за ней камин, все еще пылающий и потрескивающий — дрова в Кенуэй-холл поставлялись отменные.       Хэйтем невольно вскрикнул, но, не успел Шэй встревожиться, как на пояснице сомкнулись ноги любовника, а сам Хэйтем прижал его за затылок к себе. Шэй еще с утра поленился бриться и сейчас на миг ощутил неуверенность, но мгновением позже решил, что раз любовник возжелал близости на ковре в гостиной, игнорируя то, что в доме — ассасин, то уж щетину потерпит.       Целовал Шэй властно и сильно. Чувствовал, как любовник расслабляется под ним, разводит накрепко сведенные бедра, нетерпеливо ерзает, желая добиться большего. И «большего» Шэй охотно предоставил. Слишком долго терпел самоуправство великого магистра, слишком хотелось, наконец, его взять — и не отпускать.       На возросший темп Хэйтем только чаще вздыхал и коротко постанывал. Шэй чувствовал, что Хэйтем хаотично, но ласково касается груди, плеч, рук... Вот теперь уже можно было не спешить, теперь можно было насладиться, как раскрываются навстречу бедра, как податливо принимает член тело любовника, как сжимаются на плечах пальцы, если двинуть бедрами резче. И Шэй бы еще долго наслаждался этим, ему нравилось все — и даже опаляющий жаром камин, но Хэйтем прикусил губу и довольно громко простонал:       — Сильнее, Шэй!       Обычно это означало одно из двух: либо мистер Кормак где-то недоработал, либо Хэйтем уже в том состоянии, когда на бережность и аккуратность можно плюнуть с самой высокой часовни Нью-Йорка.       Но... Сильнее — так сильнее. Это более чем соответствовало желаниям самого Шэя, так что требование он выполнил. И сам едва не задыхался, когда имел любовника так, как хотел.       Хэйтем приподнялся на локте, впился в губы почти болезненным поцелуем. Где там вспоминать о щетине! Шэй с трудом перенес вес на одну руку, второй притиснул любовника за затылок и поцеловал сам. Хэйтем приглушенно стонал в рот, Шэй невольно опускался все ниже и ниже, пока не прижал любовника к полу, а стоило немного отклониться назад, как Хэйтем хрипло выдохнул — и так впился ногтями в лопатки...       Шэй смутно подумал, что спина, конечно, будет чесаться, но не от ковра. Это было последней мыслью. Тело тряхнуло в сладкой судороге, и он резко подался бедрами вперед, припечатав вздрагивающего любовника собой. Отстраненно слышал какой-то шум, но не придал ему значения. А едва отпустило, приподнялся и откатился в сторону.       Хэйтем лежал на спине и устало улыбался, хотя глаза его были закрыты. Мистер Кормак удовлетворенно оглядел подтянутый живот любовника, на котором растеклась полупрозрачная лужица, и не стал задавать вопросов. Единственное, что смущало, так это то, что в порыве страсти была опрокинута скамейка с вещами Коннора — видимо, она и наделала столько шума.       Хэйтем с сожалением приподнялся и вздохнул:       — Какая мелочь, казалось бы. Надо заменить ковер, этот слишком жесткий — это раз. И два — его где-то обмочили «пуговки» Чарльза.       — Это все, что ты хочешь сказать? — хмыкнул Шэй.       Он еще не до конца пришел в себя.       — Не только, — мистер Кенуэй все-таки был нетрезв, потому что улыбнулся. — Вы, как всегда, на высоте, мистер Кормак. А еще меня интересует вот эта бумага...       Шэй только теперь, после этих слов, начал подниматься и увидел, что среди смятых вещей сына виднеется распечатанное письмо.       — Стоит ли смотреть? — предупредительно уточнил Шэй.       — Конечно, — без сомнений откликнулся Хэйтем и, потянувшись и не утруждая себя одеванием, торопливо пробежал глазами по строчкам.       — И что это? — не удержался Шэй.       — Хозяйственный отчет, — разочарованно протянул мистер Кенуэй. — Впрочем, надо сказать, наш сын — довольно богатый человек, судя по этим цифрам. Мистер Майлз... Насколько я знаю, это управляющий в Дэвенпорте... Мистер Майлз пишет о том, что излишки — они здесь перечислены — отправлены в бывшую деревню Канонвалохале. Оценочная стоимость излишков — около пятисот фунтов стерлингов. Недурно, надо признать.