Дело всей жизни

      На пристани собралось немало народу, и Шэй, щурясь на яркое солнце, поднес ко лбу руку козырьком. Бриг под нейтральным голландским флагом слегка покачивался на волнах залива, а уставшие моряки поспешно сбрасывали сходни. Событие было нечастым, но порой необходимым — на таких кораблях прибывали вести, «особые» грузы и те немногие люди, чья лояльность оставалась под сомнением, но влиятельность была слишком велика.       Одного из таких пассажиров и ждал мистер Кормак. Точнее, пассажирку.       По сходням спускались какие-то люди, на палубе своей очереди ждали какие-то ящики. Шэй пока не видел никого, даже отдаленно похожего на женщину, которую он ждал, и машинально потянулся к шейному платку. Было слишком жарко, и он распустил узел.       Наконец он услышал знакомый голос и торопливо начал выискивать взглядом, кому он принадлежал. И — не сразу, но узнал.       — Мадам Воронцова-Дашкова?* — он склонился в полупоклоне.       — Полно, мистер Кормак, — улыбнулась Женевьева и требовательно обратилась к слуге, согнувшемуся под тяжестью ее кофра. — Следуй за мистером Кормаком. Шэй, надеюсь, нас ждет карета?       — Разумеется, — фыркнул Шэй.       Мадемуазель де Плюсси сильно изменилась внешне, но двигалась и говорила так же, как раньше. Разве что приобрела некоторые новые черты, идентифицировать которые Шэй пока не мог. Слуга даже не вякнул, послушно потащился следом, а Женевьева уже не молчала.       — Ужасно. Помните, я жаловалась, что на вашей «Морриган» неудобно? Я была неправа, приношу свои извинения. У вас прекрасный корабль, капитан Кормак, очень удобный. И там ко мне все были добры. А здесь... Фу.       — Возможно, когда вы соберетесь обратно, я доставлю вас на «Морриган» к месту посадки, — вздохнул Шэй. — Сейчас войти в Нью-Йорк трудно, а выйти — еще хуже.       — С удовольствием, — согласилась та. — А что же мистер Кенуэй? Ждет?       — Разумеется, — повторил Шэй. — С нетерпением ждет, что вы ему расскажете. Должен сказать, что вы отлично выглядите, Женевьева.       Она и впрямь была хороша. Избавившись от необходимости красить волосы и прятать лицо, мадемуазель де Плюсси явно с удовольствием ухаживала за собой, а потому сейчас — когда ей, по подсчетам Шэя, должно было быть как минимум не меньше двадцати восьми — выглядела молодой девушкой. Не юной уже, конечно, но свежей и холеной.       — Благодарю, — стрельнула глазами та. — Вы тоже выглядите очень хорошо. Дамам такого вопроса не задают, но вы не дама, а потому... Сколько вам уже, Шэй?       — Пятьдесят, — хмыкнул мистер Кормак. — В ноябре исполнилось.       — О, я не поздравила с юбилеем, когда писала вам, — несколько огорчилась Женевьева. — Простите, не знала. Но вы можете дать фору большей части моих придворных ухажеров. Мистер Кенуэй умеет выбирать... Эй, — она сердито окликнула слугу. — Осторожнее, там есть хрупкие вещи!       — А вы стали... требовательной, — пошутил мистер Кормак.       — Без этого никак, — вздохнула Женевьева. — В России, в этой безумной стране, либо ты помыкаешь, либо помыкают тобой. Я не сразу поняла, как обращаться с «холопами», — она произнесла незнакомое Шэю слово, — но когда поняла, быстро научилась. Надо было взять с собой Нафаню, но я подумала, что мне вечно будет за него стыдно. Хотя он исполнителен. Это мой доверенный слуга в моем имении.       — Нафаню? — опешил Шэй.       — Хм... — Женевьева задумалась. — Я привыкла его так звать. Если бы я его привезла сюда, он был бы Натаниэль. Но знаете, Шэй, он все-таки Нафаня.       — Он ваш... друг? — подумав, уточнил мистер Кормак.       Женевьева расхохоталась, обнажив мелкие зубки:       — Нет, Шэй, он мне не любовник. В любовники я бы такого не взяла. Мои любовники проходят очень строгий отбор.       — Но ведь вы еще не замужем? — подколол ее мистер Кормак.       — Я думаю над этим, — неожиданно серьезно возразила Женевьева. — Это может принести новые возможности, но брак не должен лишить меня нынешних преимуществ. Конечно, лучше всего было бы выйти замуж и побыстрее остаться вдовой. Пока я приглядываюсь, кого из полезных людей не жалко. Я думаю, мне пойдет черное. Особенно шляпка.       — Вполне, — оценивающе оглядел ее Шэй. — Особенно на контрасте с вашими светлыми волосами и глазами.       — Я тоже так думаю, — Женевьева даже задорно прикусила губу. — Но это чуть позже, а пока у меня куча дел.       Руджеро помахал с козел кнутом и громко воскликнул:       — Приветствую, синьорина! Приятно будет прокатить такую красавицу!       — Главное, при Энни этого не скажи, — так же громко проорал Шэй.       — Это вы не проболтайтесь, сэр, — фыркнул Руджеро.       Мистер Кормак галантно помог Женевьеве забраться в карету, пока слуга, пыхтя, устраивал на задке тяжеленный ящик и пристегивал его ремнями. А когда закончил, помахал рукой вознице и потащился обратно — у него, небось, таких капризных пассажирок еще с полдюжины нетерпеливо дожидались.       В дороге Женевьева сразу приникла к окну и вздохнула:       — По сравнению с Петербургом, тут... деревня, Шэй.       — Ничего, Нью-Йорк изменится, когда закончится война, — мистер Кормак даже ощутил что-то вроде укола обиды. — Здесь будет город.       — Я задела ваши чувства? — Женевьева сразу отвлеклась от окна. — Я не хотела. И я уверена, что у американского народа все получится. К тому же я везу неплохие вести.       Руджеро прокатил «с ветерком», и Шэй о многом не успел переговорить со своей спутницей, а карета уже с шиком подкатила к Кенуэй-холлу.       Мистер Кенуэй вышел навстречу, помог девушке выбраться и даже старомодно-галантно склонился к ее руке.       — Рада вас видеть, — Женевьева улыбнулась искренне. — И очень много чего хочу вам сказать, но я очень устала. Вы позволите мне сначала сменить платье? И... мне понадобится вода. Много воды.       — Разумеется, — Хэйтем проводил ее к дверям. — Думаю, к ужину вы закончите. Вам поможет Дороти. Что-то еще, кроме воды?       — Попить, — рассмеялась Женевьева. — Все остальное потом.       Суетливая кутерьма, которая возникла с появлением гостьи, довольно быстро стихла. Кофр Женевьевы перетащили во вторую гостевую комнату; карету и лошадей вернули на конюшню; воды Руджеро натаскал с фривольными шутками, пользуясь тем, что Энни была занята будущим ужином на кухне. И когда со всем этим наконец было покончено, Шэй в кабинете поделился наблюдениями с любовником:       — Кажется, она неплохо устроилась в России.       — Такие, как она, всегда и везде отлично устраиваются, — отмахнулся мистер Кенуэй. — Надеюсь, в период пребывания мисс де Плюсси здесь нам не придется принимать кого-то еще.       Шэй кивнул. В доме было всего две спальни для гостей, но одну еще в декабре занимал Коннор с женой, и комната как-то сразу стала считаться чуть ли не супружеской спальней. Селить туда кого-то другого уже не хотелось. Вторая гостевая комната когда-то давно считалась комнатой Шэя, а теперь пустовала.       До ужина оставалось только ждать, и мистер Кормак невольно погрузился в воспоминания. Рождество 1780-го года в Кенуэй-холле получилось уютным и радостным. Супруга Коннора, которую всегда интересовали обычаи и порядки белых, с удовольствием ходила по лавкам, с интересом заглядывалась на наряды местных дам, с удивлением рассматривала убранство Кенуэй-холла. Поначалу она несколько дичилась слуг, но — Шэй отмечал это с радостью — совершенно не стеснялась, и прожив в доме буквально несколько дней, отлично сошлась с экономкой Энни. Впрочем, Шэй, поговорив с Коннором наедине, знал, что Анэдэхи больше интересуют книги и оружие, нежели украшения и наряды.       Еще Коннор притащил Лежащего Поперек. Объяснил, что держал путь на «Аквиле», и жена попросила его взять кота с собой. Лежащий Поперек, разумеется, быстро освоил весь Кенуэй-холл, и Шэй победно наблюдал, как Хэйтем после ужина пьет шабли и почти машинально почесывает кота, который сразу понял, у кого здесь можно получить еду, а у кого — ласку.       А сейчас мистер Кенуэй поспешно просматривал дневную почту, чтобы высвободить себе вечер. Шэй попытался было вникнуть в письмо из Конгресса от Рутледжа, но не успел прочесть даже пары абзацев, когда Хэйтем вдруг опустил бумагу — явно какой-то счет. Столбики цифр так и пестрили...       — Боюсь, мне нужно заказать очки, — с досадой выдохнул Хэйтем и зажмурился. — Это просто невозможно.       — У мистера Франклина полно знакомых, — с тревогой произнес Шэй. — Тебе изготовят лучшие.       — Надо ему написать, пока еще могу, — с неудовольствием бросил Хэйтем и вернулся к листку. — Это расходы и доходы американской армии. И я не уверен, что хочу это видеть, но приходится.       Шэй не посмел поднять на любовника сочувственный взгляд. В конце концов, очки, лорнет или монокль носили многие... Шэй и сам чувствовал, что порой зрение начинает его подводить, но пока еще это за собой не признавал. И то, что это признал Хэйтем, стало для Шэя чем-то... очень личным.       К ужину мистер Кормак успел разобраться с хитросплетениях отношений между британскими генералом Клинтоном и вице-адмиралом Арбетнотом. Писал магистр Коуэлл, который, оказавшись на месте своего предшественника, повел совершенно иную политику. И действовал довольно активно, хоть и не слишком сложно: «в помощь» главнокомандующему британской армией генералу Клинтону отправили адмирала Арбетнота — столь же честолюбивого и неуступчивого, как и сам мистер Клинтон. Ожидаемая реакция не заставила себя ждать. Двое блестящих военных не выносили друг друга настолько, что предпочитали принимать решения на свой страх и риск — лишь бы не действовать сообща.       Что характерно, великий магистр Коуэлл свои действия саботажем не считал, а тактично называл союзной помощью Ордену. Правда, Шэй пока не мог оценить, насколько велика «союзная помощь». Внешне — для колониальных войск — взаимная неприязнь двух британских военных лидеров пока видна не была.       Шэй чувствовал себя порядком уставшим, а потому призыв отправляться в столовую воспринял с энтузиазмом. Кажется, никогда раньше он не был так влюблен в маниакальную пунктуальность возлюбленного.       Женевьевы пока еще не было, но на столе уже стояли закуски и охлаждалось в ведерке со льдом вино. Энни, лично притащившая огромный поднос с посудой, пояснила, что горячее будет минут через двадцать и привычно ловко расставила приборы. Хэйтем, конечно, не сел — усесться поперед дамы было бы неприлично.       И когда часы пробили девять, не менее пунктуальная француженка распахнула двери и шагнула в столовую. Шэй восторженно оглядел ее с ног до головы и признал, что у нее потрясающий вкус. Мисс Женевьева была одета в роскошное платье нежно-кремового цвета, которое обнажало на грани пристойности. Уложенная в лиф грудь с пикантной родинкой была выгодно подчеркнута, а само платье непременно бы вызвало зависть у большинства местных дам. Золотая вышивка, россыпь мелких бриллиантов на широком поясе...       Хэйтем, кажется, был удивлен, поскольку растерянно заметил вслух:       — Мисс де Плюсси, вовсе незачем было одеваться в парадное платье. Я полагал, у нас... камерный вечер.       Женевьева слегка улыбнулась:       — Это домашнее. Пара вечерних у меня тоже есть, если меня здесь вдруг куда-нибудь пригласят.       Шэй чуть не подавился. Это — домашнее?!       — Когда мы с вами жили в Париже, такой моды еще, кажется, не было, — ляпнул он неуверенно.       — Я жила в России, Шэй, — насмешливо пояснила Женевьева. — Чем больше бриллиантов, тем лучше. При дворе ее величества Екатерины очень модно играть в макао «на камешки». Каждый «камешек» ценой в ваш корабль.       — Ох ты ж... — начал было Шэй и осекся. — Простите, мисс.       — Да, я тоже... гм... поражен, — усмехнулся Хэйтем. — И теперь твердо знаю одно: мистера Кормака в Российскую Империю пускать нельзя. Он там либо разорится, либо прослывет грабителем.       — Мистер Кормак произвел бы там фурор, — Женевьева, не дожидаясь приглашения, заняла стул по левую руку от места во главе стола и красиво разложила юбку. — Там таких любят — тех, кто сам творит свою удачу.       Хэйтем пришел в себя и, жестом пригласив Шэя к столу, наконец уселся. И с любопытством произнес:       — Может быть, вы расскажете нам про Россию? До того, как передадите вести от великого магистра Потемкина? Это помогло бы нам понять... специфические детали.       — Охотно, — Женевьева кивнула. — Наверное, вас интересует, как я устроилась?       — Очень! — заверил ее Шэй. — Вы писали, но так кратко...       — Я вообще не мастерица писать, — вздохнула Женевьева. — Хотя ваши письма — те самые четыре — согрели мне сердце. Вы были грубы, но я представила все в красках. Ах, как бы мне хотелось увидеть это самой!.. Но я успокоилась, что вы завершили дело за меня, а с тех пор видела достаточно крови, чтобы не сожалеть. Великий магистр Григорий Александрович лично принял меня в Петербурге. Я сказала ему, что меня посвятили в Орден в Париже, умолчав о том, что меня посвящали вы, Шэй. Магистр Потемкин был со мной любезен, но я все равно чувствовала себя дворняжкой, которую он был вынужден подобрать. И не по жалости, а по долгу.       — Да, это неприятно, — вздохнул Хэйтем. — Но теперь, надо думать, его мнение о вас изменилось?       — Совершенно, — мило наморщила носик Женевьева. — Но лучше не перебивайте, рассказчица из меня тоже не очень. Когда я только приехала в Россию, Петербург мне показался похожим на Париж. Даже лучше, это был довольно чистый Париж. В Петербурге много рек и каналов, а потому вся гадость сливается туда. Там даже осенью можно ходить, не запачкав туфли. Не везде, конечно, но меня поселили на набережной Невы. Нева похожа на Сену. У мсье Грегори долго не находилось на меня времени, и я уже была полна самых мрачных предчувствий, когда он приехал и имел со мной долгую беседу.       Шэй припомнил то, как сам ей рассказывал, как обстоят дела в Ордене, и чувствовал себя... как-то неловко. О России он сам не знал ни черта. Пригодились ли его советы?       Однако Женевьева внезапно ответила на его вопрос:       — Я только тогда поняла ваши слова об... амплуа в Ордене, Шэй. Григорий Александрович спрашивал меня о том, что я умею и что могу делать. Я умела только убивать, но не очень хотела, потому что знала, куда может привести этот путь. И он проявил... внимательность и такт. Сказал, что я, должно быть, умна, но ему придется проверить и это, и остальное. Мне было трудно. Я совсем не понимала русского быта, путалась в званиях и обычаях, но мсье Потемкин сделал мне документы дворянки — и мне пришлось соответствовать. Немного легче было от того, что в Петербурге полно французов, а сама императрица поначалу, говорят, совсем не знала русского языка. Я его тоже не знала.       — Теперь знаете? — улыбнулся ей Хэйтем.       — Знаю, — кивнула Женевьева. — Правда, пишу я на русском не очень грамотно. Но некоторые дворяне, несмотря на долгое обучение, и сами сваливают это на писарей и прочих. А вот говорить я научилась быстро. А ругаться по-русски — еще быстрей. Моим первым заданием было убрать какого-то «барина», о котором я знала только то, что он тучен и груб. Я обольстила его в кабаке, а потом отправилась с ним. К такому жизнь меня не готовила. У меня с собой был только небольшой кинжал, и я боялась, что если ударю его в грудь или в спину, то клинок просто не дотянется до сердца. Мне пришлось перерезать ему горло. Как же это было противно.       — И что сказал на это великий магистр? — искренне заинтересовался Шэй.       — Я боялась, что он начнет меня использовать именно так, — поморщилась Женевьева. — Обольщать всяких дураков, а потом их убивать. Но он сказал, что проверил мои умения убийцы, а теперь дело за умом. И послал меня в общество французских масонов, чтобы я узнала про заговор против российской Короны. И убила главного. Это было очень странно, потому что я ходила на собрания — и не находила ни одного признака заговора, хотя подслушала столько секретов, что у меня уже уши отваливались. И когда я доложила об этом мсье Грегори... Я думала, что он меня все-таки прогонит, а он рассмеялся и сказал, что там всегда работают двое тамплиеров, а никакого заговора нет и не было.       Хэйтем одобрительно кивнул:       — Хороший способ для проверки новичков. Если бы вы «вычислили» заговор и убили кого-то, кого объявили бы главным заговорщиком...       — Именно, — вздохнула Женевьева. — После этого великий магистр отнесся ко мне много лучше и выхлопотал мне титул баронессы. Я стала баронессой Воронцовой, и меня направили в Эрмитаж. То есть в Зимний дворец. В общем, что-то вроде Версаля русской императрицы. Никаких серьезных заданий не поручали, только по мелочи. Я шпионила среди женщин, потому что из Ордена до меня там были только мужчины.       — И как? Успешно? — улыбнулся Шэй.       Но ответить Женевьеве удалось далеко не сразу. Блюда оставались нетронутыми, и Энни, принесшая бефстроганов с овощами, огорчилась:       — Мистер Кенуэй? Неужели невкусно?       — Простите, — Хэйтем вздохнул. — Просто беседа очень важная. Не волнуйтесь, мы обязательно оценим.       Шэй почувствовал, что в животе урчит и, наплевав на приличия, потянулся к фаршированным яйцам. А горячее пусть как раз немного остынет.       Энни слегка повеселела и довольно быстро наполнила тарелки, а потом и оставила блюдо на столе. И сделала книксен. Мисс Женевьева вежливо склонила голову, а когда горничная ушла, проговорила:       — Я скучала по этому. В России не так. Там либо рабы — там они называются «крепостными»; либо наемные слуги — чаще неграмотные и не очень воспитанные. И всех приходится учить — как минимум чувству собственного достоинства. А на ваш вопрос, Шэй, мне трудно что-то ответить. Ничего особенно важного я не узнала, но не прошло и полутора лет, как я поселилась при дворе, как случилось наводнение. Это было три года назад, в сентябре. И это было ужасно, я никогда такого не видела! Вода смыла полгорода! Императрица Екатерина, ужасно глупая женщина, хотела было сама отправиться с ним справляться, но я не позволила. Что можно сделать со стихией? Я сама проводила ее к таким же глупым фрейлинам и настрого велела не высовываться. А потом подслушала доклад министра Чичерина, который до императрицы, конечно, не дошел, что наводнение успешно скрыло под водами кучу денег, которые растащили чиновники. Доложилась об этом великому магистру... И через два дня Чичерина не стало. Какой слизняк! Когда я уже отравила его, он еще перечислял, что сделает со мной, когда мы окажемся наедине. Пока не захлебнулся кровью.       — Хм... Мило, — усмехнулся Хэйтем. — А дальше?       — А дальше магистр Григорий Александрович ввел меня в высший круг, — вздохнула Женевьева. — И это было не легче, чем освоиться в самом начале. До того мне хватало знания разговорного языка и надменности, а теперь пришлось внимательно учиться всему. Тут я впервые столкнулась с русскими ассасинами. Это стихия похлеще, чем наводнение! Но магистр видел, что мне это дается тяжело, и направил меня в интересную для меня область деятельности. Вы, конечно, не знаете, но императрица Екатерина настолько глупа, что не в состоянии даже сама выбрать себе любовников. А у нее это вечная проблема. Она тучная и не слишком красивая, но такого высокого мнения о себе, что даже не отлучает от себя красивых фрейлин. Баронессой я быть уже не могла, и мсье Потемкин добился для меня графского титула. О, это было смешно. Ведь я же не могла стать графиней просто так? Это мужчины получают титулы за заслуги — хоть бы и в постели Екатерины. А потому граф Дашков перед смертью — от старости, кстати! — сделал признание, что я его дочь от морганатического брака. За это его сын получил крупную сумму, а я — титул.       — О Боже... — протянул Шэй. — Женевьева, вы... настоящая француженка.       — Разумеется, Шэй, — фыркнула Женевьева. — И я сразу окунулась в прекрасный омут! Видите ли, Орден и Братство в Петербурге соперничают за то, кого подложить под императрицу. Она имеет слабость к юношам, но вот чей ставленник будет нашептывать ей в ухо? И нескольких месяцев после наводнения не прошло, как ее текущий любовник сделал ей ручкой. Заработал сколько хотел, а после соблазнил фрейлину. Екатерина страдала. А когда страдает Екатерина, страдают все.       — И вы...? — с улыбкой спросил Хэйтем.       — И я взялась продвигать ставленников Ордена, — Женевьева закатила глаза. — На всякий случай великий магистр заготовил троих. Все молоды и красивы, у всех отличная карьера, послужной список... Но и у Братства такие тоже были. Больше года ее величество Екатерина спала почти со всеми, кого ей предлагали. Среди придворных это время прозвали «без-фа-во-рить-ем». Но теперь мы, кажется, побеждаем. По крайней мере, лично я отобрала беспроигрышный вариант — юного флигель-адъютанта Ланского. Он хорош абсолютно всем: румяный, с длинными ресницами и вьющимися русыми кудрями, как считается красивым в России, да и все остальное у него тоже... я проверяла. Не на себе, конечно. Но я видела наброски портретов, которые ее величество делает в порыве задумчивости. И юношу выбрала подходящего под все ее мечтания. Магистр Потемкин обещал, что сделает его своим адъютантом, чтобы у ее величества не осталось возможностей отказаться.       — О Боже, мисс Женевьева... — простонал Хэйтем. — Чисто французский подход.       — Самый верный подход, — возразила девушка. — Готова поклясться, Екатерина не устоит. Да и мальчик приятный. Я бы себе такого не взяла — слишком юн, но императрице за пятьдесят, и чем старше становится она, тем более юными становятся ее кавалеры. При дворе уже даже за глаза шутят, что к семидесяти она до трехлетних младенцев дойдет.       Шэй едва ли не впервые ощутил то, что, должно быть, чувствует Хэйтем во время рассказов любовника и сына. Слушать все это было и смешно, и даже... стыдно, что ли?..       — Великий магистр собирается представить Ланского Екатерине на пасхальной неделе, — задумчиво добавила Женевьева. — Когда я вернусь, события уже обретут ясность. Надеюсь, граф Орлов сядет в лужу.       — Мастер-ассасин? — почти уверенно уточнил Хэйтем.       — Русский мастер-ассасин, — мрачно подтвердила Женевьева. — Основатель Вольного экономического общества, нескольких просветительских газет, либерал и демократ. Но далеко не дурак, увы.       — Эта характеристика подходит большинству ассасинов, — вздохнул мистер Кенуэй. — Что ж, можно только пожелать вам удачи на политическом поприще. Не сомневался, что эта стезя будет вам по плечу. А что же до наших дел? Мистер Потемкин писал, что Россия определилась с отношением к Америке.       — О да, — Женевьева настроилась на серьезный лад. — Шэй, налейте, пожалуйста, вина. Или нужно позвать горничную?       — А как принято в России? — вдруг полюбопытствовал мистер Кормак.       Он поднялся сам. Вода с бутылки капала на пол, но он не обращал на это внимания.       — Лично у меня для этого есть дворовые девки, — фыркнула Женевьева. — Звучит неприлично, но в России у этих слов нет... непристойного значения.       — А как сказать с непристойным значением? — еще больше заинтересовался Шэй.       — Хм, — Женевьева задумалась. — Слов очень много. В приличных кругах это называют дамами полусвета, а в неприличных... Например, чисто русское слово «маруха», но оно уважительное. А неуважительное...       — Спасибо, — вежливо проговорил Хэйтем и поглядел на любовника убийственным взглядом. — Мы достаточно просветились.       Наконец-то можно было поесть, и за столом возникла тишина, прерываемая только позвякиванием приборов. Женевьева довольно откинулась на стуле и с сожалением произнесла:       — Завтра попрошу посвободнее корсет затянуть. Хотя меру все равно надо знать, а то буду как ее величество... Слушайте, мистер Кенуэй. Два года назад в Белом море английские каперы захватили груз, следующий в Архангельск. Это такой город. Русскому правительству это не понравилось.       — Это никому обычно не нравится, — фыркнул Шэй.       — Не буду описывать все обсуждения, которые это вызвало, — не отвлеклась Женевьева. — И, конечно, такое повторялось еще не раз, а потому Россия, Дания и Швеция готовы заключить союз, закрепленный декларацией о вооруженном нейтралитете. Основные принципы его заключаются в том, что на судах под нейтральными флагами контрабандой признается только оружие, а все остальное — неприкосновенно для каперов.       — И? — настороженно протянул Хэйтем. — Это интересная информация, но... ее можно очень по-разному трактовать.       — Это была официальная информация, которая очень скоро станет известна, — возразила Женевьева. — А теперь я скажу о том, что не пройдет по официальным дипломатическим каналам. Декларацию — она уже составлена — неплохо приняли даже воюющие страны. Испания, Сицилия... Возможно, рассчитывают на финансовую поддержку, послабления в торговле... А вот Британия признавать нейтралитет не собирается. Екатерина не поддержит Америку, но уж тем более она не поддержит Англию. Хотя при дворе уже идут разговоры, что со свободной Америкой можно будет построить торговые отношения без злосчастной Ост-Индской компании.       — Приятно слышать, — оживился Хэйтем. — Россия — дикая страна, но там много земель и денег. Ее поддержка или даже не-поддержка могут много значить.       — И эти деньги можно было бы употребить с большей пользой, — презрительно сморщила носик Женевьева. — Впрочем, в определенном смысле для Ордена это неплохо.       Хэйтем побарабанил пальцами по столу и вдруг нахмурился.       — Простите мне мою прямоту, — проговорил он. — Но вы только для этого прибыли в Америку? Для таких вещей существуют защищенные почтовые каналы, вовсе не обязательно было преодолевать путь в половину земного шара.       — Конечно, нет, — Женевьева устало улыбнулась. — Но я была полезна Ордену, и мсье Потемкин дозволил мне отдохнуть. Я сначала хотела поехать в Париж, но потом подумала... И решила, что хочу увидеть вас, мистер Кенуэй. И вас, Шэй. В конце концов, это вы оба изменили мою жизнь до неузнаваемости. И я благодарна вам. Ну и, конечно, узнав о моем решении, мсье Потемкин просил меня лично осмотреться в Америке. Оценить перспективы будущих договоренностей. Не обижайтесь, мистер Кенуэй, но вы не знаете российских реалий. Я сужу иначе. Теперь.       Мистер Кенуэй даже слегка улыбнулся:       — Я могу устроить вам пару приглашений к видным людям Нью-Йорка и Бостона.       — Это было бы очень к месту, — оживилась Женевьева. — И потом, не зря же я платья тащила?       — О, это, конечно, святое, — фыркнул Хэйтем. — Тогда еще буквально пара вопросов. Я вижу, что вы устали...       — В Петербурге я зачастую ложусь ближе к утру и встаю к полудню, — вздохнула девушка. — Увы, на корабле никому не было дела до моих привычек. Голландские пираты — одни из немногих, кто помогают Англии — просто потому, что им все равно, кому сплавить контрабанду. И они не слишком-то церемонятся с пассажирами. Мне пришлось встать в шесть утра, чтобы не остаться без завтрака.       Хэйтем кивнул и спросил:       — Что вы можете сказать про русских ассасинов? Кроме того, что они — стихия?       Женевьева задумалась, а потом нахмурила точеные брови:       — Россия — страна крайностей. Там соседствуют противоречащие друг другу вещи. Жадный барин, до смерти стегающий рабов, может заливаться слезами над бездомным щенком. Шлюха может быть набожной, а бандиты с Сенного рынка порой куда человечнее полицейских. И ассасины там такие же. Они могут быть ленивы, но щеголяют удалью. Подолгу выжидают, а потом разворачиваются так... В России говорят — «чтобы чертям тошно стало».       — Любопытно, — кивнул Хэйтем. — А что знают в России про Орден и Братство других стран? Про Америку? Францию, Британию?       — Сложно, — мисс Женевьева нахмурилась еще больше. — Орден в Петербурге охотно сотрудничает с ложами в других странах, но... Но интересы пересекаются редко. К нам только один раз приезжал тамплиер. Польский. В отношениях России и Польши все очень сложно, так что я не буду все рассказывать, иначе как раз закончу к утру. Но и то, он приезжал для того, чтобы доложиться о том, что мистер Понятовский — бывший любовник Екатерины и ставленник магистра Потемкина — успешно выполнил список заданий и готов взяться за следующий.       — Ничего не понимаю, — нахмурился Хэйтем.       — И не поймете, — горестно вздохнула Женевьева. — На территории Польши есть целая сеть мест с загадками Предтеч, а потому Польшу никак не могут поделить... Так что нам как-то не до Англии и не до Франции. И уж точно не до Америки, про нее половина России, наверное, вообще ничего не знает.       — Это все, что я хотел знать, — кивнул мистер Кенуэй. — Идите спать, вы едва держитесь. Завтра... Днем, пожалуй, я расскажу вам, у кого и когда вам можно будет продемонстрировать ваши наряды. И, конечно, подскажу, на кого обратить внимание.       — Благодарю, — мисс Женевьева поднялась и, подобрав подол, откланялась. — Доброй ночи, мистер Кенуэй, Шэй.       Хэйтем дождался, пока шуршание платья затихнет вдали, и очень задумчиво проговорил:       — Все это интересно, но почти бесполезно. Хотя, конечно, мне было любопытно посмотреть на то, какой стала мисс де Плюсси. Работа в Ордене пошла ей на пользу.       — Она успела побывать французской аристократкой и американской убийцей, — хмыкнул Шэй. — А в итоге стала русской графиней. Когда вы с ней познакомились, такая мысль вообще не могла прийти ей в голову.       — Мне тоже, — усмехнулся Хэйтем. — Это ты отдал ее де ла Серру, а тот отправил подальше. Настолько, что она вообще не в курсе дел в Америке. Но на приемы будет ходить одна. Может назваться замужней, все равно до этого никому дела нет. У нас с тобой хватает забот.       Шэй даже выпрямился, хотя до этого сидел в весьма вольной позе — присутствие старой знакомой не было для него причиной прилично сидеть.       — Тарлтон, — утвердительно качнул головой мистер Кормак.       — И флот, — согласился Хэйтем. — Уже март, скоро снова возникнет возможность действовать. Я считаю, к лету мистер Тарлтон вполне достигнет того уровня, чтобы его победы остались за ним, а не были приписаны Вашингтону. Он становится заметной фигурой, и нам нужно это закрепить. Полагаю, в мае... На худой конец — в июне... Нам необходимо будет направить флот Рошамбо на юг. Штойбен прав: если одержать там несколько побед, то театр боевых действий сместится в Джорджию или в Каролину. Это выгодно в любом случае. Южные плантаторы не истощены войной, а это означает, что у армии будет провиант, хотят того плантаторы или нет. А если действовать с дальним прицелом, то можно будет попробовать отбить и Нью-Йорк. Особенно при поддержке Коннора и его шпионской сети. Но это спорно.       Шэй отпил шабли и вздохнул:       — Деятельности Коннора не видно, но это не значит, что он бездействует. У Тёрнера не хватит возможностей, чтобы его отследить.       — И по косвенным фактам что-то сказать трудно, — задумчиво отозвался мистер Кенуэй. — Лафайет со Штойбеном гоняются за Арнольдом, но, по-моему, это абсолютно бессмысленный труд. Вреда никакого, но и пользы тоже нет.       — А что тебе сказал ла Люзерн? — уныло поинтересовался Шэй.       — Что Лафайет уязвлен, — фыркнул мистер Кенуэй. — Мистер Жильбер по юности считает, что его не отправляют на серьезные задания из-за его юности. Когда он перестанет так считать, его можно будет отправлять и на серьезные задания. Но ла Люзерн убедился в том, что финансы расходуются грамотно... Исключая Арнольда, конечно... И запросил у Франции крупной помощи. Это меня вдохновляет.       — Меня не вдохновляет, что у нас мало сведений о состоянии колониальной армии, — откровенно откликнулся Шэй.       — Если бы Чарльз был разумнее... — начал было Хэйтем, но Шэй отмахнулся:       — Хватит. Я это слышал не меньше тридцати раз. Да, его письмо в Конгресс было вызывающим, но его отношения с Вашингтоном все равно уже окончательно зашли в тупик. Он больше пригодится нам в Нью-Йорке. Хэйтем, Тарлтон — это, конечно, хорошо, но он не тамплиер. Нам нужно приложить усилия, чтобы Блессингтон получил больше поддержки. Как ты говоришь, это выгодно в любом случае.       — Тут ты прав, — согласился Хэйтем. — Надо подумать, как именно.       — Может, организовать ему экспедицию по поимке Арнольда? — выдвинул мысль Шэй.       Хэйтем оживился было, но позже, поразмыслив, покачал головой:       — Увы. Мысль довольно остроумная — чтобы один перебежчик поймал другого. Но так мы рискуем полностью потерять контроль над Вашингтоном, а он по-прежнему остается угрозой.       — Заговор против Вашингтона? — Шэй наконец почувствовал, что пьет не воду, а вино, и мысли становились смелее. — Если получится, то и черт бы с ним. Если нет, то Блессингтон его спасет, как принцессу из башни.       Мистер Кенуэй спрятал улыбку в уголках губ:       — Тоже остроумно. Но... Все-таки нет, мистер Кормак. Игра переходит в решающую стадию, мы не можем так рисковать. Блессингтон не хватает звезд с неба. Как военный, я имею в виду. Он привык добиваться своих целей честной службой и верностью, но сейчас это ему не поможет... Я думаю действовать аналогично твоему совету, только калибром поменьше. Организуем захват продовольствия или заведомо удачное нападение на англичан. В условиях отсутствия побед его действия будут достаточно заметны, чтобы Вашингтон проявил интерес, а дальше Роберт все сделает сам.       — А Чарльз? — ляпнул Шэй. — Его ты чем займешь?       — Чем его сейчас займешь, когда Джейн беременна, — буркнул Хэйтем.       Шэй вздохнул. Палевая Джейн еще не достигла того возраста, чтобы стать матерью, но Чарльз не уследил — и теперь переживал. Шэй и сам с сочувствием глядел на крошечную собачку, которой беременность явно была еще не по силам. Джейн много лежала и только слабо трепыхала хвостом... И это занимало мистера Ли куда больше, чем отставка. Вашингтон, конечно, не замедлил воспользоваться неудачным — слишком грубым и вызывающим — письмом Чарльза в Конгресс...       — А мы? — Шэй с неподдельным интересом глянул на любовника. — Чем займемся мы?       — Конгрессом, — вздохнул Хэйтем. — Потом расскажешь, о чем писал Рутледж. Конгресс должен быть подготовлен к выступлению флота. Без Чарльза мы... Нам нужно съездить в Филадельфию и убедиться, что войска готовы к объединению.       Шэй буквально нутром чувствовал, что любовник не договорил и уставился выжидательно. Мистер Кенуэй вздохнул и раскололся:       — Посещение Конгресса — всегда неприятное и нервное мероприятие. Я думаю, что будет неплохо, если по возвращению мы приобретем кота. Я успел оценить, такое животное отлично снимает напряжение.       Шэй знал, конечно, что любовник дал слабину, но не предполагал, что настолько, а потому от неожиданности даже сделал неприличный жест локтем. И сразу наткнулся на смешливо-осуждающий взгляд Хэйтема:       — Шэй, тебе уже пятьдесят. Вот эта... демонстрация уместна в шестнадцать. Для невоспитанных людей.       Шэй собирался ответить в том смысле, что в шестнадцать лет ему неоткуда было получить воспитание, но в дверь постучалась Энни и неуверенно проговорила:       — Вам пришло письмо, мистер Кенуэй. Очень необычным способом. Кто-то подбросил записку через окно — и скрылся так быстро, что Руджеро не успел за ним. Наверное, это срочно?       Хэйтем вытянул руку и, сломав печать, отвел лист от глаз, чтобы прочесть. И хрипло перевел дыхание.       — Что там? — почти шепотом спросил мистер Кормак, сделав знак экономке уйти. — Что-то случилось?       — И да, и нет, — Хэйтем бессильно опустил руку. — Теперь мы знаем, чем занимается Коннор. Это его письмо, хотя доставлено, я уверен, не им. Он пишет, что был в Дэвенпорте... И что примерно в октябре-ноябре он станет отцом.