Дело всей жизни

      Шэй вышел из лавки с небольшой кожаной сумкой — доктор категорически возражал против поднятия пациентом «тяжестей» больше шести-восьми фунтов — и медленно потащился в сторону Кенуэй-холла.       Шов на ране затянулся — и остался довольно аккуратный, но пока еще слишком яркий шрам. Мистер Кормак послушно выполнял рекомендации лекаря — старательно гулял и дышал свежим воздухом. Воздух действительно был вкусным. Еще немного пахло яблоками, но уже чувствовались прохладные ветра и запах — пряный запах мертвых листьев под ногами. Первые дни мистер Кормак гулял в саду, а теперь «гулял» за вином. За вином для Хэйтема, разумеется, самому ему пока не полагалось.       В Нью-Йорке было неспокойно. Шэй, разумеется, знал об осаде Йорктауна, знал и о неудачах британских войск, но старался напоминать себе, что отныне все это его не должно тревожить. Вот только все равно тревожило.       Хэйтем окончательно сдал дела мистеру Ли, и тот, изрядно изумленный, командование Орденом принял, хотя и ворчал, что худшего времени для этого и представить нельзя. Шэй ему сочувствовал — и в самом деле, Чарльзу будет нелегко занять удобную позицию для управления теневой жизнью Америки. По крайней мере, до ухода Вашингтона.       А от британцев зависело все меньше. И они сами это понимали — недаром количество патрулей в городе было увеличено. Правда, Шэй ничуть не волновался. Это Хэйтем может сколько угодно говорить о необходимости соблюдать покой и вести размеренный образ жизни, а мистер Кормак чувствовал себя уже вполне способным навалять нескольким солдатам, если придется.       А потому, заслышав позади характерный звук, Шэй легко развернулся, метнулся в зев подворотни и лязгнул скрытым клинком.       Место для нападения было выбрано удачно. Глубокая тень скрывала от растяпистых солдат, а противника — кем бы он ни был — мистер Кормак не боялся. А разглядев фигуру, увидел, что и противник его не боится. И даже не пытается защищаться.       Шэй постоял и убрал клинок обратно в наруч. И молчал. Не знал, что сказать.       — Шэй, — неуверенно обратился к нему Коннор. — Ты... как?       — В порядке, — голос прозвучал устало. — А ты?       — Тоже, — сын замялся. — А... отец?       Шэй наконец не выдержал:       — А ты сам-то как думаешь?       Коннор опустил плечи и тяжело вздохнул:       — Я... Я хотел сообщить, что Анэдэхи привела в мир Патрика и Дженнифер. У вас с отцом теперь есть внуки. Если вас это... Если вам это важно, конечно.       — Конечно, важно, — Шэй покачал головой. — Значит, все-таки двое... Как Анэдэхи?       — Она хорошо справилась, — в голосе сына послышалась нежность и нечто схожее с восхищением. — Ей было непросто, и она потом долго отсыпалась, но доктор Лайл говорит, что с ней все хорошо. Да я и сам это вижу. Правда, у Анэдэхи не очень много молока, но Кэтрин сказала, что у нее всегда хватает, и когда Патрику с Дженнифер перестанет хватать, она уже тоже... ну... Успеет родить. И поможет.       — Я передам, — кивнул Шэй. — Хэйтем захочет это узнать.       Коннор молчал, и Шэй, не дождавшись ответа, уже собирался было развернуться и уйти, как сын вдруг снова позвал:       — Шэй! — и, не дожидаясь ответа, прямо и даже отчаянно спросил: — Шэй, а отец точно не захочет меня увидеть? Он теперь... не тамплиер. Ему не обязательно меня убивать при встрече.       Мистер Кормак оглядел ссутулившуюся фигуру Коннора и внятно проговорил:       — Хэйтем остался тамплиером и всегда им будет. Убить тебя у него возможность была. А вот видеть... Сомневаюсь, что захочет. И, признаться, в этом случае я могу его понять.       Коннор расправил плечи и поглядел прямо в глаза:       — Тогда я спрошу у него сам. Я надеялся, что ты не откажешься... сопроводить меня.       — Зачем? — Шэй хмыкнул. — Чтобы снова встать между вами? Нет, я уже вполне оправился, могу и еще раз рискнуть.       — Шэй, — Коннор насупился и так знакомо засопел... — Ты же сам сказал, что отец не станет нападать. А я тем более не стану. Я и в форте Хилл не хотел нападать, только отбивался.       Мистер Кормак ответил не менее откровенным взглядом:       — Я могу. И даже хочу. Но прежде, чем мы куда-то пойдем, я хочу, чтобы ты знал: первая неделя после вашей... схватки была такой, что я хочу ее забыть не меньше, чем Лиссабон.       — Отец?..       — Ничего такого, — Шэй невесело усмехнулся. — Я уже видел подобное, когда ты был в Брайдуэлле.       — Я ни о чем не жалею, — мотнул головой сын и продолжил тише. — Разве что о том, что не успел убраться из форта до того, как вы пришли. Может, тогда было бы лучше. Но у меня тоже... были на это причины.       — Идем, — Шэй вздохнул. — Хэйтем дома. Он вообще почти не выходит.       — Я знаю, — Коннор опустил взгляд. — И я знал, что рано или поздно ты наведаешься в «Корону» за шабли.       Шэй не стал говорить комплиментов, хотя определенно мог бы похвалить сына — за талантливое наблюдение за домом, за верный расчет. Правда, в первые пару недель сам Шэй почти не вставал с постели, а Хэйтем вряд ли бы заметил хоть что-то, пока ассасины не напали бы на дом.       До Кенуэй-холла проследовали в молчании. Шэй, вопреки сложившейся традиции, ничего не хотел знать заранее, а Коннор не пытался заговорить. Шел и смотрел на то, как пересыпаются под ногами опавшие листья. Возможно, пытался собраться с мыслями; возможно, так же, как Шэй, отложил все и просто наслаждался последними осенними теплыми днями.       Уходя, Шэй оставил Хэйтема в кабинете и сейчас рассчитывал найти его именно там. Однако только зайдя в дом, только сбросив плащ, мистер Кормак уже точно знал, что Хэйтем ждет не его одного.       Слуги понимающе не вмешивались — знали, что таинственные «дела» хозяев зачастую идут вразрез с официальными новостями, напечатанными в газетах. Энни только кратко поинтересовалась, не требуется ли чего-то, а получив отрицательный ответ, не проводила даже до лестницы, как, несомненно, поступила бы любая приличная горничная.       Дверь в кабинет открывалась бесшумно, и Шэй шагнул за порог первым. Он сделал это интуитивно, чтобы успеть предупредить или вмешаться, но вдруг вместо этого увидел то, чего раньше не замечал.       Хэйтем передавал дела постепенно. Многие бумаги сжигал, некоторые переписывал, некоторые отдал мистеру Ли в первозданном виде. Та же участь постигла книги и трактаты. Почти все, что относилось к деятельности Ордена, понемногу исчезало со стола, полок, из бюро, и только теперь, приведя сюда Коннора, Шэй разом увидел, насколько пустым и брошенным выглядит кабинет, с которым у Шэя связывались одни из лучших воспоминаний.       Хэйтем привычно сидел за столом, но он не был занят, а явно выжидал — и дождался.       — Я видел вас из окна галереи, — ответил он на невысказанный вопрос.       Коннор зашел, опустив голову, и плотно затворил за собой дверь. И растерянно ляпнул:       — Мы не скрывались.       — И это я тоже заметил, — кивнул мистер Кенуэй и так знакомо указал вошедшим на кресла... — Догадываюсь, что произошло. Ты, Коннор, нашел возможность встретиться с Шэем и захотел прийти сюда. У меня один вопрос: зачем?       Шэй тяжело вздохнул и вместо ответа шагнул к столу и сгрузил на столешницу звякнувшую стеклом сумку. Стоять не хотелось. Несмотря на то, что мистер Кормак определенно чувствовал в себе силы, он пока еще довольно быстро уставал, а потому уселся, подавая пример сыну.       Коннор же явно чувствовал себя неловко. Его и раньше допускали сюда нечасто. По малолетству — из-за того, что Хэйтем считал, что сыну рано соваться во взрослые дела. Позже — потому что в кабинете великого магистра ассасину делать нечего, а мнения ассасина никто не спрашивал.       И сейчас Коннор как-то не слишком уверенно опустился в кресло напротив Шэя. Вскинул подбородок, сбросил капюшон и произнес глухо:       — Я хотел поговорить с тобой, отец.       — Говори, — пожал плечами мистер Кенуэй и откинулся на спинку кресла.       Но Коннор действительно вырос. Он покачал головой:       — Поговорить — это когда говорят двое. Или трое. Если ты собираешься меня выслушать, а потом просто выставить вон, лучше выстави сразу.       Хэйтем долго молчал, и Шэй видел, что в нем борются противоречивые чувства: желание сохранить гордость соперничало с таким же естественным желанием объясниться. Шэй знал, как дорого обошелся Хэйтему этот удар, но знал и то, что если сейчас отказаться от разговора, то сын больше не придет. И все-таки мистер Кормак не вмешивался в процесс размышлений. Он вмешался раньше, заставил Хэйтема отступиться, не позволил случиться непоправимому... Все остальное поправимо — так или иначе.       Наконец мистер Кенуэй прервал безумно долгое молчание и устало вздохнул:       — Что ж, если хочешь, давай поговорим, Коннор.       Коннор нахмурился, неловко поерзал... и молчал. Шэй внимательно оглядел сына и даже подавил усмешку. Коннор был настолько уверен, что Хэйтем его пошлет... Наверняка был готов уйти, или ответить на обвинения, или... Черт возьми, Коннор, наверное, к новой схватке был больше готов!..       Но и Хэйтем достиг предела своего великодушия — согласился на беседу, а значит, больше первым навстречу не пойдет.       Шэй понял, что выбора нет.       — Коннор, — окликнул он сына. — Как дела в Йорктауне?       — А вы не знаете? — тот недоверчиво глянул на него.       Истолковать этот взгляд тоже было нетрудно. Коннор не знал, какую позицию относительно войны теперь займут оба отца, но мог предполагать, что Хэйтем, отрекаясь, сожжет все мосты.       Мистер Кенуэй на вопрос не ответил, и Коннор сдался:       — В Йорктауне все хорошо. Флот де Грасса полностью перекрыл залив, а Жильбер и мистер Штойбен перекрыли поставки по суше. Клинтон отправил войска в Вирджинию, но совершил ту же ошибку — их слишком мало, чтобы одолеть американско-французскую армию. Клинтон слишком держится за Нью-Йорк. Ради него он готов даже дробить войска, а это прямой путь к краху. По частям его армию не так уж трудно разбить. Несогласованность его действий с другими командующими британцев сыграла нам на руку.       Мистер Кенуэй разлепил плотно сжатые губы и горько усмехнулся:       — Ты же не думаешь, что это счастливая случайность? Для того, чтобы так сложилось, немало сил положил великий магистр Коуэлл.       Коннор глянул исподлобья и продолжил:       — Конвой, который прислала Франция, позволит нашей армии продержаться еще как минимум несколько месяцев, так что британцы будут разбиты. Сначала под Йорктауном, а потом и в Нью-Йорке. У них не достанет ни кораблей, ни людей, чтобы защитить Нью-Йорк.       — А за это можешь сказать спасибо великому магистру де ла Серру, — веско добавил Хэйтем. — Опять-таки, ты же не думаешь, что во времена, когда в самой Франции назревают опасные настроения, а расходы казны превышают доходы...       — Отец, — Коннор не выдержал. — Даже если так. За то, что Америка вообще продержалась на заре революции, я могу... и должен сказать спасибо великому магистру Кенуэю. Но все это... Все это не отменяет того, о чем я тебе говорил в форте Хилл.       Ключевые слова — о том, что произошло в форте — были сказаны, и Шэй напряженно замер. Не мог даже представить, о чем сейчас думает Хэйтем и как среагирует, однако мистер Кенуэй достаточно спокойно произнес:       — Хорошо, что ты хотя бы теперь отметил мои заслуги. Вероятно, это потому, что теперь ты можешь мне это сказать.       Слова прозвучали болезненно-остро, и Шэй приподнял голову. Хэйтем был бледен, морщинки разбегались от глаз к вискам длинными лучиками...       — Отец, — гораздо мягче проговорил Коннор. — Наверное, в чем-то... не во всем, но ты прав. Но — я сказал это Шэю и повторю тебе — я жалею только о том, что не успел уйти из форта, пока не пришли вы. И, даю тебе слово, я бы предпочел видеть во главе Ордена тебя, а не Чарльза Ли.       — Откуда ты знаешь? — полюбопытствовал Шэй.       Коннор вздохнул:       — Трудно было не догадаться. После того, как отец... выбросил перстень... Я действительно следил за вашим домом, но не потому что хотел подглядеть за Орденом. Я хотел... как сейчас, поговорить. И я видел, что Чарльз Ли бывает тут каждый день.       — Значит, ты начал следить не раньше двадцать первого сентября и не позже второго октября, — сделал вывод Хэйтем и пояснил. — Только в этот период Чарльз бывал тут ежедневно. Первую неделю мне было не до того, а после второго октября уже не осталось столь срочных и важных дел.       — Знаешь, отец, а ты ничуть не изменился, — вдруг слабо улыбнулся Коннор. — Шэй говорил, что ты остался тамплиером и всегда им будешь.       — Благодарю за комплимент, — усмехнулся Хэйтем, глянув в глаза Шэю, и мистер Кормак мог поклясться, что эти слова действительно проливали бальзам на измученную душу возлюбленного. И, наверное, только это дало ему силу и волю произнести: — Раз уж я теперь не великий магистр, может, расскажешь, как тебе все это удалось? Нет, в общих чертах я, конечно, знаю, но только тебе известны подробности.       Коннор немного расслабился и кивнул, выражая готовность пойти навстречу:       — Не буду говорить, как я раскрыл Тарлтона. Много было причин. Твое поведение, доклады «Кольца Калпера»... Но самое главное — то, что до Тарлтона было вообще не дотянуться. Он появлялся только для того, чтобы с триумфом победить, а форт Хилл был защищен слишком хорошо для обычного форта. Убрать Тарлтона во время сражения я не мог. Не мог подставить под удар колонистскую армию. А штурмовать хорошо защищенный форт на одной «Аквиле» было глупо. В самом лучшем случае «Аквилу» после этого пришлось бы месяцами ремонтировать, а команду — набирать заново. Пришлось искать обходные пути.       Мистер Кенуэй пошарил взглядом по столу, наткнулся на сумку с шабли, очень задумчиво на нее поглядел, но не пошевелился, а потребовал от замолчавшего сына:       — Дальше!       — Дальше... — Коннор вздохнул, и Шэю показалось, что он что-то скрывает, но пока мистер Кормак вмешиваться не стал. — Меня вызвали в Дэвенпорт, там... были срочные дела. И я поехал, но дал задание своим раздобыть все возможные карты форта и местности в целом. Это с одной стороны. С другой, я попросил Жильбера свести меня с тем, кто сможет предоставить хотя бы несколько кораблей. И он свел меня с де Грассом. Де Грасс был в ужасе — бомбить союзный форт! Но слово есть слово, и он согласился, хотя и назвал мой план безумным. Я просил по возможности обстреливать стены, но, ты знаешь, Шэй, это невозможно.       Мистер Кормак кивнул. При обстреле форта жертв не избежать. Он поймал взгляд сына, и тот печально кивнул — да, потери были, да, вероятно, немало.       — К тому моменту я уже знал, что под фортом есть подземная сеть, и ее расчистили мои ребята вместе с отрядом Жильбера, — Коннор перевел дыхание. — Мне казалось, что это будет легко — я знал выходы, я знал, где ставка командования фортом. Поначалу и впрямь было нетрудно: я выбрался из пересохшего колодца неподалеку от сигнальной вышки и пробрался на нее крышами. Добрался быстро и никого не убил по пути. Зажег огонь, дождался первых ядер. Они-то как раз ударили только в стены. А потом...       Шэй видел, что сын как будто поник. Рассказывать ему явно было тяжело, а потому Шэй наплевал на свое намерение не вмешиваться в разговор и вполголоса предложил:       — Хэйтем, может, виски? Тебе и Коннору. Помню, мне ты запретил, я не претендую.       Мистер Кенуэй от тихого голоса вздрогнул, как от пушечного выстрела, и мотнул головой:       — Вроде бы не за что пить. Хотя... Ладно, Шэй, открой бутылку шабли. И если чувствуешь себя хорошо, то, наверное, тоже можешь немного...       Мистер Кормак приподнялся, звякнул сумкой, вытянул одну из бутылок и привычным жестом выбил пробку. Винных бокалов в кабинете не было, но Хэйтем даже не поморщился, когда вытащил из ящика стола низкие стаканы для бренди или виски. И разлил сам. Коннор принял спиртное с благодарностью, отпил и уже не так глухо продолжил:       — С вышки спускаться было долго, и я спрыгнул прыжком веры в телегу с сеном. И только я начал выбираться, как раздался еще один залп, и...       — Что? — спросил Шэй, потому что чувствовал неуверенность и смущение сына. — Что случилось тогда?       Коннор уткнулся в бокал, хотя никогда, как и Шэй, не был ценителем вин. А потом вымученно вздохнул:       — Шэй, помнишь мое кольцо? Артефакт Предтеч?       Мистер Кормак машинально взглянул на руку сына. Тот снял перчатки еще на входе в дом, пальцы были открыты, но кольца ни на одной руке не было. Шэй столкнулся с таким же ищущим взглядом любовника и едва заметно повел подбородком, давая понять, что не понимает.       — Конечно, — за обоих откликнулся Хэйтем. — Помнится, оно обладает эффектом отводить ядра и пули?       — Именно, — поморщился Коннор. — Но именно тогда ядро ударило прямо в телегу. Меня отнесло воздушной волной и здорово приложило обо что-то. Я не сразу пришел в себя. Горло обожгло, в груди буквально горело!.. Меня, наверное, оглушило, потому что слышал я, как будто в бочке, а голова кружилась. Но я помнил, что мне надо в ставку командования, и побрел туда. На меня никто не обращал внимания, потому что все были заняты. Я этого и добивался — отвлечь, но не думал, что буду в таком состоянии.       — А при чем тут кольцо? — требовательно вопросил Хэйтем, ненадолго становясь похожим на себя.       — Подожди, отец, — так искренне и проникновенно произнес Коннор, что тот замолчал. — Я все расскажу. Не потому что ты... снял перстень, а потому что все равно бы рассказал. Я пробирался по форту напрямую, через чьи-то дома. Держался за стены, несколько раз чуть не упал. Земля дрожала, но мне казалось, что она еще и качается... Рядом со ставкой командования был чей-то дом. Может быть, Тарлтона, потому что не барак, а настоящая квартира. Я зашел в дверь, а выбраться собирался через окно. Залезал на раму, но дело шло медленно, потому что ноги не слушались, и тут... В стену ударило еще одно ядро. Совсем рядом, буквально в паре футов, если не меньше! Я снова упал и снова потерял сознание, а когда пришел в себя, меня мутило, перед глазами все плыло. В стене проломило дыру, и я выбрался через нее. Помню, подумал, что я не в состоянии сражаться. Мне нужно было найти и убить Тарлтона, но избегать часовых. Я вообще сомневался, что справлюсь. И я полез на крышу.       — Вот как? — нервно среагировал Хэйтем.       Ведь доктор сказал, что внутреннее кровотечение у Шэя открылось не в момент ранения, а тогда, когда мистер Кормак приложил значительное усилие к мышцам живота.       — Да, — выдохнул Коннор. — Я видел свет, я знал, что Тарлтон внутри. И я собирался его выманить, когда вдруг заметил одну вещь. Видеть я начал немного получше. Я ведь велел обстреливать стены, и внутрь форта попало не так уж много ядер. На дорожках не валялось тел. Все здания, что я видел, были целы — кроме того, где был я. И земля была целой — кроме той, рядом с телегой, где был я. Эти ядра... как будто искали меня. Я снял кольцо с руки и положил его в карман — когда оно не надето, то не действует. Потом я сосредоточился на том, чтобы выманить Тарлтона. Как раз это было несложно. Я выстрелил в бутылку на столе во дворе, чтобы разбить, но не попал. Попал в жестяную бочку, и она загремела, как... Как не знаю что. Тарлтон выскочил, начал оглядываться, и я спрыгнул сверху. Тоже не очень попал, промахнулся, но мне удалось сориентироваться и убить его сзади. Я хотел было сбежать, но... Запнулся о тело и упал. Хотел немного переждать, пока голова перестанет кружиться, и спрятался в тень. А дальше... Дальше вы знаете.       — Да, дальше мы знаем, — задумчиво бросил Хэйтем и вдруг вскинулся. — Не носи это кольцо, Коннор. Мы не раз говорили тебе, что артефакты Предтеч опасны. Ты носил на руке кольцо тех, кто до сих пор появляется в этом мире, имеет свою волю и, возможно, планы. Любые их «подарки» опасны, потому что мы не знаем, как они действуют.       — Я оставил кольцо... Не скажу, где, — вдруг усмехнулся Коннор. — Потому что ты, отец, тамплиер. Но у меня отпало всякое желание его носить. Если бы не эти ядра, я бы успел убраться из форта. Это могло быть случайностью, но...       — Сомнительно, — недоверчиво бросил Шэй. — Говорят, что ядро в воронку не попадает. Тем более, когда кольцо должно было тебя защищать.       — Оно много лет защищало меня, — неуверенно проговорил сын.       — Если у Предтеч есть на тебя планы, — заговорил Хэйтем, — а мы можем предполагать, что так и есть, ведь не зря тебя отправили летать орлом, когда тебе было четырнадцать? Если у них есть на тебя планы, то не стоит связываться с тем, что может тебя контролировать.       — Может быть, — Коннор вздохнул и повторил. — Я пока не знаю, что мне делать с кольцом. Фолкнер советовал просто выбросить в море, но это мне тоже не нравится. Мы не для того по крупицам собираем наследие Предтеч, чтобы выбрасывать в пучины. Надо разобраться.       — Возможно, — неожиданно согласился Хэйтем. — Я не вправе требовать от тебя обещаний, но надеюсь, что ты не станешь им пользоваться, пока не разберешься.       Шэй впервые за последний месяц отпил вина и поочередно поглядел на обоих. Несмотря на то, что отец и сын Кенуэй пошли друг другу навстречу, они не помирились. Да и Хэйтем вряд ли когда-то простит сыну... все это. Хотя то, что в этом как будто угадывалась чья-то всемогущая рука, несомненно, должно навести любовника на размышления.       Коннор заглянул в опустевший стакан и без стеснения потянулся, чтобы налить себе еще. Шэй несколько удивился, да и Хэйтем приподнял бровь, а Коннор вдруг проговорил — и при этом ни на кого не смотрел:       — Раксота умер.       — Вот как? — хмыкнул мистер Кенуэй. — Вовремя.       Шэй вздохнул и попытался смягчить:       — Ему ведь было много лет.       — Да, — Коннор шумно вздохнул. — Я даже не знаю, сколько. Но это неважно. Я видел его незадолго до его смерти. Это к нему меня вызвали в Дэвенпорт так срочно. Опасались, что я просто не успею добраться. Но я успел. Раксота уже не вставал. Попросил меня распаковать ту картину, которую я ему когда-то привез, и повесить на стену напротив его кровати. Ты был прав, Шэй, там действительно изображен он и его семья.       — Зачем ты рассказываешь все это? — поинтересовался Хэйтем, но не резко, а вполне спокойно.       — Это было незадолго до того, как я выехал в форт Хилл, — глухо произнес Коннор. — Я только теперь понимаю последние слова Раксота. Он знал, что умирает. Он говорил, что не увидит моего ребенка, и оказался прав. Говорил, что рад тому, что держал руку на животе Анэдэхи и чувствовал... жизнь. Но я хотел сказать не о том. Мы говорили о многом: об Анэдэхи и о наших племенах, о тех людях, которые живут в Дэвенпорте... Мне казалось, он просто хочет думать о хорошем, но это оказалось не так. Самое главное он припас напоследок.       Шэю крайне не понравились эти слова, но он предпочел дослушать, да и Хэйтем как-то странно глядел. А Коннор вдруг прикрыл глаза и безжалостно ясно продолжил:       — Он сказал, что я хороший человек. Что я стал ему внуком. Что я преданный своей земле патриот. Но еще он сказал, что я никогда не смогу назвать себя настоящим ассасином, пока не пересмотрю свои взгляды. Я допытывался, что не так, а он ответил, что чтобы стать ассасином, мне следовало бы... убить тебя, отец. Убить тебя, Шэй. Убить всех тех, кто может угрожать свободе.       — И поэтому ты попытался сделать это в форте Хилл? — ровно поинтересовался Хэйтем, но Шэй видел, как пальцы любовника до белых костяшек впились в стакан.       Если бы это был винный бокал, он бы уже лопнул.       — Нет, — так же ясно ответил Коннор. — Я не хотел убивать. И я не пытался тебя убить в форте Хилл. Не уверен, что смог бы, мне было плохо, но я и не пытался. Это ты пытался убить меня! Я хотел объясниться с Раксота, но он сказал: «Тут не о чем говорить». И я не стал. Потому что я свободен, отец. В том числе и в том, кого убивать, а кого не убивать. Ничто не истинно, все дозволено.       Мистер Кенуэй грустно улыбнулся и несколько растерянно произнес:       — Мы вырастили настоящего ассасина, Шэй.       Мистер Кормак видел, что Коннор нахмурился, и проговорил так, словно что-то в душе прорывалось:       — Хэйтем прав, Коннор. Я считал, что Ахиллесу не место в Братстве, потому что Кредо не трактуют дословно.       — Что вы имеете в виду? — Коннор посмотрел уже не пытливо, как в детстве, а серьезно и прямо.       — То, что Кредо Братства — это не индульгенция и не оправдание всему, что ты делаешь, — закатил глаза Хэйтем. — То, что прежде, чем воспользоваться знаниями и силой, следует задать себе множество вопросов. И бездумно следовать за поколениями ассасинов Братства — такое же преступление против вашего Кредо, как и попытки Ордена навести в мире порядок.       — Когда другие слепо следуют за истиной... — вздохнул Коннор.       Шэй даже вздрогнул — раньше ему думалось, что он почти не помнит своего посвящения в ассасины, но когда Коннор произнес эти слова, ему вспомнилось необычно ярко. Интересно, как это выглядело для самого Коннора, когда его посвящал Ахиллес?..       Коннор не продолжил. Он тихо произнес:       — Я похоронил Раксота на холме. Там же, где лежит его семья. И все пришли проводить его в последний путь.       Шэй невольно вспомнил тенистую, заросшую поляну с двумя памятниками. Теперь там, наверное, стоит еще один, под которым навеки упокоился человек, который навсегда изменил жизнь Шэя Патрика Кормака, который сделал для него столько — плохого и хорошего. Шэй не мог не думать об этом. Когда-то Ахиллес выручил его, дал знания и умения; в конце концов, дал ему кров, еду, возможность выжить. Дал ему шанс внести свой вклад в историю. А потом Ахиллес стал для Шэя врагом, изощренным и безжалостным, которого он... пощадил. И этим решением запустил цепь событий, которая привела к тому, что сын Хэйтема — их общий сын — стал ассасином. Шэй не сожалел о смерти Ахиллеса и не радовался ей, но определенно испытывал облегчение. Эта история все-таки завершилась.       Коннор как будто почувствовал эти размышления, потому что поглядел на Шэя и закончил:       — Люди из деревни не знают про Братство. Для них Раксота навсегда остался «стариком с холма».       Помолчали. Шэй оценил тактичность любовника. Хэйтем мог бы сказать все, что думает про Ахиллеса, но не стал. И, разумеется, обошелся без фальшивых слов о сочувствии. Коннор поднял взгляд от стакана и неуверенно спросил:       — Что ты теперь собираешься делать, отец? Раксота когда-то рассказывал про те годы, когда ты вынудил его отойти от дел. Я не хотел, чтобы у тебя было так же.       Хэйтем поморщился:       — Не смей даже сравнивать. Ахиллес в свое время пользовался грязными методами, а когда проиграл, опустил руки и сам... опустился. Я себя ценю выше.       Коннор несмело улыбнулся:       — Я рад, что ты не сдался, отец. И все-таки, что ты теперь будешь делать?       — Пока не знаю, — Хэйтем пожал плечами. — Я никогда не жил мирной жизнью, так что только присматриваюсь.       Коннор опустил голову и растерянно произнес:       — Мне жаль. Правда, жаль. Ты когда-нибудь сможешь простить меня, отец?       Мистер Кенуэй с наслаждением отпил и усмехнулся:       — Мне ничто не мешало вышвырнуть тебя из дома, как только ты пришел.       Коннор засопел, но возжелал прояснить:       — Это значит... да?       — И ничто не мешает вышвырнуть сейчас, — фыркнул Хэйтем.       Шэй не удержался:       — Ты не радуйся, Коннор. Мне пару раз доводилось добиваться прощения твоего отца, и это очень, очень небыстрый процесс. И знай, что он будет тебе это припоминать всю жизнь.       — Это неважно, — решительно отозвался сын. — После того, как отец унес тебя из форта Хилл, я стоял и смотрел вам вслед. Я еще не все осознавал, но мне не хотелось верить, что... Я боялся, что потеряю и тебя, и отца.       — И поэтому ты рискнул сюда прийти? — Хэйтем даже слегка улыбнулся. — Не подсказывай ему, Шэй. Ты всю жизнь даешь ему дурные советы.       — Да, — ответил Коннор прямо. — Поэтому я и рискнул.       — Это было смело, — мистер Кенуэй внимательно оглядел отпрыска.       — Не более смело, чем твоя готовность выслушать, — с облегчением откликнулся Коннор. — И, наверное, самое время сказать, что у нас с Анэдэхи... У нас родились мальчик и девочка. Если хотите, вы можете съездить в Дэвенпорт. Тем более что... Ты сам сказал, отец, что присматриваешься.       — Пока я слишком нужен в Нью-Йорке, — туманно отозвался Хэйтем. — Но надеюсь увидеть внуков. Когда выберусь в Дэвенпорт или когда мисс Анэдэхи достаточно окрепнет, чтобы вместе с детьми добраться до Нью-Йорка.       Шэй спрятал лукавую улыбку в уголках губ. Мистер Кенуэй мог сколько угодно делать вид, что его не взволновало сообщение сына, но легкий румянец на бледных щеках и участившееся дыхание выдавали его с головой. И Хэйтем сразу это подтвердил, потому что не удержался:       — Твои жена и дети в порядке? Здоровы?       — Да, — с уже неприкрытой улыбкой кивнул Коннор. — Все хорошо.       — И как же назвали моих внуков? — Хэйтем, как показалось Шэю, тоже улыбнулся.       — Патрик и Дженнифер, как мы и собирались, — ответил Коннор. — Анэдэхи назвала их Теокнотати и Овискладжита.*       — А как это переводится? — полюбопытствовал Шэй.       — Мне больше интересно, кто из них мальчик, а кто девочка, — хмыкнул Хэйтем. — Это язык онейда?       — Да, — кивнул Коннор. — Ведь имена детям дает мать. Теокнотати — это... «Трудное время», «Борьба». А Овискладжита — «Белая птица».       — Красиво, — оценил Шэй.       — Мы еще их не крестили, — ляпнул Коннор. — Но собираемся. Отец Тимоти сказал, что готов в любое время, когда мы пожелаем. А еще они, хоть и близнецы, совсем не похожи друг на друга.       — Мисс Анэдэхи справляется с двумя детьми? — встревожился Хэйтем.       — А что, есть выбор? — уныло ответил Коннор вопросом на вопрос, а потом встряхнулся. — Я нанял рабочих, чтобы привели в порядок дом Раксота. Даже удивительно — неужели это буду делать не я?.. Когда там все закончат, Анэдэхи переедет туда, а тот дом, где мы жили, наконец-то достанется Годфри. Годфри и Терри попытались вернуть мне деньги, что я заплатил, но я отказался.       — А что не так с домом Ахиллеса? — попытался уточнить Хэйтем.       И Коннор понял:       — Когда Раскота умер, я нашел завещание. Я не знал, что оно существовало, но оно заверено в Бостоне. По нему дом и земли Раксота отходят ко мне.       Шэй не удержался от возгласа, а потом поддел сына:       — А, так значит, ты теперь богатый плантатор?       — Не плантатор, — сердито отозвался Коннор. — Но в общем... Да. Правда, пока очень много сложностей. Бумаги и счета Раксота в таком беспорядке... И он еще упрекал меня, что я неаккуратно веду гроссбух!       — Видимо, это чисто ассасинская черта, — задумчиво резюмировал Хэйтем. — Когда тебе, Коннор, после моей смерти отойдут мой дом и мои счета, тебе не придется мучиться. Там все аккуратно.       — Не говори так, отец, — Коннор помотал головой. — К тому же сейчас с наследством разбирается мистер Майлз.       Шэй обдумал услышанное и задумчиво протянул:       — А ведь когда нас не станет, Хэйтем, Коннор будет одним из самых богатых людей в Америке. Поместье Дэвенпорт, Кенуэй-холл, твое и мое состояние... Все отойдет к нему.       Коннор еще более сердито на него посмотрел, но Шэй не дал сыну высказаться, потому что подумал о другом:       — Хорошо, что имение отошло к тебе, Коннор. Теперь там все будет так, как должно было быть — тридцать лет назад.       — Я стараюсь, — Коннор прикрыл глаза. — Хотя это трудно. Надеюсь, когда война закончится, мне удастся помочь племенам ганьягэха и онейда. Я отправил письмо Матери Рода Анэдэхи и надеюсь, что она приедет посмотреть на правнуков. Анэдэхи с детьми я туда не отпущу, это слишком опасно.       Шэй только теперь начал осознавать, что Коннор — тот самый смешной мальчишка с косичкой и бусинками — сам стал отцом. Что его заботит безопасность любимой женщины, жены; и его детей. Что у него будет свой дом — тот самый, из которого когда-то сбежал ассасин-предатель Кормак. Это было странно, чертовски странно!       — А когда ты приехал, Патрик и Дженнифер уже родились?       Слова сорвались с губ сами. Коннор посмотрел на него и кивнул:       — Да. Я не успел немного. Но Анэдэхи знала, на что шла, когда выходила за меня замуж. Когда она рожала, с ней были и доктор Лайл, и Кэтрин, и Диана. Мне еще на въезде в деревню Большой Дэйв и Норрис сказали, что моя жена рожает, и пока ничего не известно. Я сразу поехал туда. Но когда я приехал, Анэдэхи уже заснула после, и я ее не тревожил, только расспросил доктора. А потом мне дали подержать Патрика.       — И как? — сдержанно поинтересовался Хэйтем.       Шэю тоже было любопытно. Им самим Коннор достался в «готовом виде».       — Ужасно, — брякнул Коннор. — Диана мне показывала, как правильно держать ребенка, говорила, что это мой сынок... Но я тогда, если честно, был напуган и мало что понимал. Когда мне дали его в руки, мне казалось, что я ему что-нибудь нечаянно сломаю. Он такой маленький! Косточки тонкие... А еще он первым делом... описал меня.       — А Дженнифер? — улыбнулся Шэй. — Дочка?       — Ее я тоже подержал, — сосредоточенно отозвался Коннор. — Но когда я ее держал, заплакал Патрик, и она тут же подхватила. Они вообще все как-то вместе делают. Плачут — в первую очередь.       Мистер Кормак едва ли не впервые за весь последний месяц чувствовал себя уютно и спокойно, да и Хэйтем был оживлен. Но мирный домашний разговор был прерван. В дверь постучали, а на разрешение Хэйтема войти на пороге появился молоденький паренек, лет восемнадцати, не больше. Шэй видел его впервые.       — Мистер Кенуэй? — вопросительно поглядел парень и, не дожидаясь ответа, отрапортовался в пространство. — Я от мистера Ли, сэр. Мне велено передать, что британский генерал Корнуоллис подписал статьи о капитуляции. Йорктаун взят, сэр.       — Спасибо, — Хэйтем мигом напрягся и красноречивым жестом указал посыльному на дверь. — Доложите мистеру Ли, что я навещу его сразу, как только смогу.       Мальчишка поспешно убрался, а Коннор сощурился и протянул:       — Вот как? Мирная жизнь, отец?.. Но это твое дело. Только знай, что с Чарльзом Ли ни о каком перемирии или нейтралитете речь не пойдет. Я не позволю ему завладеть Америкой.       Шэй выпрямился. Передача дел от бывшего магистра к нынешнему была долгим и утомительным процессом, и мистер Кормак присутствовал не всегда. Но сейчас в полной мере осознал, что Хэйтем, несмотря на свою ныне неофициальную позицию, отступаться не собирается. И, должно быть, этот не слишком умный посыльный здорово спутал мистеру Кенуэю карты своим докладом. Коннор сделал выводы.       А Хэйтем откинулся на спинку кресла и сдержанно проговорил:       — Я не собираюсь оправдываться, Коннор. Только очень тебя прошу: если ты вдруг решишь, что мистера Ли нужно убить, предварительно проконсультируйся со мной. Вполне может так оказаться, что убивать его не обязательно. Я знаю, как ты относишься к Чарльзу, но он — мой друг. Помни это.       — Не могу ничего обещать, — упрямо вскинул голову Коннор. — Зависит от того, как он будет действовать. Но я не загадываю. Я хочу сказать, что вы с Шэем всегда можете приехать в Дэвенпорт, даже без меня. Вас там знают... и любят. Я пойду? Раз Корнуоллис капитулировал... Мне нужно много чего сделать.       — Полагаю, теперь ты не захочешь поделиться со мной планами, — поморщился Хэйтем.       — Отец! — Коннор возвел очи горе. — Ты даже сейчас готов манипулировать моим чувством вины! Если бы не этот недоумок, что тут был, ты бы выяснил мои планы и выдал их Чарльзу Ли, не так ли? Тамплиер!       Шэй не удержался, фыркнул. Досадно, конечно. Коннор действительно мог бы многое рассказать...       — Иди, — Хэйтем сменил гнев на милость. — И раз уж ты так щедро приглашаешь нас в свое поместье, то и я со своей стороны скажу, что не против, если ты будешь появляться здесь, ассасин. И, ты знаешь, я так же не буду против, если здесь появятся твоя жена или твои дети. И... Коннор, я... наверное, я могу гордиться тобой. Ты проявил убеждения, силу... Верность Кредо — как его понимаешь ты.       Коннор поднялся и отставил опустевший стакан. И улыбнулся:       — Спасибо, отец. И тебе, Шэй, спасибо. За то, что... Ты сам понимаешь.       Мистер Кормак кивнул. Он действительно понимал сына без слов. За что? За то, что был готов снова встать между ними. За то, что любил — как умел.       Коннор ушел, привычно накинув на голову капюшон, а в кабинете все еще царило молчание, пока Хэйтем наконец не произнес:       — Я знал, что он придет.       — И я знал, — пожал плечами Шэй. — Никто не виноват, что так вышло. Коннор прав, если бы он успел удрать до того, как мы пришли в форт Хилл, ты бы не оказался между двух огней.       — Я вижу в этом какую-то закономерность, — настороженно проговорил Хэйтем и щедро отпил из бокала — как будто расслабился. — И это должно бы меня утешать... Хотя бы своей неизбежностью. Но вместо этого я чувствую тревогу. Не сочти, что я сошел с ума, но мне кажется, что нечто — или некто — избрало Коннора для какой-то цели, и меня пугает, чем закончится его путь. Я должен разобраться в этом.       Шэй свел брови и тоже куда свободнее приложился к вину — раз уж не попрекают, не одергивают и не отнимают.       — Что ты имеешь в виду?       — Все началось со Шкатулки и Манускрипта, — после паузы ответил мистер Кенуэй. — Я не передавал Чарльзу Артефакты Предтеч. И теперь я, раз уж у меня появилось время, намерен заняться их изучением. Ты можешь не волноваться, я не собираюсь последовать по стопам Ахиллеса. Но Манускрипт — это печатное слово, и я надеюсь выявить закономерности, отыскать точку соприкосновения. Но это будет позже. Пока нам нужно помочь Чарльзу, потому что реального влияния у него пока нет. События будут развиваться стремительно. Эта победа... А капитуляция Корнуоллиса — это значимая победа! Эта победа неминуемо приведет к наступлению американцев. Коннор не будет сидеть сложа руки, а значит, когда настанет черед делить власть, Чарльз должен быть готов. Нам будет непросто, Шэй.       Мистер Кормак внимательно поглядел на любовника. Несмотря на то, что тот отказался от руководства Орденом, привычки у него остались теми же, и сходить с дистанции он явно не собирался. Говорил как магистр... И действовать наверняка будет не лучше. Или не хуже, трудно сказать.       Но Шэй был настолько рад видеть своего прежнего Хэйтема, что даже не позволил себе отметить это вслух. Мистер Кормак был готов уйти вслед за возлюбленным, хотя после долгих лет активной деятельности это вряд ли бы было легко. Но мистер Кенуэй не привык отступаться. И у Братства, и у Ордена всегда были союзники — те, которые сами не проходили Посвящения, которые не так уж много знали. Например, такие, как некогда у Ордена капитан Кук или теперь у Братства — мистер Лафайет. Уйдя в тень, Хэйтем мог принести Ордену едва ли не больше, чем на посту великого магистра — хотя бы потому, что теперь у него были развязаны руки.       — Разве что-то когда-то бывало просто? — Шэй улыбнулся. — Черт, Хэйтем, я никогда не думал, что у меня будут внуки! Я хочу их видеть. Я вообще никогда не видел младенцев вблизи. То есть видел, но на руках не держал. Младших братьев или сестер у меня не было, потом не доводилось...       — Я тоже хочу увидеть внуков, — нахмурился Хэйтем. — Но... Чарльз. И Орден. Может быть, через месяц-другой...       — Через два месяца будет Рождество, — ляпнул Шэй. — Неизвестно, что к тому времени нам преподнесут британцы и ассасины. Но ты прав. Я тоже хочу, чтобы наши внуки росли в свободной Америке.       — Шэй... — мистер Кенуэй не сводил с него взгляда. — Спасибо... за сына. Ты сохранил его жизнь. Или мою — в зависимости от того, что бы он сказал мне перед... финалом. Я дрался с ним в форте Хилл, но все это время я был готов уступить! Для того, чтобы он жил. Для того, чтобы Коннор, черт возьми, сам, на своей шкуре убедился, насколько нежизнеспособны его теории!       — Теперь ты сможешь этим насладиться, — неловко произнес Шэй.       Шэй вовсе не считал, что сделал в форте Хилл что-то... особенное. Напротив, он сделал единственное, что считал правильным. И Хэйтем его понял. Кажется, он только теперь полностью примирился со своим новым положением.       — Посмотрим, — уверенно кивнул мистер Кенуэй. — Коннор проявляет благородные черты. Он стал отцом, осознал, что такое ответственность. Осталось не так уж много. И когда он поймет, что строит замки на песке... Это будет уже скоро. Как только закончится война, а бывшие колонии начнут жить своим так называемым умом.       В дверь снова постучались, и Энни лично заглянула в кабинет:       — Мистер Кенуэй? Мастер Коннор давно ушел. Может быть, подать чаю?       Хэйтем мельком глянул на ополовиненный стакан вина в своей руке и отказался:       — Благодарю вас, мисс Энни, не нужно. Распорядитесь, чтобы мистер Галлиани принес в нашу ванную несколько ведер воды. Два — горячей, остальные — холодной.       — Конечно, — женщина слегка поклонилась. — Может быть, для вас это будет важно... Мистер Галлиани зачем-то дал мастеру Коннору золотой фунт. И молчит, словно воды в рот набрал.       — Если мы узнаем, что произошло, непременно расскажем, — обещал Хэйтем. — Спасибо.       Экономка исчезла, а Шэй хмыкнул:       — Наверняка Руджеро продул какой-нибудь спор.       — Тоже впредь наука будет, — Хэйтем усмехнулся.       И потянулся рукой к стакану в руке Шэя. Шэй отдал емкость без сопротивления, хотя и несколько досадовал — любовник мог бы и предупредить, что довольно, а теперь было немного обидно. Но Хэйтем молча наполнил стакан до краев, потом повторил операцию со своим. И усмехнулся:       — Выпьем за Орден?       — Выпьем, — энергично согласился Шэй. — Мы больше не тамплиеры, да направит нас Отец Понимания.       Он потянулся за стаканом и ненароком задел локтем тонкую стопку бумаг на самом краю. Бумаги были старыми, да и их на столе осталось немного, и надо же было именно теперь... Но додумать Шэй не успел, потому что увидел, что из-под каких-то отпечатанных литерами отчетов вылетел листок с рисунком. Мистер Кормак машинально придержал локтем остальные листы и подхватил рисунок прежде, чем Хэйтем успел запротестовать. А развернув к себе, удивленно приподнял брови. С листка на него смотрело его собственное лицо — только лет на десять моложе.       Шэй не глядя подхватил стакан, отпил и спросил:       — Это ты..?       Рисунок был карандашным и несколько небрежным, но художнику удалось ухватить то самое, что делало лицо живым. Сорокалетний Шэй на портрете явно был чем-то доволен.       — Нет, это ты, — отрешенно вздохнул Хэйтем, поняв, что отнять листок не удастся.       — А когда?..       — Ты так задаешь вопросы, что я теряюсь, — мистер Кенуэй недовольно поморщился. — У тебя такое лицо обычно в постели... после. И еще тогда, когда тебя... гладят по волосам. Верни на место.       — Ну уж нет, — Шэй положил рисунок перед собой и оглядел более скептически. — Неужели я настолько... Хотя, плевать. Хэйтем, почему ты не рисуешь? У тебя же здорово получается! Я помню, как ты разрисовывал бумажные украшения вместе с Коннором на Рождество, но это ничто по сравнению... с этим.       Мистер Кенуэй еще более недовольно произнес:       — У меня нет на это времени. Когда в детстве у меня проявился талант к рисованию, мой отец, Эдвард Кенуэй... нанял мне учителя, хотя и удивлялся, откуда у меня такое взялось. Я брал уроки недолго — меньше года. Потом случилось то, о чем ты знаешь, и последующих моих наставников не интересовало мое умение рисовать. Я впервые вернулся к этому именно тогда, когда разрисовывал рождественские украшения для Коннора.       — Теперь у тебя будет время, — жестко заявил Шэй. — По крайней мере, его будет больше. Мы наймем тебе учителя.       — Ты не в себе, — фыркнул Хэйтем. — Неужели так поразила моя «гениальность»? Мне пятьдесят пять, Шэй! Какой учитель?       — Самый лучший, какого можно найти в Нью-Йорке, — без сомнений откликнулся мистер Кормак. — А будет надо, выпишем из Англии или Франции. Меня никто никогда не рисовал, Хэйтем! И у моей семьи не было портретов... Я хочу.       Мистер Кенуэй безукоризненно изящно отпил из стакана и явно успокоился:       — Ну, раз вы хотите, мистер Кормак... Никогда не мог отказать вашим желаниям.       Шэй немедленно услышал в этом что-то... завуалированное и с интересом поглядел на любовника. И тут, как нельзя кстати, появилась Энни.       — Ванна готова, господа. Я перестелила постельное белье и положила грелку.       — Спасибо, — Хэйтем благодарно склонил голову. — На сегодня вы свободны, мисс Энни.       Шэй в несколько глотков допил вино — так, что аж в груди больно стало — и поднялся. Хэйтем просто отставил недопитый стакан на стол.       Шэй чувствовал, что легкое вино, как ни странно, ударило по голове. Наверное, дело в том, что он давно не пил... А может, и в том, что, по словам доктора, острое малокровие при полном соблюдении рекомендаций не излечивается менее, чем за два месяца.       Путь по коридору до спальни показался безумно долгим, а еще Шэй с тоской думал о необходимости ополоснуться. И вроде бы только вчера мылся, но это же Хэйтем...       Однако мистер Кенуэй его мучить не стал. Поспешно разделся до нижнего белья и предложил:       — Ложись, Шэй. Я загляну в ванную и вернусь. И мы можем продолжить разговор... Если ты, конечно, еще не заснешь.       Шэй только кивнул, а сам преисполнился решимости дождаться. И дождался! Тем более что Хэйтем уложился в четверть часа, а вернулся... Шэй сглотнул и отвернулся. Вернулся мистер Кенуэй абсолютно обнаженным, даже без белья. Единственную свечу у изголовья Шэй не гасил, и в ее свете Хэйтем смотрелся просто потрясающе.       Кровать прогнулась под весом еще одного тела, и Шэй не удержался, потянулся к любовнику. За весь этот чертов месяц не было абсолютно ничего.       А сейчас Шэй чувствовал под ладонью горячую кожу и наслаждался. Даже если прогонит... Но Хэйтем не прогонял, а стоило склониться над ним, как сам надавил на затылок и поцеловал. Шэй целовал в ответ узкие, четко очерченные губы и чувствовал, как по спине пробегают мурашки.       Наконец воздуха перестало хватать, и Хэйтем отпустил, а потом и вырвался, тяжело переводя дыхание. Шэй оперся на подушку, а потом оттолкнулся и вытянулся рядом с любовником. Коснулся бедра ладонью, безбожно путаясь в покрывале, и окончательно убедился, что Хэйтем... воодушевлен.       На прикосновение к самому дорогому мистер Кенуэй среагировал чутко и остро, но Шэй слишком скоро заканчивать не спешил, а потому руку убрал, чем вызвал разочарованный вздох. Но стоило навалиться на любовника сильней, целуя и прикусывая кожу, как Хэйтем неожиданно возразил.       — Шэй... Нет.       Мистер Кормак отвлекся и вопросительно приподнял бровь — как это, «нет»?       — Доктор запретил тебе нагрузки, — ответил Хэйтем на незаданный вопрос. — Мы могли бы... То есть я мог бы... Ложись на спину.       Шэй вовсе не считал это нагрузкой, но спорить не стал. Если доктор велел на спине — так и черт бы с ним, какая разница. А плюхнувшись на спину, мистер Кормак рассеянно пришел к выводу, что в этот раз семейному врачу можно и сверху заплатить — за вкусную диету и возможность лениво принимать ласки.       Хэйтем медленно спускался губами по животу, но стоило ему обдать дыханием солнечное сплетение, как Шэй его поймал и приостановил. Кожа подреберья была еще слишком чувствительна, и ощущалось это... не слишком приятно.       — Шрам и без того чешется, — горестно объяснил он встревоженному любовнику. — А когда ты на него дышишь, так вообще.       Хэйтем явно успокоился и хмыкнул:       — Не смей расчесывать. Я постараюсь отвлечь.       Шэй хотел было непристойно пошутить, но не успел, да и шутка уже не выходила шуткой, потому что Хэйтем именно так и поступил — коснулся губами влажной головки, и о шраме Шэй уже думать не мог.       Хэйтем опустил голову ниже, распущенные волосы щекотно рассыпались по бедрам, но и это Шэя не отвлекало. Мистер Кормак блаженно прикрыл глаза и отдался умелому рту любовника. Хэйтем и сам тяжело дышал, и только это не позволило Шэю бездумно наслаждаться.       Мистер Кормак не слишком понял, что имел в виду Хэйтем, когда говорил об указаниях врача. Возможно, как раз такие ласки? Но Шэй помнил и то, что мистер Кенуэй зачем-то удалялся в ванную, и это наводило на мысли, что рассчитывал он на другое.       Шэй собрался с силами и отстранил любовника. Хэйтем вскинул голову, облизнул губы... Шэй приподнялся на локте и притянул его к себе, влажно поцеловал и многообещающе провел свободной рукой по спине. До задницы не дотянулся. А жаль, проверить предположение хотелось.       Впрочем, Хэйтем понял его и без этого, потому что коротко поинтересовался:       — Уверен, что это тебе не навредит?       Шэй только фыркнул. Во-первых, был уверен. Во-вторых, можно подумать, это бы его остановило. Однако то, как деловито Хэйтем оседлал его бедра, подсказывало, что любовник тоже готов чем-то поступиться.       Шэй чувствовал, как еще влажный член скользит по горячей коже, и даже задержал дыхание, а едва выдохнул, на ласки уже размениваться не стал. Перехватил плоть у основания и поддержал Хэйтема за бедро.       Мистеру Кенуэю хватило одного взгляда на разрисованную чернилами руку Шэя, чтобы приподняться выше и опуститься точнее. Как и предполагал Шэй, Хэйтем позаботился обо всем заранее, так что член скользнул по влажной коже между ягодиц, а потом... Шэй закрыл глаза и свел брови, наслаждаясь ощущениями. Тело любовника было узким, но Хэйтем почти не останавливался. Шэй замер — и дождался. Полувздох-полустон, который срывался с губ Хэйтема почти всякий раз, когда он полностью ощущал любовника в себе, всегда звучал настолько чувственно, что Шэй уже от одного воспоминания об этом порой не мог избавиться давления в штанах.       Хэйтем перевел дыхание, тяжело оперся ладонью о плечо и так же медленно приподнялся. Шэй нередко в таких случаях не мог утерпеть и сам удерживал любовника, насаживая на себя, но сейчас, пожалуй, и по рукам можно получить — чтобы не напрягался.       Однако темп Хэйтем набирал быстро. Возможно, щадил нетерпеливого любовника, но более вероятно — сам не мог удержаться. Движения его становились все сильнее и ровнее, и вскоре Шэй просто позволил себе наслаждаться. Держал за широко расставленные бедра, но не пытался управлять, а ловил напряжение и ритм. Хэйтем запрокинул голову, его волосы разметались по плечам, и Шэй из-под полуопущенных век жадно улавливал соблазнительный изгиб поясницы, закушенную губу... Когда понял, что долго не продержится, потянулся к члену любовника, но Хэйтем перехватил его за руку и прижал за запястье обратно к бедру.       Мистер Кормак уступил. Все-таки это заводило еще больше — то, что Хэйтем может и хочет... сам. Да и довольно длительное воздержание в данном случае — на пользу. И все-таки любовника следовало... подстегнуть, потому что сам Шэй чувствовал, что долго точно не утерпеть.       Шэй вырвался из хватки Хэйтема и придержал его за подбородок, проведя большим пальцем по губам. Мистер Кенуэй опустил голову, открыл глаза, но взгляд был мутным, плывущим. Шэй надавил на губы сильнее, и Хэйтем послушно приоткрыл рот. Но вместо влажного касания мистер Кормак вдруг ощутил, что палец прикусывают — и при том весьма чувствительно.       Соображал Шэй плохо, но вслед за сомкнувшимися зубами любовника ощутил и то, как тот вздрагивает, выдыхает и напряженно замирает, и догадался, что Хэйтем кончает, еще до того, как на кожу упали первые теплые капли.       Теперь уже Шэй не обращал внимания на напряжение и за бедра любовника все-таки перехватил. Хэйтем охнул, прерывисто вздохнул, но Шэю хватило нескольких судорожных движений, после чего мистер Кормак просто откинулся на подушки и предоставил остальное любовнику.       Хэйтем долго приходил в себя, после чего аккуратно соскользнул и бессильно вытянулся рядом. И пробормотал, не открывая глаз:       — Сейчас немного полежу и встану.       Шэй прижал его к себе и выдохнул в ухо:       — Это не обязательно. Все равно тебя с утра понесет мыться.       — Если ты рассчитываешь на что-то с утра, то обязательно, — возразил Хэйтем, и Шэй поспешно умолк.       Прошло не меньше пары минут, когда Шэй услышал по дыханию, что Хэйтем явно засыпает, и напомнил о себе:       — Теперь ты можешь быть уверен, что я с тобой не потому, что ты великий магистр Ордена.       Хэйтем немедленно вскинулся, как будто не он только что посапывал и дремал:       — Вот как? Мне стоит завтра предупредить Чарльза?       — Что я попытаюсь любыми способами попасть к нему в постель? — Шэй фыркнул. — Там занято. Там уже Генрих, Екатерина, Анна и Джейн, я не помещусь.       Мистер Кенуэй коротко простонал и выпутался из покрывала и объятий Шэя. Шэй невольно проводил его взглядом и заметил, что опять оставил на бедрах любовника яркие пятна, грозящие завтра обратиться синяками. Впрочем... Шэй зевнул и укрылся плотнее. Хэйтем сам говорил, что ему это нравится.       Мистер Кенуэй вернулся быстро. Задул свечу и снова устроился рядом, но теперь уже Шэй сам прикатился к нему под бок. И победно улегся на предоставленное плечо. И еще раз зевнул:       — Для меня ты все равно остался великим магистром, мистер Кенуэй. Но люблю я тебя не за это.       — Спи, капитан Кормак, — фыркнул Хэйтем. — Хоть я больше и не магистр, завтра нужно будет много чего решить. За Чарльза — в том числе. А если ты рассчитываешь на что-то утром, то не смей дрыхнуть до полудня.       Шэй обещаний давать не стал — на всякий случай. Вместо этого он уютно устроился на плече и заботливо укрыл второе, обнаженное, плечо любовника. И, уже засыпая, чувствовал, как Хэйтем — вряд ли осознанно, скорее, привычно — почесывает за ухом.