Дело всей жизни

      Шэй с тоской оглядел «безопасное место». Конспиративная квартира, подобранная агентами «Кольца Калпера», была весьма непритязательна, а говоря просто и грубо, являла собой заброшенную халупу у черта на рогах. Если придется тут ночевать — а скорее всего, придется, нельзя же действовать не разобравшись, — то это будут далеко не самые приятные мгновения в жизни. Единственное утешение — то, что тут, наверное, даже блохи повымерли.       Хэйтем поддернул плащ и остановился посреди комнаты, как будто брезговал здесь даже коснуться чего-то.       Шэй подошел к нему ближе, чувствуя, как под ногами прогибаются подгнившие доски пола, и только теперь обратил внимание на буро-серую плесень по стенам. Даже плечом опереться противно. А еще тут пахло не розами.       — Оцениваешь апартаменты? — пошутил Шэй.       — Оцениваю уровень благосостояния Братства, — ехидно откликнулся любовник. — Или уровень гостеприимства для таких, как мы.       — Коннор же тоже тут поселится, — возразил Шэй. — Так что эти апартаменты не только для нас.       — Джентльменам нашего возраста и положения не пристало селиться в таких местах, — насмешливо продолжал Хэйтем.       — Да брось, тебе такие места очень даже нравятся, — парировал Шэй. — Если вернемся сюда под вечер, надо не забыть прихватить масло, я тебя знаю.       Мистер Кенуэй не ответил, но это было ожидаемо. Шэй и не думал, что вечер, минувший неделю назад, пройдет без последствий. Мистер Кормак сделал шаг, чтобы заглянуть в лицо любовнику, и тихо и веско произнес:       — Кто-то из нас должен это сказать. У всех иногда случаются осечки.       — Я не собираюсь это обсуждать, — отрезал мистер Кенуэй.       — Вот именно, нечего тут обсуждать, — согласился Шэй. — Я ненамного моложе тебя, так что объяснений не требует. Одна осечка за тридцать лет — это отличный пистолет, вот что я скажу.       — Шэй! — Хэйтем не выдержал, и его лицо перестало напоминать неподвижную маску. — Я не могу... обещать тебе что-то, если не уверен, что буду в состоянии выполнить. Я всегда держу слово.       Мистер Кормак покачал головой:       — Это же не долговое обязательство, Хэйтем! И не контракт. Если постоянно думать об этом, то и у молодого и здорового не получится. А я, может быть, и озабоченный, но не судебный пристав.       Мистер Кенуэй немного подумал и смягчился:       — То есть ты сейчас прямо мне заявляешь, что продолжишь ко мне приставать?       Шэй несмело улыбнулся:       — А ты думал иначе? Хотя вообще-то я бы предпочел, чтобы это... хм... работало в обе стороны. Я имею в виду, это же тоже не долговое обязательство. А мне иногда хочется лежать и лениться.       — А от меня требуется обслуживание по высшему разряду? — теперь и Хэйтем слегка улыбнулся. — А если дождешься еще одной осечки?..       — Главное — чтобы не взорвался в руках, — фыркнул Шэй. — Как-нибудь разберемся.       Шэй, почти неделю выжидавший удачного момента, чтобы поговорить, сейчас точно ощущал, насколько разрядилась атмосфера. Он опасался задеть самолюбие Хэйтема, его болезненную тягу к безупречности — и только потому сумел найти нужные слова, что говорил от души. Может, был не слишком вежлив, зато сказал то, что надо было сказать. И надеялся к этой теме больше не возвращаться.       Хэйтем тоже для себя, видно, что-то уяснил, поскольку расслабился и перевел разговор:       — Что ты думаешь о просьбе Коннора?       Мистер Кормак задумался и честно ответил:       — Пока ничего не думаю. Коннор просил нас скрыть приезд, и это несколько странно... Но в Братстве и в Ордене складываются разные ситуации, так что требование сохранить инкогнито — еще не самое страшное. Строить предположения бессмысленно, Коннор и сам все расскажет.       — Напротив, я бы предпочел быть готовым к любому развитию событий, — возразил Хэйтем. — На мой взгляд, Блессингтон слишком осторожничает, нужны решительные действия.       — Ему трудно, — не согласился Шэй. — И это то, что ты должен был предвидеть, когда выбрал на должность магистра его, а не Эдварда. Когда Роберт начал строить карьеру, и речи не шло о том, что он станет во главе Ордена, и он слишком много вложил в войну. А теперь у него у самого реальной власти нет. Он военный, а армия распущена. Хорошо еще, ему хватило ума сделать ставку на нью-йоркскую Легислатуру, а не на этот полк «Старой Гвардии», который больше напоминает ржавый меч на стене. А раз у него в руках нет собственных рычагов управления, то ему приходится рассчитывать только на остальных тамплиеров. Трудно действовать решительно, когда ты зависим буквально от всего. Знаешь, Хэйтем...       — Да? — мистер Кенуэй, ни разу не перебивший любовника, сразу подобрался, почувствовав, что тот сейчас выскажет предложение, которое может ему не понравиться.       — Знаешь, Хэйтем, — повторил Шэй. — Я думаю, что тебе следует временно перехватить все бразды правления в свои руки, а Роберта отдать мне.       — Зачем? — Хэйтем нахмурился. — Это возможно, но сопряжено с определенной... неловкостью. Чего ты хочешь добиться?       Шэй прошелся по комнате, пружиня по прогибающемуся полу, не отдавая себе отчета в том, что доски под ним того и гляди провалятся. Он напряженно раздумывал и, наконец, попытался выразить нагромождение мыслей:       — Я научу его всему, что знаю сам. Всему, что он должен уметь для борьбы с Братством. Объяснить очень сложно, но я попробую. Так, как сейчас, будет не всегда. До конца нашей жизни, или до конца жизни Коннора, или даже его преемников — неважно. Это сейчас наша борьба представляет собой сложную политическую и тайную игру, но стоит во главе любого Ордена стать человеку нетерпимому, негибкому — и это перемирие разрушится. Разумеется, мы надеемся на лучшее. Но худшего тоже нельзя не предполагать: если Коннор погибнет, даже по нелепой случайности, кто подхватит знамя? А что будет делать Орден, лишившись разумного и сильного лидера? Роберту едва стукнуло тридцать. Конечно, совсем всему его уже не научить, этому учатся с юности, но он довольно молод. И к тому же, военный, а не хлипкий бумагомаратель. Если он выучится, сумеет выучить следующее поколение. На все это уйдет не меньше двадцати лет, и тогда Орден будет готов к тому, что может случиться, когда Коннор будет в нашем возрасте — и будет вынужден заниматься больше идеологией, чем прямой борьбой.       Хэйтем заложил руки за спину и тоже покачнулся с пятки на носок и обратно. Думал он долго, но Шэй хотел дождаться того, что тот заговорит сам. И дождался.       — Хорошо, — коротко отозвался Хэйтем на предложение, а потом уже начал развивать собственную мысль: — Сделаем следующим образом. Блессингтон переедет поближе к нам, и ты займешься его тренировкой. Освещать реальное положение вещей не будем, это вообще лучше сохранить в тайне. Но приказы и курс по-прежнему будут поступать от Роберта, а не от меня.       Шэй замотал головой и перебил:       — Так не получится. Ты же понимаешь, что тренировки будут долгими и выматывающими. Только так можно чему-то научиться. Все навыки должны быть отточены до того состояния, что сработают в любой ситуации, а не произвольно. У Роберта просто не будет ни времени, ни сил на то, чтобы воспринимать уйму информации, анализировать и принимать решения.       — Ты не дослушал, — жестко бросил Хэйтем. — Воспринимать информацию, анализировать и принимать решения буду я. А приказы будут поступать от Роберта. Это вполне можно совместить.       — Бездушный интриган, — припечатал Шэй и улыбнулся. — Это можно. Ревновать не будешь?       — Это к чему? — фыркнул Хэйтем.       — Ну как же? — мистер Кормак сделал вид, что мечтательно закатывает глаза. — Я буду кучу времени проводить с молодым парнем и любоваться.       — Мне что-то подсказывает, что первое время ты будешь ругаться, как извозчик, — усмехнулся Хэйтем.       — А потом? — заинтересовался Шэй.       — А потом я начну ревновать, — невозмутимо откликнулся мистер Кенуэй.       — Ладно, не буду соблазнять очередного магистра, — шутливо пообещал Шэй. — Должен же хоть кто-то из верхушки Ордена жениться? А то высказывания ассасинов насчет нас станут правдивыми, а это обидно.       — Шэй, — Хэйтем улыбнулся, но с улицы раздался какой-то негромкий звук — и улыбка погасла.       В халупу, чуть нагнувшись из-за слишком низкой притолоки двери, зашел Коннор и приветливо поздоровался. Хэйтем немедленно высказал претензию:       — Твое появление слышно за несколько шагов, ассасин.       — А, — сын довольно кивнул, — это я гнилую доску пнул.       — Зачем? — с подозрением уставился на него мистер Кенуэй. — Обойти не мог?       — Не мог, я ее специально пнул, — объяснил Коннор. — Мои ребята доложили, что вы уже полчаса тут торчите. Я подумал... Подумал, надо предупредить, мало ли.       — Логика у тебя хромает, — поддел его Шэй. — С того момента, как ты «предупредил», до того момента, как зашел, прошло не больше полуминуты. Что за это время можно сделать? Разве что рот закрыть.       — Шэй! — вот теперь Хэйтем разозлился всерьез. — Ладно Коннор, у него молодая жена и глупости на уме, но ты-то!       — У меня солидный супруг и тоже глупости на уме, — парировал мистер Кормак. — Коннор, неужели во всей Филадельфии не нашлось конспиративной квартиры, в которой поменьше плесени?       — Это самое надежное место, — откликнулся тот. — Здесь ни разу никого не было, засветиться не могли.       — Конечно, — язвительно бросил мистер Кенуэй. — Видимо, остальные твои агенты предпочитали условия получше.       — Именно, — кивнул Коннор. — Но быстро отыскать что-то безопасное трудно, это подолгу проверяется, так что я позвал вас сюда.       Шэй со вздохом уселся на топчан, покрытый покрывалом без какого бы то ни было белья, и задал вопрос, который мучил уже давно:       — А почему тайно? Что мешало встретиться в гостинице?       Коннор попытался было прислониться плечом к стене, но та как-то подозрительно чавкнула — и он отшатнулся. И наконец объяснил:       — Мне нельзя было показывать, что я здесь. У меня есть определенные подозрения, и если бы стало известно, что я прибыл или вы... То ничего не получится. В «Кольце Калпера» есть... двойное дно, и ассасины тайно докладывают агентам Вашингтона, что я в Бостоне.       Хэйтем быстро сообразил:       — Тайно — это чтобы казалось достовернее?       — Да, — Коннор кивнул. — В Нью-Йорке меня слишком многие знают, а по официальной версии я вообще в Дэвенпорте.       Шэй внимательно оглядел сына и подвел итог:       — Что-то ты темнишь.       — Мне кажется, я скоро сам запутаюсь, кто я и где, — буркнул Коннор. — Или проснусь и узнаю, что я — это не я. Но тут все сложно.       — Выкладывай, — потребовал Хэйтем.       Он все чаще как-то беспомощно оглядывался, и Шэй предложил:       — Садись рядом. Вроде не очень влажное, задница не чувствуется мокрой.       Коннор вдруг встрепенулся, прошел по комнате, заглянул в соседнюю и вернулся оттуда с выражением мрачного торжества на лице.       — Там вообще даже тряпок нет. Придется спать на голых досках.       — Неизвестно, что хуже, — буркнул Хэйтем, устроившись рядом и прислушиваясь к ощущением. — Кажется, тут все насквозь прогнило.       — Крыша, наверное, протекает, — рассеянно ляпнул сын. — Но поменяться нельзя, потому что там топчан вдвое у́же.       — Переживем как-нибудь, — махнул рукой Шэй. — Так что у тебя за подозрения, Коннор?       Коннор еще раз посетил соседнюю комнату и приволок оттуда колченогий стул. Одна ножка у стула отсутствовала, и сидеть можно было, только создав упор ногой. Коннор с подозрением покачался на стуле, устроился и объявил:       — Это Вашингтон что-то темнит.       — Хорошее начало, — с тоской протянул Хэйтем. — Может быть, минуло уже достаточно времени, чтобы его просто пристрелить?       — Так нельзя, — покачал головой Коннор. — Даже если хочется.       — Рассказывай, — Шэй тоже вздохнул.       Коннор снова покачался на стуле и неуверенно начал:       — Лафайет в прошлом году был у него. Как раз в августе добрался, семнадцатого. Вашингтон принял его хорошо, и Жильбер сказал, что «оставил его в добром расположении духа, утешив новыми надеждами». Я тогда не мог покинуть Нью-Йорк, вы же помните?..       — Не мог, потому что Анэдэхи разрешилась, — невозмутимо согласился Хэйтем. — Бросать ее в такое время...       — Вот поэтому Жильбер отправился один, — кивнул Коннор. — Хотя мне хотелось самому видеть... Но это ладно. Потом, когда Жильбер вернулся, мы сочли, что Анэдэхи достаточно окрепла для поездки, и мы все вместе отправились в Дэвенпорт.       — С этого момента поподробнее, — потребовал Хэйтем. — Как вы уезжали, я и так помню, у меня еще нет старческого слабоумия.       — Поехали в Дэвенпорт, прожили там две недели, а потом отправились в форт Стенвикс... — Коннор запнулся. — Но про это я потом расскажу, если захотите. Сейчас самое главное — не это. Я говорил, что оставил своего соратника приглядывать за Маунт-Верноном?       — Говорил, еще в прошлый раз, — напомнил Шэй. — И что?       — И то, что мне не нравятся результаты этих наблюдений, — бросил Коннор. — Видимо, Жильберу действительно удалось вдохновить Вашингтона, потому что тот выбрал два направления деятельности. Во-первых, он выписал себе агронома и ботаника.       — Что?! — Хэйтем свел брови. — Какого агронома? Какого ботаника? Что за...       — Я так же отреагировал, когда узнал, — невозмутимо отозвался Коннор. — Поместье в упадке, и Вашингтон загорелся идеей создать быстрорастущие злаки и овощи.       — И что тебе не нравится? — немного опешив, спросил Шэй. — Дело полезное, мирное.       — Меня бы это абсолютно устраивало, если бы он при этом не гонял своих рабов в хвост и в гриву, — поморщился Коннор. — Не хуже южных плантаторов стал, про которых рассказывала Авелина. Но я бы, возможно, и с этим смирился, если бы не второе направление. Оно у меня вызывает сомнения. Вашингтон не покидает резиденцию, но рассылает оттуда столько писем, что агенты не успевают перехватывать. У меня ведь совсем не много людей — тех, о которых не знает Вашингтон. И я не могу всю деятельность Братства направить только на чтение этой писанины. Полагаю, Вашингтон трудится над письмами не один. Не может один человек столько бумаги изводить, у него бы уже рука по локоть стерлась об стол.       — Само по себе это не плохо, — заметил Хэйтем. — Вопрос только в содержании этих писем.       — Нет, отец, — Коннор покачал головой. — Как раз содержание... Да оно мало чем отличается от множества таких же заявлений, которые делают в Конгрессе, в Легислатуре, в куче присутственных мест по всем тринадцати штатам. Вопрос как раз в том, сколько этих писем. Вашингтон нигде не присутствует лично, но о нем много говорят. Им восхищаются. Он просто не дает о себе забыть. Сначала я думал, что ему просто делать нечего, вот и пишет. А теперь я думаю, что это тактика.       — Вполне вероятно, — был вынужден признать мистер Кенуэй. — И что ты хочешь сделать? Прострелить ему локоть?       — А это идея, — хмуро пошутил Коннор. — Нет, я просто не закончил. Вашингтон много месяцев не устраивал приемов, но весной... Весной в Маунт-Верноне снова возобновились вечера, на которые регулярно приезжают всякие известные личности. Конечно, в такую глушь не наездишься, но разок можно и выбраться. Я думаю, что Вашингтон преследует две цели: напомнить о себе и собрать какие-то сведения. А еще я привязываю начало этого «бального сезона» к тому, что Конгресс выдал мистеру Франклину право вернуться в Америку. Тридцать первого марта подписали отзыв, освобождающий его от обязанностей посла, а девятого апреля состоялся первый «маленький вечер» в Маунт-Верноне. А еще спустя пару недель я узнал, что среди гостей был мистер Осгуд, соратник Вашингтона, один из участников битвы при Лексингтоне и Конкорде... который любезно согласился выполнить поручение мистера Вашингтона — отправить мистеру Франклину письмо. Из Нью-Йорка, чтобы доставили побыстрее.       — Чтобы доставили побыстрее? — проницательно сощурился мистер Кенуэй.       — Такова официальная версия, — кивнул Коннор. — И, разумеется, это письмо прошло мимо нас. О его содержании известно только Вашингтону и Франклину, потому что мистер Осгуд не осмелился бы... И так далее.       — Не тот ли это Осгуд, который занял пост секретаря казначейства в Нью-Йорке? — осведомился Хэйтем. Тон его был почти утвердительным.       — Да, — Коннор жестко улыбнулся. — Потому что за него поручительствовал мистер Нокс.       — Ясно, — Шэй вздохнул. — Даже мне ясно.       — А мне неясно, — требовательно посмотрел мистер Кенуэй на сына. — Понятно, что Вашингтону потребовалось отправить письмо так, чтобы его никто не прочел. Вероятно, он догадывается, что за ним наблюдают. Понятно, что мистер Осгуд, согласившийся выполнить деликатное поручение, мигом стал обладателем поста в Легислатуре. Довольно денежного, надо сказать, но это как раз пустяки. Меня интересуют цели Вашингтона. Фрегат, на котором прибывает Франклин, уже прошел в залив Дэлавер и прибудет через несколько часов.       — Я знаю, — Коннор расправил плечи и покачнулся на своем хромом стуле. — И поэтому я здесь. Более того, у меня есть основания предполагать, что Вашингтон тоже сегодня будет здесь. Поэтому я делал все, чтобы убедить его в том, что опасности нет.       — Нелогично, — возразил Хэйтем. — Его не могут не узнать здесь. Ты рано или поздно узнаешь и можешь исполнить угрозу за невыполнение договоренности.       — А это зависит от того, что он замыслил, — возразил Коннор. — А вдруг что-то такое, что свяжет мне руки? А если окажется, что Вашингтон не приедет, то я хочу поговорить с Франклином до того, как он поговорит с Вашингтоном. Но я... Мне будет трудно пробиться к нему. Он меня почти не знает, единственный раз говорили — в Париже. Он может не поверить мне. Или — того хуже — быть настроенным против меня. Кто знает, что ему написал Вашингтон? Поэтому я надеялся на вашу помощь. Вы же куда лучше знаете Франклина.       Шэй поглядел на любовника. Тот был задумчив, постукивал пальцами по коленке и что-то напряженно обдумывал. А потом более осмысленно посмотрел на сына:       — Устроить вам встречу — в моих силах. Если Вашингтон высказывал что-то против тебя, то в моих силах если не изменить, то поколебать это мнение. Но о чем ты хочешь с ним говорить? Мистер Франклин не был в Америке почти десять лет. И если ты обвинишь Вашингтона, он, скорее всего, не поверит тебе.       — Я не собираюсь говорить о Вашингтоне плохо, — покачал головой Коннор. — В конце концов, официальная версия — Вашингтон добровольно покинул государственные посты. Я хочу выяснить, что известно Франклину. Я хочу... Хочу рассказать ему о своих целях, чтобы заручиться поддержкой, поскольку осознаю, какой вес будет иметь его слово. Это Вашингтона можно было шантажировать, чтобы чего-то добиться. Франклин не такой. Я бы мог сомневаться, если бы только читал его письма и статьи, но, отец, Шэй, ваши слова о нем не расходятся с тем Франклином, которого видел и читал я. Он делает то, что считает нужным и правильным.       — Я сделаю все, что в моих силах, — наконец кивнул Хэйтем. — Или ты знаешь что-то еще?       — Только то, что... — Коннор потянулся в карман за часами и щелкнул крышкой, — Франклин прибудет к пристани через два часа.       — Тогда времени ждать у нас нет, — Хэйтем резко поднялся на ноги. — Тебе нужна тайная встреча?       — Желательно, — Коннор кивнул. — Я могу прийти туда, куда он скажет, незамеченным. Только не подбирайся к нему сразу, отец. Мне — и моим ребятам — сначала нужно убедиться, что сюда инкогнито не прибыл сам Вашингтон или кто-то от него. Если это так, то этот кто-то попробует добраться до Франклина первым.       — Как только я покажусь на глаза Франклину, соглядатаи с обеих сторон будут знать, что все пошло не по плану, — согласился Хэйтем.       — Но и затягивать нельзя, — вмешался Шэй. — Иначе что-то «не по плану» может пойти для нас.       — Пусть будет... час, — решил Коннор. — Франклина будет встречать целая делегация. Если за час до него никто не доберется, то можно, наверное, считать, что никто не стремится вступить с ним в контакт. Либо тоже следят, либо происходит что-то, чего даже предположить нельзя. В том числе и то, что мне уже Атаэнсик мерещится и тайные заговоры.       — Договорились, — Шэй тоже поднялся и улыбнулся. — Выше нос, сын, разберемся со всеми этими... деятелями.       С этими словами он ободряюще и крепко хлопнул Коннора по плечу. И, видимо, этим нарушил хрупкое равновесие стула. Раздался оглушительный треск, и Коннор с грохотом повалился на пол спиной. С пола немедленно раздалось грязное ругательство, а Шэй, слегка растерявшийся от произведенного эффекта, протянул сыну руку.       Тот со стоном поднялся и осмотрел ущерб. От стула остались одни дощечки, да еще и пол не выдержал удара и провалился, обнажив гнилую щепу неровных краев пролома.       Хэйтем убедился, что Коннор цел, и задумчиво оглядел топчан. И негромко уронил, обращаясь к Шэю:       — Надеюсь, здесь не всё такое... хлипкое.                            7.12 p.m.              Шэй честно выполнил свою часть задания — сначала вместе с Хэйтемом «негласно проводил» мистера Франклина в толпе почитателей до его старого дома на Стрейт-авеню. А потом, повинуясь приказу мистера Кенуэя, внимательно исследовал потенциально небезопасные подъезды к дому и ближайшие крыши. Это заняло несколько больше времени, чем обычно, а еще Шэй дважды видел юркие фигуры в плащах и капюшонах, но на соглядатаев Вашингтона это похоже не было. Более того, второй из этих «таинственных незнакомцев» сделал понятный жест рукой — мол, с моей стороны все чисто, можешь не проверять. Разумеется, Шэй проверил.       И ничего. Если Франклина и «пасли», то куда филиграннее — например, подослав кого-то в свиту почитателей.       Хэйтем молча выслушал подробный отчет и бросил:       — С моей стороны — тоже ничего. Остается действовать напрямую.       Одуревшие от бесконечной череды гостей слуги дома спасовали перед уверенным видом мистера Кенуэя, так что пройти внутрь не составило труда. Шэй машинально отметил, что это с такой же легкостью могло получиться у любого, у кого хватит силы воли и выдержки.       Мистер Франклин сидел в кресле почти по центру гостиной, как нежно любимый (или очень богатый) дедушка большого почтенного семейства. Вокруг него плотным кольцом толпились люди, некоторых из которых Шэй очень даже знал — по Конгрессу, по Легислатуре или...       Хэйтем поймал взгляд Франклина и поклонился. Шэй безотчетно сделал то же самое. Мистер Франклин взмахнул морщинистой, покрытой пигментными пятнами рукой и громко позвал:       — Мистер Кенуэй, Шэй, рад вас видеть, мои старые друзья. На нашей земле. Не уделите ли несколько минут старику?       На мистера Кенуэя немедленно уставились десятки пар глаз, но тот даже ухом не повел. И расступающуюся перед ним толпу тоже воспринимал как нечто само собой разумеющееся. Шэй проскользнул рядом.       Было понятно, что в такой обстановке вести разговоры о тайной встрече невозможно, и мистер Кормак рассчитывал только на дипломатию любовника. И тот не разочаровал.       — Рад видеть вас в добром здравии, — он протянул руку мистеру Франклину.       — Как говорил великий ученый Рене Декарт, все познается в сравнении, — рассмеялся в ответ мистер Франклин, но руку пожал. — По правде говоря, я был очень плох, когда собрался покинуть Францию. Но я так долго ждал дозволения Конгресса, что решил — хоть в гробу, но доплыву. Однако на море мне стало лучше. Наверное, это все целебный воздух. А может, и то, что камень, который меня так беспокоил, наконец-то вышел, désolé pour mon français.       — А... — начал было Шэй — и замолчал.       Мистер Франклин успел проследить за его взглядом и поднял бокал с прозрачной жидкостью повыше.       — А это, друг мой, вовсе не то, что вы подумали, — лукаво ответил он на невысказанный вопрос. — Я уже давно придерживаюсь здорового питания и не ем даже мяса. А в Париже я пристрастился к целебной воде «сан пеллегрино». Здесь, конечно, такой нет, но предложили тоже целебную — «саратога спрингс».       — И в самом деле целебная? — неожиданно заинтересовался Хэйтем.       — Откуда же мне знать, — пожал плечами мистер Франклин. — Вот и проверим. С чем пожаловали, друзья? Уж я-то знаю, вы, мистер Кенуэй, очень занятой человек, очень. Ни за что не поверю, что вы явились просто так меня навестить. Особенно, — он обвел почитателей красноречивым взглядом, — в такой день.       — От вас ничего не скрыть, — насмешливо отозвался мистер Кенуэй. — Я с удовольствием навестил бы вас в другой день, чтобы не стоять в очереди, но... Мои дела, сэр Франклин, всегда в высшей степени деликатны.       — И неотложны, — закончил за него собеседник и кряхтя подтянулся в кресле свободной рукой. — Желаете отойти в кабинет? Предупреждаю сразу, я там еще не был и знать не знаю, что с ним стало за десять лет.       — Кабинета бы хватило, если бы я прибыл в другой день, — возразил мистер Кенуэй и тут же картинно смягчился. — Но я не вправе лишать вас заслуженного отдыха.       — Не намекаете ли вы, что мне теперь только целебные воды пить? — почти сердито отозвался Франклин и с усилием поднялся на ноги. — Раз не желаете кабинет, то, может, желаете прогулку?       Хэйтем не ответил, и мистер Франклин понятливо кивнул. Он сделал пару шагов и звучно обратился к собравшимся:       — Я оставлю вас буквально на полчаса, господа. Дипломатические обязанности предписывают мне незамедлительно отлучиться.       Вот теперь Хэйтема пожирали глазами даже слуги. По залу пролетел шепоток, и Шэй услышал, как одна немолодая обеспеченная дама говорит другой — чуть помоложе и попроще одетой:       — Вы не знаете, Жози, кто этот импозантный господин?       — Меня больше интересует его спутник, — таким же громким шепотом откликнулась Жози. — Вон тот, с манерами ирландца и статью атланта.       — Я из Нью-Йорка, — вмешалась третья — явно их недавняя знакомая. — И бываю с мужем на всех заметных мероприятиях. Вынуждена разочаровать, ваши чаяния бессмысленны. Этим, вне всякого сомнения, видным мужчинам вполне хватает друг друга.       Ответом на высказывание был двойной разочарованный вздох. Шэй поспешил отвернуться. Слушать женские разговоры на приемах — тяжкое бремя.       Мистер Франклин теперь ходил медленно, хотя он и раньше был весьма неспешен. Из-за этого Шэй невольно выхватывал из толпы разговоры и ждал, когда же эта пытка закончится.       И уже за порогом Франклин, явно забавляясь, спросил:       — И куда же направится наша «прогулка»? У меня не больше трех четвертей часа, иначе будет неприлично.       Хэйтем проявил легкую обеспокоенность — он явно оценил крайне ограниченное время и возможности разбитых ног старика.       — Я надеялся, что у вас есть поблизости достаточно укромное место для приватной беседы.       — Увы, мой друг, — Франклин развел руками. — Я много лет не был в Филадельфии, а времена нынче такие, что меняется все — и притом очень быстро. Но, думаю, если мы просто пройдемся по улицам, наш разговор вряд ли кто-то услышит.       — Это не подходит, — отрицательно покачал головой мистер Кенуэй. — Здесь поблизости есть гостиница. Минут за... десять мы туда дойдем. Еще минут десять — обратно. У нас будет около двадцати минут на разговор... И надеюсь, что этого хватит.       Мистер Франклин тяжело вздохнул, но согласился:       — Мой доктор говорит мне о пользе физических упражнений. До этого я его слушался больше теоретически. Что ж, давайте не будем терять времени, ведите.       Когда все трое удалились достаточно от дома мистера Франклина, тот с живейшим любопытством спросил:       — А что здесь теперь делается? Мне хочется узнать все и сразу.       — Все сразу не получится, — скупо улыбнулся ему Хэйтем. — Лучше постепенно, это даст более широкую картину. Уж лучше вы расскажите, что происходило во Франции после того, как был подписан мирный договор?       — Чего только не было, — Франклин усмехнулся. — Но все это вряд ли вас интересует. Признаться, мне было неловко там оставаться после подписания договора. У мсье де Верженна полно хлопот, а казна день за днем худеет.       — Худеет? — Хэйтем даже вздернул бровь. — По моим данным, она давно протерлась до дыр.       — Ох, — совсем по-старчески вздохнул мистер Франклин. — А ведь я имел беседу с Его Величеством Людовиком. Применил все свое ораторское мастерство и всю возможную деликатность... Пытался на нашем с вами печальном примере показать, что бывает, когда законы становятся «невыносимыми». На правах ученого пытался объяснять... Да что там! Я даже имел дерзость заметить, что теперь, когда Америка станет недоступной для притязаний Британии, англичане вполне могут захотеть отыграться на вероломных соседях... Все впустую! Мы с Его Величеством говорили на разных языках. Но печально не это. Печально то, что сам Его Величество давно не говорит на одном языке с народом. Возможно, вы не знаете, но на чистом французском во Франции говорят не больше трети жителей*. Догадываетесь, к каким сословиям они принадлежат? А в провинциях даже языки другие: бретонский, бакский, фламандский, корсиканский... Что толку от газет, когда в них напечатана неправда на непонятном языке?       — Все настолько плохо? — Шэй все-таки не удержался, влез. — Черт с ним, с Людовиком, но должны же быть люди, которые... — он запнулся.       — Которые понимают, что деньги — не самоцель, — легко поймал его мысль мистер Кенуэй. — Деньги — это всего лишь средство, которое позволяет иметь доступные блага и добиваться целей. Когда нечего покупать — и деньги не нужны, не так ли?       — Вы правы, мистер Кенуэй, — Франклин кивнул и посмотрел на него снизу вверх. — Вы сто раз правы. И, конечно, Шэй, такие люди есть. Признаться, меня больше заботили интересы Америки — и как официального представителя, и как истинного американца. Но я отметил нескольких французов, которых можно назвать французскими патриотами, Сынами Свободы. Это мистер Лафайет — он очень смел, но его речи пришлись не по вкусу королю. Это мсье Мирабо... В высшей степени интересный человек! Он таков, что мне хотелось бросить все и вести с ним беседы круглыми сутками! Сильная личность, цельный характер, оригинальные воззрения... Увы, он имеет слишком сильную слабость, прошу прощения за невольный каламбур, к прекрасному полу, что позволяет его недоброжелателям... Гм... Французы говорят, «ловить на горячем». Но это не помешало мсье Мирабо опубликовать в высшей степени провокационный труд о махинациях в государственном аппарате, за что он немедленно попал в опалу. Правда, при этом его связи столь хороши, что Его Величество был вынужден скрепя сердце просить его об устроении займа у Пруссии. И мсье Мирабо, конечно, этим занялся. Правда, и тут его подстерегала незадача. В процессе... дипломатических переговоров... он познакомился с прелестнейшей дамой, мадам де Нера. И это уже обещает, что даже блестящий успех его будет подпорчен скандалом.       — Однако, — пробормотал Шэй, потому что прекрасно знал, кто такой Мирабо. И связям его ни капельки не удивлялся.       Но тут мистеру Франклину удалось его удивить:       — И еще, пожалуй, мсье де ла Серр. Своеобразный человек... Чем-то похож на вас, мистер Кенуэй, но только частично. Он монархист, человек крайне сдержанных взглядов. Но при этом он умеет смотреть широко, видеть то, что другим недоступно. Он настолько же сдержан, настолько заметен опытному взгляду. Не удивлюсь, если окажется, что в его руках серьезные силы. Знаете, мистер Кенуэй, чем отличается истинный аристократ от разбогатевшего разбойника? Тем, что аристократу не нужно демонстрировать свой кошелек. А у мсье де ла Серра вместо кошелька — дипломатический опыт. И его тоже вовсе не обязательно демонстрировать, чтобы применять.       — Любопытная характеристика, — усмехнулся Хэйтем. — Я немного знаком с мистером де ла Серром и склонен согласиться с вашими наблюдениями. Но — опять же, по тем скромным данным, что есть у меня — всей дипломатии мира может не хватить, чтобы показать Его Величеству Людовику, что враг себе — он сам. И, возможно, немного Ее Величество. Никакие ресурсы не бесконечны — ни финансовые, ни человеческие, ни исконно-традиционные.       Франклин снова кивнул:       — Его Величество в разговоре об Англии упомянул, что король Георг, вполне вероятно, безумен. И я тоже слышал об этом, когда был в Лондоне... Но безумие бывает разного сорта. Разве не безумие — слышать только то, что хочется слышать?       — Для многих это единственная возможность не спятить, — добродушно заметил Шэй.       — Король может иметь любую роскошь, — отрезал старик. — А такой роскоши — не имеет.       Неторопливым шагом за неторопливым разговором все трое достигли Моррис Хотел, и Шэй огляделся. Надеялся, что Коннор догадался проследить за ними, иначе все это зря. Вокруг, впрочем, не было ничего подозрительного. На улицах царило обычное для предвечернего времени оживление, и вряд ли кто-то из всех: мужчин, торопящихся по делам или пьющих в подворотнях; женщин, продающих разные безделицы или покупающих их; детей, с гиканьем носившихся по мостовой, — мог даже предположить, что согбенный старик в окружении двоих не юных мужчин — тот самый, почти легендарный Бенджамин Франклин. Стереотипы обманчивы.       В гостинице, впрочем, все было иначе. Уже знакомая Шэю молодая женщина — миссис Моррис — радушно поприветствовала щедрых постояльцев белозубой улыбкой и затараторила:       — Вам ваш обычный номер, господа? Ой... — она вгляделась в лицо старика — и немедленно вышла из-за конторки. — Вы же... То есть... Извините, сэр, но я, кажется, видела ваш портрет...       Мистер Франклин немедленно распрямился и сверкнул выцветшими глазами:       — Прелестное дитя, — глубоким голосом обратился он к девушке, — я еще слишком жив, чтобы вызывать такой пиетет.       — Проходите, пожалуйста, — лицо хозяйки гостиницы стало растерянным. — Ой, я даже не знаю, что вам предложить... Позволите, я позову мужа?       — Зачем же ваш муж? — мистер Франклин поглядел укоризненно. — Вы и сами отлично справляетесь с делами, раз он доверяет вам. Да и мы, — он огляделся на провожатых, — совсем ненадолго. Но, — тут он знакомо лукаво улыбнулся. — Если вдруг у меня возникнет нужда, я буду знать, какой отель лучше всех в Филадельфии принимает гостей. Скажем... для друга.       — Конечно, — миссис Моррис поклонилась и протянула Хэйтему ключ. — Возьмите, пожалуйста. Нет-нет, никаких денег я не возьму. Тем более если вы ненадолго. Просто... Пусть это будет не услуга, а... расположение. Мы — я и мой муж — всегда поддерживали независимость от Британии, и... Ой, что я говорю, вам, это, конечно, неинтересно... Простите.       Шэй помогал мистеру Франклину подниматься по лестнице, а Хэйтем вполголоса заметил:       — Миссис Моррис говорит правду. Сейчас многие говорят, что поддерживали Конгресс и Штаты — так выгоднее. Но мы с Шэем были здесь еще в те годы, когда победа в войне была призрачна. И отель открылся в то же время — когда не было ни гарантий, ни даже денег, одни колониальные билеты.       Мистер Франклин с одышкой поднялся на второй этаж и крайне довольным тоном произнес:       — А теперь у нас есть доллар. Мне сразу доложили, что шестого июля Конгресс провозгласил денежной единицей доллар. Большой шаг вперед, я считаю. Теперь главное — не наделать таких же ошибок, как Людовик Шестнадцатый... да и Пятнадцатый тоже.       От Шэя не укрылось: мистер Франклин так доволен вовсе не официальной валютой. Ему куда больше импонирует восхищение молоденькой хорошенькой девушки. И мистер Франклин немедленно эти размышления подтвердил:       — Приятно видеть молодых сторонников независимости. Да и отель, кажется, неплох.       — С отель д’Йорк не сравнить, — поддел его мистер Кенуэй, тоже уловив направление мыслей старика.       — Это пока, — покровительственно отозвался мистер Франклин. — Сюда надо вложить всего лишь немножко денег и много искреннего желания работать. Денег я вложу, надо же помочь хорошим людям, а остального эта прелестная мисс добьется сама. Со своим мужем, естественно. Я уже в том возрасте, что наличие мужа не смущает, мне только посмотреть.       Шэй вспомнил, с каким лицом Хэйтем рассказывал про то, как мистер Франклин много лет назад вещал ему про то, каких женщин следует выбирать, и с трудом удержался от фырканья.       Впрочем, это быстро отошло на второй план. Стоило Хэйтему провернуть в замке ключ и толкнуть дверь, как изнутри комнаты донесся голос:       — Я здесь, не нападай, отец.       Пришлось дождаться, пока вся процессия втянется в комнату. Шэй замыкал шествие, ему не терпелось много чего сказать Коннору, но тот успел первым:       — Прошу прощения, мистер Франклин, — и повернулся к отцу. — Я видел, как вы заходили, и догадался, что возьмете ваши обычные комнаты. И мне хватило времени, чтобы забраться сюда менее удобным путем.       Мистер Франклин с интересом оглядел Коннора и добродушно усмехнулся:       — Куда уж мне на моих ногах поспеть за вами. А я-то уж думал, где молодой Кенуэй? Я запомнил вас еще в Париже, вы очень похожи на вашего отца. На обоих... отцов. Позволите присесть, господа? Признаться, мне нелегко подолгу стоять.       Коннор немедленно спохватился и с излишней спешкой подвинул единственное кресло, замяв ковер:       — Садитесь, пожалуйста, мистер Франклин. Я не знаю, что вам сказали мой отец и мистер Кормак, но это я искал встречи с вами.       Мистер Франклин с благодарностью тяжело опустился в кресло и проговорил, снисходительно глядя на Коннора:       — Я уже догадался. То есть изначально об этом догадаться, конечно, было нельзя, но как только я услышал ваш голос... — и вдруг повернулся к Шэю. — Кстати, вы заказали кресло по моим чертежам? Надеюсь, оно удобнее этого.       — Да, — мистер Кормак присел на кровать напротив и улыбнулся. — И оно замечательное. Я сижу в нем часами. Наблюдаю за тем, как рисует мистер Кенуэй.       — А еще курит трубку и гладит кота, — со вздохом закончил за него Хэйтем и сел рядом с Шэем. — Сын, у нас мало времени.       Коннор огляделся и плюхнулся на подоконник. И заговорил:       — Прошу простить, что вот так — тайно и... нелепо. Но у меня есть вопрос, ответ на который жизненно важен для меня. Я знаю, что вы, мистер Франклин, состоите в секретной переписке с мистером Вашингтоном. И мне очень нужно знать, о чем эта переписка. Я знаю, вы человек честный. Если не захотите отвечать, я пойму и не стану настаивать, но прошу... Не вводите меня в заблуждение.       Мистер Франклин довольно долго молчал и при этом внимательно разглядывал Коннора, словно диковинный препарат. Хэйтем молчал, и Шэй не сказал ни слова. Наконец мистер Франклин разлепил запавшие губы и произнес:       — Я вижу, что и вы — человек хоть и молодой, но честный. И все, что я скажу, будет правдой. Той правдой, которую вижу я, но не истиной в последней инстанции. Моя переписка, мистер Коннор, с Джорджем — не тайная. По крайней мере, я ее таковой не считал. От Джорджа я получал множество писем официального характера и одно — личное. Но его доставила дипломатическая почта, а она — тайная лишь отчасти. Она только в том смысле тайная, что те, кто занимаются доставкой, знают, что в ней может быть что-то, что не должно достигнуть умов большинства. Но о письме знало не меньше десятка людей, так что строго секретной ее не назвать.       Коннор недоверчиво повел подбородком, и мистер Франклин прервался:       — Вам известно больше?       Хэйтем сыну никак не помог, и Коннору пришлось выворачиваться самому:       — То письмо — наверное, то, о котором вы говорите — в Америке миновало даже дипломатические каналы связи. Я немало знаю об этом, и как раз способ доставки письма... вызвал у меня опасения. Если мистеру Вашингтону нечего скрывать, то зачем же?.. А когда двое таких фигур договариваются о чем-то на руинах страны, где прошла война, это не может... не беспокоить.       Мистер Франклин опять надолго задумался, нимало не беспокоясь о том, как скоро утекают отпущенные им самим минуты. И снова покачал головой:       — Мне много известно о вашей роли в войне. Поначалу Джордж крайне одобрительно отзывался о вас. Писал о человеке, двойственном из-за происхождения, которому глубоко небезразлична наша страна. Потом характер писем изменился. О вас там больше не было ни слова, но я готов согласиться с тем, что человек, столько отдавшей войне, не мог от нее отказаться. Что уж думал Джордж, сказать не берусь...       — Я расскажу, если вы захотите, — перебил Коннор. — Но сейчас мне важнее получить ответ на вопрос.       — Хорошо, — мистер Франклин собрался, и Шэй теперь видел не добродушного старика, а опытного политического деятеля. Зубов у мистера Франклина осталось немного, но железной хватки он не утратил. — Если вы желаете знать, что было в единственном личном письме, то я вас разочарую. Ничего особенного. Настолько, что я мог бы дать вам его прочесть, если бы оно было у меня с собой. Но возможно, вы знаете что-то такое, что перевернуло бы все эти слова с ног на голову. Однако прежде чем сказать вам хоть что-то, вопрос задам я. С какой целью вы интересуетесь? Нет, я понимаю, что вас беспокоит будущее Америки, но... Оно беспокоит всех. И у всех разные представления о том, какой должна быть Америка.       Шэй видел, как Хэйтем глядит на сына. И в этом взгляде смешалось всё: грусть и насмешка, хищный интерес и сочувствие, неуверенность и гордость. Но мистер Кенуэй и на этот раз не проронил ни слова.       А Коннор, запинаясь, заговорил:       — Я хочу знать... Хочу понимать, чего добивается мистер Вашингтон. Для вас, наверное, не секрет, что его решение отойти от дел для многих было неожиданным. Кто-то счел это высшей степенью самоотречения, кто-то — предательством.       — А истина, как всегда, лежит где-то посередине, — усмехнулся Франклин, на миг возвращая себе вид улыбчивого старика. — Дальше, молодой человек.       Коннор вскинул подбородок и четко произнес:       — Я действительно прошел эту войну. Другие рисковали чаще. Я — реже, но большим. И я точно знаю, что ни самоотречением, ни предательством нельзя объяснить то, что мистер Вашингтон делает сейчас. И... И вы должны понимать, что мистер Вашингтон — за все свои несомненные заслуги — имеет в обществе такой вес, что многие закроют глаза на любую неприглядность его поступков.       Повисло молчание, мистер Франклин глядел остро, пытливо, и Шэй не выдержал.       — Наш сын хочет сказать, что на войне всегда понятно, кто враг, — произнес он со вздохом.       И осекся. Хэйтем глянул не менее остро, однако и он теперь не счел необходимым молчать:       — Когда-то я говорил Коннору, что после войны неминуемо наступит момент, когда люди не будут знать, как будет лучше. Никто не будет этого знать. Но нельзя допустить, чтобы решения принимались из-за популярности того, кто вносит предложения. Согласитесь, мистер Франклин, нет идеальных людей. Точнее, — он усмехнулся, — их одиннадцать, и все они давно уже на небесах. И даже среди них нашелся двенадцатый, который предал. Я ни в коем случае не обвиняю мистера Вашингтона ни в чем. Но он, например, в последнее время жестоко эксплуатирует рабов. Это, несомненно, плохо. Но, с другой стороны, его цель — создать скороспелые злаки и плоды — справедлива и почетна. Где правда, мистер Франклин? Где истина?..       Мистер Франклин криво улыбнулся:       — Правда всегда многолика. А истину в лучшем случае определят наши потомки через пару столетий. Я понимаю, о чем вы все говорите, все-таки вы — одна семья. Но в письме Джордж писал только о том, что в стране нарастает напряжение и что он просит меня заехать к нему в Маунт-Вернон. Признаться, меня его просьба несколько удивила. Не хочу делать на этом акцент, но мне все-таки семьдесят девять лет, господа, и путешествие в отдаленную резиденцию... не будет для меня таким уж простым. И Джордж это понимал, когда писал.       — Я скажу, — угрюмо бросил Коннор.       Шэй нахмурился, а Хэйтем недовольно вскинул бровь. А Коннор продолжил, ни на кого не глядя:       — Вы сказали правду, мистер Франклин, когда говорили, что я, как и мистер Лафайет, «герой двух миров». Только он — француз и американец, а я — американец и индеец. Ирокез, если так будет понятнее. И меня в свое время поразила жестокость мистера Вашингтона. Он воевал с Британией не на равных. У англичан было оружие, снабжение и множество обученных людей. Но когда индейские племена выступили против него, он воевал с нашими племенами... тоже не на равных. Его люди просто пришли и спалили наши деревни дотла. С женщинами, детьми и стариками. Я не знаю, что хуже, не мне судить. Но я знаю, что... — Коннор прямо взглянул на отца и продолжил четко и жестко, — индейцев в Конгрессе нет. И если белые будут выбирать своего лидера, то чем эти белые будут отличаться от англичан, которые считали, что им что-то принадлежит только потому, что они пришли с оружием?       Шэй опустил голову. Слышать это отчего-то было больно, хотя индейцы волновали Шэя очень опосредованно. И это... Это как будто заставляло стыдиться. Сам Шэй — мистер Кормак, уроженец Нью-Йорка, американец — не мог себя заставить почувствовать всю ту боль, что испытывал сын. Хотя не только знал про индейцев, не только слышал рассказы про них. Сам, лично, воевал с ними и за них. Сам убивал. Сам закрыл глаза великому воину Онээгаетси. И все-таки... Все-таки до конца не понимал.       Мистер Франклин все еще молчал, но теперь молчание не перебивал никто. И наконец старик вздохнул:       — Вы... на многое мне открыли глаза, мистер Коннор. В первую очередь, на то, что можно считать, что знаешь все — и не знать при этом ничего. Я открываю эту истину уже почти восемь десятков лет — и каждый раз с горечью. Еще три-четыре часа назад я думал, что отправлюсь в Маунт-Вернон сразу по прибытию. Я ведь не знаю, зачем меня звали... Но теперь я думаю, что прежде мне следует побывать в Конгрессе и... И не только в Конгрессе. Я не знаю, о чем со мной собирается говорить Джордж. Но вряд ли этот разговор будет легче, чем сейчас. Я выясню все, что могу выяснить — и только после этого поеду. И будьте уверены, мистер Коннор, я не забуду наш с вами разговор. Хотя, — он вдруг слегка улыбнулся, — отправляться в Конгресс мне не слишком хочется. Но, может, так даже лучше. Сразу.       — Почему же не хочется? — ляпнул Коннор, что-то напряженно обдумывая.       — Признаться, я слегка задолжал... — Франклин сделал печальное лицо. — Что-то около сотни тысяч фунтов. И мне нечем отдавать, так что я надеюсь на всепрощение Бога и Конгресса*.       — И на что же пошли такие деньги? — невежливо изумился Коннор. Даже в себя пришел.       — О, — Франклин немедленно оживился. — Это был один из моих прекраснейших проектов. Воздушный шар, не слыхали? Нет? Какая жалость! Скоро такие шары будут повсюду! С их помощью можно будет делать... О-го-го! Человек всегда мечтал летать по воздуху. И теперь как никогда близок к этой мечте. Она уже воплотилась! Еще полтора года назад я разработал первый воздушный шар. Это такая... э-э-э... машина, которая поднимает огромных размеров корзину в воздух. При первом запуске с Марсового поля в Париже мы не рискнули отправлять в корзине людей. Шар поднялся и затерялся... где-то. Не нашли. Но я понял, в чем мои ошибки, и год назад представил усовершенствованный, управляемый вариант. И шар не только поднялся, но и опустился, и оба его пилота остались живы! Это... Это...       Шэй подавил желание ляпнуть что-то о том, что один из ассасинов, Эцио Аудиторе, уже летал на какой-то подобной штуке — и изобретателем был Леонардо да Винчи. Но быстро утешился. Видно, так себе был изобретатель, если пришлось изобретать заново. А может, в трактатах Братства все было слишком преувеличенно-прекрасно. Кто знает? Истины и спустя два века трудно достичь.       — Вы — гений нашего времени, — вдруг сказал Коннор. — Прошу вас, не ошибитесь.