Дело всей жизни

      Небо было серым, а воздух был столь влажен, что, казалось, оседал на коже, волосах, одеждах... Однако несмотря на это, на небольшой площади и близлежащих улицах собралось порядочно народу. Мужчины были одеты в хорошие костюмы, дамы щеголяли дорогими платьями и шляпками, прикрывались зонтиками, хотя в чистом виде дождя не было.       В общем, толпа была очень даже приличная и культурная. Многие из собравшихся были знакомы между собой, здоровались, раскланивались, целовали дамам надушенные перчатки... Однако Шэй даже в мыслях не позволял себе посмеиваться над всеми этими господами, так нелепо собравшимися на одной из городских площадей и улиц.       После войны люди как никогда тянулись к чему-то красивому, прекрасному, и нельзя было недооценивать этот порыв. Мистер Кормак видел в этом едином порыве самое главное — то, что жители Америки начинают приходить в себя после затяжной войны.       Мистер Кенуэй вежливо приветствовал знакомых, Шэй, сопровождавший его на полшага позади, с кем-то сдержанно раскланивался, хотя и не очень вникал, с кем. Большинство этих людей он видел — на приемах, в коридорах здания Легислатуры или в Конгрессе. Или еще раньше — в ставке континентальной армии и других малопрезентабельных местах.       Но Шэй куда больше глазел на Хэйтема. Движения мистера Кенуэя были скупыми, а лицо — почти бесстрастным, но Шэй видел, как поблескивали глаза любовника. Этот день принадлежал ему, Хэйтему, и Шэй изо всех сил старался, чтобы возлюбленный получил сполна за все свои ожидания.       В Нью-Йорке заново открывался театр на Джон-стрит, некогда известный как «театр труппы Халлема». Старший Халлем войны не пережил, почил — не в бою, разумеется, поскольку был человеком, абсолютно к войне не приспособленным, и даже не от старости. Ему было не так уж много лет, но после принятия закона о запрете театра он как-то очень быстро угас. Возможно, потому, что потерял цель в жизни. Возможно, потому, что считал свое детище безвозвратно утерянным.       Его дело взял в свои руки Халлем-младший, брат, который был, возможно, не настолько талантлив и не имел такой хватки, но зато его любили и уважали. Мистер Кенуэй вложил немало средств в то, чтобы обветшавшее за годы британской оккупации здание радовало глаз, а среди актеров подобрались лучшие из лучших в Америке.*       И добился своего. Конечно, до совершенства театру на Джон-стрит было далеко, но здание отдаленно начало напоминать храм искусства: буро-красные стены приобрели нежный желтовато-кремовый оттенок, новые окна и двери из благородных древесных пород придавали театру вид строгий, но изящный. Об уровне представлений Шэй пока ничего не мог сказать — это Хэйтема приглашали на генеральную репетицию, а мистер Кормак предпочел провести это время в таверне. Вслух он утверждал, что хочет увидеть представление отточенным, во время премьеры, но про себя думал о том, что смотреть второй раз одно и то же — можно со скуки помереть.       Двери пока были закрыты. Внутри, наверное, велись последние приготовления, но Шэй все чаще поглядывал на здание театра. Хотелось уже пройти внутрь и устроить задницу в удобном кресле. Удобные кресла обещал Хэйтем.       Мистер Кормак почти не реагировал на знакомые лица, однако когда в очередной раз мазнул взглядом по празднично разодетой толпе, вдруг увидел что-то... что-то чертовски знакомое. Что-то, чего здесь быть не должно. Шэй напрягся, сощурился... И увидел. В мешанине костюмов, платьев, шляпок и зонтиков он отчетливо узрел знакомую косичку с бусинами.       Хэйтем, казалось, ничего не замечал, но стоило его слегка ткнуть под локоть, как повернулся... И слегка улыбнулся:       — Неужели...       Он не успел закончить. Анэдэхи, благопристойно придерживающая мужа под локоть, поймала взгляд и радостно взмахнула рукой. И что-то зашептала Коннору на ухо.       Супружеская пара медленно, чтобы не потревожить собравшихся, двинулась через толпу к Хэйтему с Шэем.       Оказавшись совсем рядом, Коннор немного смущенно улыбнулся и поклонился:       — Привет, Шэй. Рад видеть, отец. Энни уже сдала тебя с потрохами, так что я знаю, что это твоих рук дело. Хотя я и сам бы мог догадаться.       — Здравствуйте, — звонко поприветствовала Анэдэхи. — Это и есть театр? А что ставят?       Мистер Кенуэй даже не смог подавить улыбки — настолько искренне и заинтересованно прозвучал голос молодой миссис Кенуэй.       — Шекспир. Пьеса называется «Много шума из ничего».       Коннор несколько растерялся и ляпнул:       — А я не читал. Ты вроде бы не давал мне такого, отец...       — А сам? — хмыкнул Хэйтем, но смилостивился. — Конечно, не давал. Пьеса забавная и заставляет задуматься, но любой, кому еще не исполнилось двадцати, увидит в ней только сомнительные любовные приключения мужчин и женщин сомнительной морали.       — ... что определенно должно быть лучше, чем поучительный трагический сюжет, — вклинился Шэй.       — Не обращайте внимания, мисс Анэдэхи, — почти без паузы закончил мистер Кенуэй. — Поскольку определяющим является все-таки не возрастной ценз.       Мистер Кормак покосился на любовника, но промолчал. Издевка была завуалированной, но уж Шэй-то знал мистера Кенуэя отлично, и буквально слышал недосказанные слова о том, что «некоторые и в пятьдесят, как в двадцать». И будь это сказано наедине, Шэй бы за словом в карман не полез. Однако...       Однако часы на башне кальвинистской церкви на Нассау-стрит отбили три четверти седьмого, и нарядная толпа начала подтягиваться к дверям. Шэй даже не подумал по этому поводу пошевелиться — прекрасно знал, что мистера Кенуэя, попечителя из Легислатуры и почетного зрителя, пропустят даже в костюме Адама посреди представления. А вот Коннор проявил чуть больше беспокойства:       — Отец...       — Имею честь пригласить вас с супругой в ложу, — немедленно разрешил все сомнения Хэйтем. — Полагаю, наши внуки сейчас под опекой мисс Энни?       — Марты, — поправила его Анэдэхи. — Мы с Радунхагейду... в прямом смысле с корабля — на бал. Энни помогла мне сделать прическу. Спасибо за приглашение, мне очень интересно. Раньше я только «представления духов» видела.       Шэй, как всегда, ощущал легкую тоску, но в очередной раз посмотрел на любовника — и утешился. Хэйтем всегда хотел покровительствовать искусству, но мечта воплотилась в жизнь только сейчас. Зато теперь мистера Кенуэя боготворила вся театральная труппа «Олд Американ компани», справедливо полагавшая, что если бы не щедрый меценат, то актерам в Соединенных Штатах еще долго приходилось бы творить ради исключительной любви к искусству, а зарабатывать куда менее привлекательным трудом.       Двери распахнулись, гостей приветствовал сам управляющий — мистер Халлем — и его правая рука, мистер Генри. Мистер Халлем Шэю нравился. Приятный мужик, хоть и излишне смазливый, только какой-то... печальный. А вот мистер Генри больше напоминал хитрого хорька. Шэй понимал, что такой человек может быть очень даже полезен, но за ним глаз да глаз нужен... Впрочем, Хэйтем с самого начала взялся за деятельность железной рукой, и хотя актерская труппа была довольно сложным для управления коллективом (не шлюха, так истеричка, и от пола это не зависело), весьма успешно справлялся с этим.       Конечно, с «Ковент-Гарден» театр на Джон-стрит соперничать не мог даже в самых смелых мечтах, однако выглядел вполне пристойно — и изнутри тоже. Шэй, оглядываясь, признал, что к обустройству и декорированию приложил руку талантливый мастер. Появились деревянные панели, маскирующие потрепанные стены, на полах — ковровые дорожки. Галерея, ведущая к главному залу, была украшена копиями известных картин. Повсюду стояли мягкие кресла, висели гардины, прикрывающие архитектурное несовершенство... А еще в холле Шэй видел небольшие кабинки, прикрытые шелковыми занавесями. Шэй ненадолго приотстал, заглянул в одну такую — и понял, для чего это. Внутри кабинок были зеркала и свечи, и любая дама или даже джентльмен, прибывший в холодное время года или в дурную погоду, могли привести платье или внешность в порядок. Шэй хмыкнул. Затащить бы Хэйтема сюда... А костюм и после дома можно будет поправить, невелика беда. Надо будет поделиться идеей — только не тогда, когда рядом сын и его жена.       Где-то в отдалении чисто и звонко прозвенел колокольчик, и мистер Кенуэй, медленно проходящий сквозь толпу, встрепенулся и зашагал энергичнее. Шэю пришлось даже орлиным зрением воспользоваться, чтобы не потерять их в толпе, поскольку большинство собравшихся тоже заторопились в зал. Расчет был более чем понятен: билеты в партер продавались не по рядам и местам, а в зоны, названные литерами. Количество билетов строго соответствовало количеству кресел, но устроиться даже в одной зоне можно было очень по-разному.       Хэйтем спешил не из-за этого, ему не было нужды беспокоиться за места, он просто не любил опаздывать и приходить в последний момент.       К тому времени, как прозвенел второй звонок, все четверо успели устроиться в ложе. Шэй удовлетворенно поерзал — не обманули. Заднице было мягко, спине — тоже. Если бы еще можно было голову на подголовник откинуть, как дома... Но тогда был бы велик риск заснуть, а этого мистер Кормак не желал. Только не сегодня.       Анэдэхи, которой мужчины единодушно уступили самое близкое к сцене место, заинтересованно оглядывалась. А запрокинув голову, вполголоса поинтересовалась:       — А там, наверху? Это и есть балконы?       — Это громко сказано, — сдержанно отозвался Хэйтем. — В театрах Старого Света балконы надстроены в несколько ярусов, а между ними и партером еще бельэтаж... Увы, в этом здании такого нельзя устроить. Может быть, позже я займусь тем, чтобы театр переехал в более подходящее здание, но это дело небыстрое. Нужно дождаться, пока проект будет приносить стабильный доход...       Тут он запнулся и вряд ли осознанно стрельнул взглядом на балкон напротив. Как раз туда билеты продавались без ограничения количества мест, поскольку зрителям предполагалось стоять. И вот в этом как раз крылась неприятная для мистера Кенуэя необходимость. Шэй сочувственно вздохнул.       Хэйтем вложил в дело немало средств: на ремонт, мебель, декорации, костюмы... Даже жалование труппе он оплачивал лично. И был крайне заинтересован в том, чтобы предприятие не только не было убыточным, но и окупалось — хотя бы немного. Но не было секретом также то, что после войны экономика молодых Соединенных Штатов хромала на обе ноги, а значит, даже жители Нью-Йорка, немалую долю которых составляли именитые и обеспеченные американцы, были ограничены в средствах на развлечения. И мистер Кенуэй, прекрасно понимающий человеческую природу, не мог не осознавать, что как только острая тяга к чему-то чистому и красивому притупится, в театре на Джон-стрит уже не будет всех этих разодетых в пух и прах людей. Кто-то, конечно, и ради искусства сюда будет ходить, спору нет, но для многих это окажется недостаточным стимулом.       А потому Хэйтему заранее пришлось смириться с тем, что не искусством единым. Ресторация в правом крыле театра привлечет зрителей, но зато те непременно будут тащить в зал еду. Кроме либретто служители торговали всякой мелкой всячиной. Но главное, конечно, балконы.       В этом не было никакого секрета. И в Старом Свете практика была повсеместной. На балконах, где не было кресел, где на время представления гасили свечи, чтобы не создавать иллюминацию на весь зал, так легко было встретиться с чужой женой или, напротив, с абсолютно посторонним мужчиной, который запомнит только запах духов и шуршание юбок, но никак не лицо... За это многие были готовы доплачивать отдельно — и совершенно не те деньги, которые поступали с продажи либретто.       Хэйтему это, конечно, не нравилось. Но он слишком хорошо знал людей, чтобы тешить себя иллюзиями. И уж точно не собирался высказывать все это раскрасневшейся от волнения и любопытства миссис Кенуэй.       — Вы сможете увидеть все это в Париже, — перевел разговор мистер Кенуэй, обращаясь к невестке. — Свечи, бархат, позолота, — все то, что мы сможем себе позволить еще нескоро.       — Ничего, — Анэдэхи немного смущенно улыбнулась. — Мне будет очень полезно побывать здесь, и, может, даже не раз. Чтобы привыкать постепенно, а не сразу — свечи, бархат и позолота.       — Ты уже начала привыкать, — ласково улыбнулся жене Коннор и повернулся к отцу. — Помните Эллен, портниху?.. Нам понадобились новые гардины в гостиную, и Эллен пошила нам такие... тяжелые, бархатные.       — А зачем же вам понадобились новые? — с интересом уточнил Шэй, полагая, что за этим кроется что-то прекрасное.       Анэдэхи немедленно нахмурилась, а Коннор с той же улыбкой сообщил:       — Потому что Жужу и Лулу сочли, что предыдущие непременно нужно украсить бахромой. И разодрали весь низ на ленточки.       Анэдэхи долго крепилась, а потом не выдержала и рассмеялась:       — Гардины все равно были неудачные. А когда повесили бархатные, Йонихьо одну сорвала. И запуталась под ней... — она засмеялась громче. — И мы ее поймали на месте преступления.       В это время прозвенел третий звонок, на балконах начали гаснуть свечи, смех затих, и разговоры тоже. А едва перед закрытым занавесом появился служитель, объявивший название и автора пьесы, Шэй склонился к уху любовника:       — Тебе интересно смотреть это второй раз через два дня после первого?       Мистер Кенуэй качнул головой:       — Шэй... Два дня назад я смотрел это как придирчивый критик. Сегодня я смогу просто отвлечься и следить за сюжетом. А тебе неинтересно и в первый?       — Да нет, почему, любопытно... — Шэй немного смешался и отступил.       Да и из-за раскрывшегося занавеса на сцену выступили актеры — импозантный мужчина с двумя прехорошенькими девушками и какой-то оборванец с берете с длинным пером.       Действие начиналось, и Шэй изо всех сил постарался сосредоточиться. Хэйтем наверняка захочет обсудить постановку. Нужно быть к этому готовым.                            — Напитки поданы, господа, — с этими словами в столовую заглянула Дороти и сделала книксен. — Принести что-нибудь еще?       Шэй вопросительно взглянул на сына, тот — на жену, а Анэдэхи отрицательно замотала головой.       — Ничего не нужно, — ответил за всех мистер Кенуэй. — Идемте?       Было уже очень поздно. Сначала представление, да и ужин затянулся. Хэйтем пригласил всех из столовой в гостиную, куда приказал подать вина, как в лучших домах. Шэй подавил смешливую улыбку — обычно Хэйтем все-таки не настолько соблюдал ритуалы гостеприимства в кругу семьи или друзей. Это на него театр дурно влияет. А была бы бильярдная или курительная — небось, туда бы позвал.       Супругу Коннор сразу усадил на диван и подал ей бокал. Анэдэхи с наслаждением втянула тонкий аромат:       — Вино! Наконец-то я дорвалась до вина!       — А что, Радунхагейду, как настоящий тиран, запрещает вам пить вино? — пошутил Хэйтем, усаживаясь в кресло почти напротив.       — Нет, — Анэдэхи рассмеялась. — Просто я все это время кормила Аннабель молоком, и мне нельзя было пить. Она и так на моего пьяного мужа похожа.       Пока Шэй и Коннор устраивались, мистер Кенуэй вполне доброжелательно поинтересовался:       — Теперь уже можно вести беседу на английском?       — Да, пожалуйста, — кивнула Анэдэхи. — Когда я пью вино, английский — это верх моего красноречия. И спасибо вам за науку. У вас прононс не хуже, чем у Жильбера, и мне кажется, что я никогда этим не овладею.       — Овладеешь, — фыркнул Шэй. — Мне тоже казалось, что я никогда так не заговорю, но пожил в Париже — и выучился и болтать, и гнусавить.       — Видишь, — наставительно заметил Коннор. — Даже Шэй!..       Шэй скосил взгляд на любовника. Тот удобно устроился в кресле, рассматривал бокал на свет и выглядел до неприличия довольным. Еще бы, за ужином разговор велся только о театре и искусстве в целом, да еще и на французском языке. Ради Анэдэхи говорить приходилось медленно и словами попроще, и Шэй с обсуждением постановки справился просто блестяще. Медленно — значит, говорить пришлось меньше. А «словами попроще» означало, что можно не вдаваться в философские дебри, а сказать то, что думается насчет того свального греха, что творился две сотни лет назад на Сицилии.       Хэйтем, очевидно, счел художественную программу завершенной, поскольку в гостиной разговор уже велся совершенно другой — про детей, про Дэвенпорт и Париж, про Лежащего Поперек и Честера, про пополнение в семье Годфри... Пока в столовую не заглянула мисс Марта.       Шэй сразу заметил, что у горничной вид какой-то... таинственный.       — Прошу меня извинить, что прерываю, — она слегка поклонилась и обратилась к Анэдэхи. — Все трое уже спят, а я — как обещала.       Анэдэхи мигом кивнула, как заправский шпион. Марта скрылась за дверью, а Анэдэхи немедленно поднялась:       — Спасибо за ужин и беседу, мистер Кенуэй, мистер Кормак. Оставлю вас с Радунхагейду. Увидимся завтра за завтраком... или за обедом.       Она так стремительно попрощалась и сбежала, что Шэй даже не успел задать ей вопроса, который так и крутился на языке. И задумчиво ляпнул в никуда, когда шаги уже отзвучали за дверью:       — Интересно, что ей пообещала Марта?       — Ты еще спрашиваешь? — выразительно приподнял бровь Коннор. — Она больше не кормит Аннабель молоком, дети спят, а проснуться она собралась только к обеду.       — Это называется «женские секреты», — хмыкнул Хэйтем. — Надеюсь, мисс Анэдэхи не ругается, как извозчик, пока снимает туалет, и не сопит перегаром в ухо.       — В ухо сопит, — ляпнул Коннор. — Но я не против.       — В Париже ее бы назвали «эмансипэ», — усмехнулся Шэй. — Кстати, когда вы собираетесь в Париж?       — Понятия не имею, — выдохнул сын. — Я бы и сейчас не против, но Аннабель... А с другой стороны, ждать, пока она подрастет — очень долго. Это несправедливо по отношению к Анэдэхи, и я сам уже сомневаюсь. Может быть... Может быть, в следующем году. Аннабель растет здоровой, так что пара месяцев в море не должны ей навредить. За те дни, что мы добирались до Нью-Йорка, все было хорошо. Я бы и сейчас мог отправиться, но... дела.       — Дела? — Хэйтем проницательно сощурился и наклонился вперед, чтобы пополнить его бокал. — Тайные ассасинские?       — Конечно, — согласился Коннор и благодарно повел подбородком. — Нет, ничего не расскажу, потому что... Отец, Шэй, вы оставили Орден пять лет назад, но знаете... Не так давно я столкнулся с мистером Блессингтоном, который явно занимался тем же самым, что и я — наведывался в деревню рядом с Маунт-Вернон. Я был уверен, что великий магистр никуда от меня не денется, но он делся! Так ловко ушел и замел следы, что... Шэй, я даже почерк узнал. И не надо мне на пару с отцом делать честные глаза. Ты и меня когда-то учил.       — А зачем тебе понадобился великий магистр? — довольно настороженно осведомился Хэйтем.       — Я хотел с ним поговорить, — раздраженно отозвался сын. — Так не может продолжаться, мы можем друг другу помешать. Точнее, это еще полбеды. Но если наши несогласованные действия взбаламутят Вашингтона — это уже совершенно другое.       — Извини, Коннор, — Хэйтем отрицательно качнул головой. — Я не могу тебе верить. И передавать Роберту, что ты ищешь с ним встречи, не буду. Не думаю, что ты собираешься его убивать, но... Я хорошо узнаю и свой почерк тоже. Все-таки тебя учил не только Шэй. Так что я почти уверен, что слышу очень относительную правду. Ты не собираешься убивать Роберта, ты собираешься использовать его втемную. Сможет он тебя раскусить или нет — шанс пятьдесят на пятьдесят. Со мной этот номер не пройдет.       — Отец... — Коннор поморщился. — Я... Хотя ты прав. Тоже относительно, конечно. Я не собирался использовать его втемную, я собирался предложить ему сделку.       — Насчет предстоящего конвента в Аннаполисе, полагаю, — без вопросительной интонации бросил Хэйтем. — И даже догадываюсь, каким был твой ход мысли. Выходов в Конгресс у тебя мало, на управление штатами — и вовсе никакого... И это правильно, потому что заниматься ими всеми — это можно сразу признавать поражение, потому что дураков там много, а расстояния значительны. И ты ищешь кого-то, кто сможет выполнить то, что тебе надо. Даже если ты готов об этом сказать прямо — нет, Коннор. Орден не будет таскать для тебя каштаны из огня.       — Блессингтон может отказаться, — попытался возразить Коннор.       Мистер Кенуэй насмешливо на него посмотрел:       — Рано взялся, не дотягиваешь пока. Тут все просто: ты не расскажешь Роберту подробностей, пока не получишь его теоретического согласия. А если только оно будет получено, Роберт уже не сможет отказаться от твоего плана, потому что не захочет ссориться с тобой. Примитивная «вилка», думай дальше.       Шэй с удовольствием поглядел на взъерошенного сына, на невозмутимо спокойного Хэйтема — и довольно откинулся в кресле. Это представление было куда интереснее пошлых и напыщенных страстей в театре.       — Мне уже тридцать, — буркнул Коннор. — Когда, по-твоему, я буду «дотягивать»?       — Я тоже делал немало глупостей, пока был в твоем возрасте, — хмыкнул Хэйтем и даже мельком глянул на Шэя. — У тебя неплохие способности, учись.       Однако сын неожиданно тяжело и медленно покачал головой:       — У меня нет времени учиться. Нужно что-то решать прямо сейчас.       — Ты что-то знаешь? — сразу подался вперед мистер Кенуэй.       Но теперь уже Коннор поглядел вызывающе:       — Рассказать тебе, а потом наблюдать, как какой-нибудь Рутледж с улыбкой пожинает плоды моих трудов? Отец, я тебя тоже неплохо знаю.       Хэйтем улыбнулся и откинулся на кресле.       — Туше, — он кивнул. — Что ж, тогда я расскажу тебе пару наблюдений, которые, возможно, заставят твою мысль идти в нужном направлении.       — Ты про Франклина? — уточнил Коннор.       Шэй перестал понимать суть дискуссии — и вдруг почувствовал парадоксальную гордость. Не за себя. За того человека, которого любил, и за того, кого считал своим сыном. Они вели политические беседы на том уровне, который уже не был доступен мистеру Кормаку. Но к тому, что они оба живы и готовы улыбаться другу, приложил руку именно он.       — И про Франклина тоже, — Хэйтем прикусил губу, глубоко задумался и заговорил. — С него и начну. Ты, конечно, знаешь, что мистер Франклин лоббирует аболиционистское движение. Бенджамин не рвется к власти, но те из высокопоставленных лиц, что умнее и прозорливее других, уже готовы сделать ставку на него. Не в прямом, конечно, смысле, лидером он не станет. Но по популярности он не уступает Вашингтону, а значит, те, кто открыто поддержит его не только словом, но и делом, сразу получат поддержку в северных штатах. Это с одной стороны. С другой... Ты должен понимать, что Статьи Конфедерации безбожно устарели, а это значит, что в правительстве каждого штата так или иначе ведется разработка будущей Конституции. Возможно, это не называют такими громкими словами, но она ведется. А дальше получается... что?       — Что те, кто получит поддержку благодаря Франклину, будут иметь больший вес при создании Конституции, — послушно ответил Коннор и сощурился. — И мне приходится иметь в виду то, что у Ордена больше возможностей, потому что Массачусетский банк, разумеется, обеспечит финансовые вливания тем силам, которые представят наиболее близкий к идеологии Ордена проект.       — Не к идеологии, — машинально поправил мистер Кенуэй. — К целям, потому что до понимания идей им всем очень далеко. Но это не главное.       — Конечно, не главное, — согласился Коннор. — Хотел бы я научиться делать такие... беспроигрышные ставки.       — Научишься, — утешил его Хэйтем и даже посмотрел почти ласково. — Когда будешь смотреть вперед не на год и не на два... Этому учатся не сразу. Но давай вернемся к Франклину.       Шэй тоже задумался. Про Франклина он, конечно, знал. Справедливости ради надо было сказать, что если бы и не хотел знать, то все равно знал бы, потому что несколько недель назад об этом кричал каждый мальчишка, торгующий газетами, и в каждом кабаке об этом спорили. Мистер Франклин освободил своих рабов — и сделал это просто и сразу, без финансовых разбирательств, без условий и вообще без затей. Таково было общественное мнение. Те, кто понимал в этом чуть больше, знали еще и то, что рабов было всего двое, что Франклину готовы были служить десятки свободных людей и что ему вполне хватало средств, чтобы ему и без купчей служили бы рабски.       И Хэйтем продолжил так же, как мыслил сам Шэй:       — Но оказать поддержку Франклину большинству выдающихся людей Америки будет не так-то легко. Франклин легко обойдется и без рабов, а что делать тем, чье благополучие зиждется только на плантациях, которые абсолютно бесполезны без постоянной обработки? Хотя не спорю, их на севере немного. Зато полно тех людей, кто только благодаря рабам имеет возможность вкладывать деньги в другие отрасли жизни. Ты говорил о беспроигрышных ставках... Сделать ставку на Франклина смогут далеко не все, поскольку для многих это сродни тому, чтобы, как в рулетке, поставить все на зеро.       — А это значит, что те, кто решится поставить, будут готовы на все, чтобы их действия окупились, — подхватил Коннор. — Отец, или я чего-то не понимаю, или ты...       Хэйтем слегка улыбнулся:       — Ты все понял правильно. Вашингтон на это, как мы знаем, не пойдет. А это значит, что скоро их пути с Франклином разойдутся в разные стороны. Но тут и мы ставим... на красное, скажем так. Потому что если Франклин умрет, то у Вашингтона будут развязаны руки, и очень скоро идеи Франклина будут забыты, а то и оболганы, поскольку методы Вашингтона мы знаем.       Коннор довольно долго думал, после чего не слишком уверенно произнес:       — Значит, нужно добиваться того, чтобы в Аннаполис съезжались люди, которые поддерживают Франклина.       — Этого мало, — жестко оборвал его Хэйтем. — Нужно, чтобы там оказался хотя бы один достаточно уважаемый человек, который не побоится привлечь внимание к конфронтации взглядов Франклина и Вашингтона. У тебя такой человек есть?       Кенуэй-младший напряженно повел плечом и спросил в ответ:       — Разве с этим не может справиться мистер Гамильтон? Он-то точно будет на конвенте, он же фактический владелец банка. И он смелый человек, не побоится.       — Но и не будет, — отрезал Хэйтем. — У него свои цели, которые стоят дороже, чем Вашингтон. Не проси, не расскажу.       Коннор удрученно мотнул головой:       — Как же не вовремя! Отец, я ведь сам, своими руками, сделал все, чтобы Хэнкок снял с себя полномочия президента Конгресса. Черт, надо же так сесть в лужу!       — А почему, кстати? — вдруг полюбопытствовал Шэй. — У тебя ведь действительно мало влияния на Конгресс, а Хэнкок твой приятель...       Коннор печально отхлебнул вина и вздохнул:       — Отец был прав, Шэй, когда говорил, что с такими людьми каши не сваришь. Еще в начале революции и войны за независимость Америки. Хэнкок... Я считал его очень полезным тогда. Тогда требовалось поднять людей на бунт, заставить их сражаться за себя же. А в Конгрессе он... Как в твоем спектакле, отец. Много шума из ничего? Именно так. За то время, что он возглавлял Конгресс, на повестку дня не поставили ни одного важного вопроса. Так не могло продолжаться, и я... Ну как же не вовремя!       — Ты поставил ему ультиматум, как Вашингтону? — полюбопытствовал Шэй.       — Нет, конечно, — Коннор махнул рукой. — Зачем? Это Вашингтон понимает, что к чему, и готов идти по трупам. А Хэнкок... Мои ребята навели шороху в его конторе в Бостоне, уничтожили пару складов, перехватили несколько контрактов на патоку. В общем, деньги Хэнкоку много дороже, чем потенциальная популярность. Лидером Америки он не станет, уж на это его разумения хватает, а заняться конторой важнее.       — Вот и займись конвентом, — посоветовал Хэйтем. — Что же касается Вашингтона... Тут я не уверен. Мне давно кажется, что он не стоит затраченных на него усилий. Может быть, его стоит просто тихо убрать?       — Я об этом думал, — серьезно кивнул Коннор. — Когда мы с Блессингтоном были в деревне поблизости. Но... Нет, отец. Там постоянно крутятся всякие известные личности. И дело не в том, что я не могу к нему подобраться. Меня учил ты, учил Шэй... Я бы мог. Но я не могу знать, какие распоряжения он оставил на случай своей гибели. Наверное, мне не стоило так поступать. Тогда, в Вест-Поинте. Если бы мне хватило сил сдержаться, я бы мог придумать, как заставить его отойти от дел. Так, чтобы он не знал, кто за этим стоит. А теперь... Не знаю, понимает он это или нет, но мы в патовой ситуации. Я довольно известный в Массачусетсе землевладелец. Товары из Дэвенпорта расходятся по всему штату, а иногда и дальше. Если меня обвинят в смерти Вашингтона... Я могу сделать так, что меня нельзя будет обвинить, но вы же оба знаете, что обвинение и общественное порицание не имеют ничего общего. А у меня Анэдэхи и трое детей. Я... не могу.       — Надо было его все-таки еще тогда убить, — с досадой протянул Хэйтем. — А теперь мы все — и даже я, Коннор — танцуем под его оркестр. Надо подумать. Ты можешь подробнее рассказать о визите Франклина в Маунт-Вернон?       Коннор неопределенно пожал плечами:       — Могу, ничего особо секретного в этом нет. Мистер Франклин провел там две недели. Спал, пил минеральную воду, дегустировал новые сорта овощей... Если они новые, конечно. Он говорил со мной очень... обтекаемо, но я быстро понял, что дело кончилось ничем. Вашингтон надеялся найти во Франклине союзника против меня, но благодаря вашему своевременному вмешательству, не вышло. Равно как и не вышло найти в нем политического союзника. Судя по моим наблюдениям и выводам, Вашингтон сделал неудачную ставку. Он, верно, думал, что Франклин стар, а потому не устоит против энергичного напора. Но главнокомандующий просчитался, как и на войне, потому что на самом деле они друг другу не соперники. Нет, то есть представления о будущем Америки у них абсолютно разные, но цели и методы настолько далеки друг от друга, что нет никакого смысла сражаться на одном поле, а потому Франклину просто нет смысла уступать более энергичному сопернику. Не в чем уступать. Власти мистер Франклин не ищет, никаких направленных действий не предпринимает. Он заражает умы идеями, а для этого вовсе не нужно быть с кем-то в одной лодке.       — А Франклин? — с неудовольствием уточнил мистер Кенуэй. — Он совсем ничего не ждал от встречи?       Коннор несмело улыбнулся:       — Мистер Франклин по натуре... ученый, исследователь. Думаю, он сказал мне не все, но препарировал Вашингтона очень внимательно. Кто его знает, к каким выводам пришел. Когда мы беседовали после его возвращения в Бостон, он однозначно сказал мне только то, что никак не согласен с Вашингтоном по поводу индейского и рабского вопросов. А, ну и... Немного помог. Откалибровал мне пистолеты и сказал, что снимает шляпу перед мастером, их изготовившим. В общем-то, все.       — Ну, тоже польза... — ляпнул Шэй. — Он и мне с оружием помогал.       — Как и мне, — хмыкнул Хэйтем. — И Ахиллесу в свое время тоже. Всем успел.