III
26 июня 2020 г., 13:03
Лукас любил мать и скучал по ней. Однако делить горечь утраты и воспоминания о миссис Хейлер с отцом не привык, а вместо разговоров погружался в музыку. Композиции, выходившие из-под его пера, были несколько банальны, но полны искренних чувств, а потому хороши и любимы кругом его слушателей.
Эмма, как и обещала, пришла в гости; не столько для того, чтобы услышать новое творение Лукаса, сколько для того, чтобы увидеть Руфь. Эмма была рациональной молодой леди, ей совершенно непонятно было увлечение образованного и обеспеченного друга горничной. Подобные возможные отношения казались ей невозможными, как, например, разговоры об отмене расовой сегрегации в США.
Эмма вышла из экипажа, поднялась по ступенькам и позвонила в дверь.
– Здравствуйте.
– Добрый день. Вы, должно быть, мисс Кит. Мистер Хейлер говорил, что вы посетите нас. Прошу вас.
Нас? Эмма отдала шляпку и перчатки и скептически окинула взглядом фигуру горничной. Да, лицо симпатичное, но уж больно высокая. Движения порывисты. Нет породы.
Руфь повела гостью в дом, девушки поднялись на третий этаж.
– Лукас, к вам пришла мисс Кит, – горничная чуть приоткрыла дверь, заглядывая в комнату.
– О, Эмма, здравствуй! Проходи, послушай. Сделайте чай для нас, Руфь.
Пропуская Эмму, мисс Войц посторонилась, опустив глаза и придерживая дверь своей крупной рукой.
– Знаете, мисс Войц, у вас чудесные ресницы, невероятно длинные, – как-то странно сказала Эмма, проходя мимо Руфи.
«Что между ними? Они одного возраста, оба, кажется, богаты. Я ей не по нраву, это видно. Она видит в Руфи соперницу? Не может же она видеть во мне меня», – рассеянные мысли в голове горничной мешали сосредоточиться на подносе, с которого так и норовил соскользнуть сливочник. Холодок в тоне гостьи был неприятен, но не удивил актера. «Истинная дочь Альбиона», – поддерживая обеими руками поднос, Руфь преодолела уже два этажа.
С третьего этажа слышался голос Лукаса под аккомпанемент фортепиано, всё в духе Жака Бреля. Руфь дождалась окончания композиции, постучала и вошла. Эмма сидела в глубоком вольтеровском кресле, вертя что-то в руках, Лукас светился в ореоле солнечного света у фортепиано. Он мягко глянул на Руфь и улыбнулся, когда она поставила на столик чашки.
«Между ними ничего нет», – решила горничная для себя.
Ее комнатка располагалась на втором – жилом – этаже, рядом же с дверью в комнатку стоял табурет. Сидя на нем, Руфь слышала, если ее позовут. Сейчас она слышала обрывки разговора Эммы с Лукасом.
– Знаешь, это неплохо, то, что ты написал. Но лучше будет тебе подумать. Приходи к нам как-нибудь. Скоро приедут мои кузины, ты давно их не видел, – по тону Эммы можно было понять, что она сдерживает себя, чтобы не повысить голос еще больше. – Это ерунда, Лукас. Таких вещиц полно, – резко отвечала она на какую-то реплику собеседника. – Да это просто глупо, в конце концов!
В этот же момент заскрипел стул и что-то со звоном упало. Секунду спустя дверь распахнулась и Эмма, в сопровождении покрасневшего Лукаса, стремительно сбежала по лестнице.
Руфь тоже вскочила со своей табуретки, но не знала, бежать ли за ними. Входная дверь же уже хлопнула, на лестнице снова послышался звук шагов.
Лукас, сняв очки и растирая щеки, поравнялся с горничной и как-то рассеяно вскинул на нее блеклые глаза.
– Руфь! Вы… можете помочь мне?
Горничная кивнула. Они поднялись в комнату с фортепиано.
– Правда, я не думаю, что вы обладаете навыком часовщика… Но вдруг, – взяв что-то со столика Лукас подал Руфь горсть запчастей. Это были части крохотных наручных часов. – Это мамины. Эмма… Я думал, она аккуратнее.
Руфь с удивлением обнаружила в глазах Лукаса слезы.
– Лукас, что такое? Отчего вы так расстроены?
– Не думаю, что вы хотите меня слушать.
– Я хочу вас слушать, если вы хотите сказать что-либо. Поверьте, я знаю. Лучше поделиться с кем-нибудь своими мыслями. Станет легче.
Лукас опустился на оттоманку, стоявшую между двумя креслами. Рядом села Руфь.
– У вас есть родители, Руфь?
– Нет, – это было почти правдой.
– Я потерял маму в пятнадцать, и я очень скучаю по ней, а поэтому все вещи, связанные с ней хоть как-то, храню очень бережно. Мне кажется, вы немного похожи на нее.
Руфь издала нервный смешок. Она видела портрет матери юноши в кабинете мистера Хейлера, и эта сухая блондинка с колючим взглядом выглядела как полная противоположность горничной.
– Нет, не смейтесь! Не внешне, но по характеру. Она была ласкова со мной, ее любовь была самым уютным убежищем от внешних невзгод. Вы тоже… вы тоже кажетесь мне очень чутким человеком.
– Ваш отец тоже любит вас, Лукас. Он старается для вас. Как может, всеми силами. Я видела.
– Мы мало говорим с ним о маме и мне это обидно. Он будто забыл о ней.
– Ему тоже больно вспоминать о ней, – пробормотала Руфь в задумчивости. Опустив взгляд, она обнаружила, что ее руку накрыла рука Лукаса. Сам он тоже скользнул взглядом за ней.
– Продолжайте говорить, Руфь.
– Я думаю, если вы хотите говорить об этом, то не бойтесь, начните разговор со своим отцом. Он будет слушать. А если это возбудит в нем слишком много горестных воспоминаний, то вы всегда можете говорить со мной. Я всем сердцем сочувствую вам.
– Ваше участие трогает меня невероятно, милая Руфь! О, нежная душа! – впечатлительный Лукас сыпал цитатами из романов, но делал это от всей души и с подкупающей искренностью.
Сейчас он в волнении вскочил и ходил от фортепиано к окну. Пшеничные волосы золотились от солнца, вся его нескладная фигура была соткана из солнечных лучей. Он неотрывно смотрел на Руфь.
– Я неприятен вам, Руфь?
Александр колебался. В душе он понимал, что предавать человека, ради которого он так жаждет попасть в Варшаву, неправильно. С другой стороны, их разделяют тысячи и тысячи миль, о невинном увлечении здесь никто не будет знать. Сам Лукас полюбил только лишь образ скромной горничной с добрым сердцем, Александр видел это. В любом случае, и эта тайна навсегда останется на острове, как только молодой человек его покинет.
– Нет, Лукас. Вовсе нет.
Руфь встала вслед за юношей и встала рядом.
– Вы всегда, Лукас, можете прийти ко мне. За разговором, за чувствами, за советами, – не желая давать Хейлеру-младшему времени на осмысление слов, горничная коснулась уголка губ юноши и, сыграв смущение, поспешно вышла из комнаты, прикрыв дверь.
