VI
2 июля 2020 г., 18:15
День, который начинается с записки под дверью, обещает быть интересным. Именно так он начался у Руфь. Обычно горничная вставала в шесть часов утра – в девять вставали Хейлеры, и к этому времени завтрак должен был быть готов, одежда и белье выглажены и поданы. Статус, пусть и тайный, пассии сына хозяина дома, не отменял статуса – официального – горничной. Помимо работы, необходимо было гладко выбриться, нанести многослойный макияж, закрепить парик и естественно надеть искусственную грудь. Все эти заботы требовали времени.
В тот день, выйдя из комнатушки, Руфь обнаружила перед дверью на табурете записку. Лист был аккуратно вырван из сборника стихов Йейтса и снаружи прыгающими машинными буквами было напечатано:
Зачем мы не белые птицы над пенною зыбью морской! Еще метеор не погас, а уже мы томимся тоской; И пламень звезды голубой, озарившей пустой небоскат, Любовь моя, вещей печалью в глазах твоих вечных распят.
Внутри же, от руки, значилось: «Приходите сегодня в комнату с фортепиано в три часа дня. Отец уедет по делам на другой конец города, его не будет до вечера. Л. Х.». По пошловатой, на взгляд горничной, традиции прошлых столетий и романов в стиле Дюма, бумажка была надушена. «Какая конспирация! Инициалы! Сколько романтичного лоска. Я снова театре», – это показалось Александру забавным и он, посмеиваясь, сошел вниз, на кухню. За завтраком Лукас, принимая из рук Руфи чашечку кофе, коснулся ее пальцев и многозначительно посмотрел в блестящие черные глаза. Горничная с мягкой улыбкой пожелала приятного аппетита и исчезла в соседней комнате. Александр достаточно давно решил для себя, что нужно что-то делать с этой обоюдной недосказанностью. Но в чем именно признаваться, когда это делать и как говорить, он не знал. И вот такой удачный случай – но Лукас, как думалось Александру, будет на этом своеобразном свидании говорить словами Йейтса о вечной любви и, чего доброго, будет просить руки Руфи. Не то чтобы актер был против: интрижка была интересной, Лукас казался притягательно неловким в своей невинности, а телу Александра давно хотелось чего-то большего. Поэтому молодой человек с некоторым нетерпением ждал назначенного часа. В половине третьего мистер Хейлер попрощался с Руфью, помогавшей ему надеть пиджак, и уехал, велев не ждать к ужину. Ровно в три Руфь открыла дверь в комнату с фортепиано. Там, прячась в тени глубокого кресла, уже сидел Лукас с томиком в руках. – Милая Руфь! Здравствуйте. Вы очаровательны сегодня, – юноша отбросил книгу и поднялся навстречу горничной. – Как и всегда, на самом деле. – Спасибо, Лукас, – Руфь остановилась, пряча руки за спиной и внимательно вглядываясь в лицо Хейлера-младшего. – Я решился, Руфь, поговорить с вами. И поговорить серьезно. Мы не дети, – тут Лукас взял паузу и, дойдя до Руфи, схватил ее руки. – Вы мне безумно нравитесь. Я, кажется, влюблен в вас. Руфь молчала, но удары сердца невольно гулко отдавались в ушах. Руфь молчала, ведь любила другого. – Вы не ответите мне ничего, милая Руфь? – Я не знаю, что вам ответить. – Тогда, с вашего позволения, я продолжу. Я люблю вас, но отец не знает об этом. Я не думаю, что он хотел бы знать об этом. Мы долго говорили с ним вчера. И, как ни грустно, не о вас. Я не решился. Знаете о чем? – О чем? – Он согласен отпустить меня в Королевский колледж музыки, учиться, – тут Лукас с отчаянием в глазах взглянул на Руфь. – И вы выглядите расстроенным. Что же в этом плохого? – Колледж находится в Лондоне, я должен буду там жить. Я не смогу постоянно ездить из Брайтона туда и обратно. Руфь была немного разочарована. Она ожидала других слов. – Не молчите же, прошу! – Лукас настойчиво жал ее руки. – Лукас, я не понимаю, почему вы в таком смятении? Ведь карьера музыканта – ваша мечта. – Как?! Я не смогу быть с вами рядом, если соглашусь уехать. Поймите, мое сердце уже принадлежит вам. Такое расстояние… выдержит ли мое чувство расставание с вами. Руфь! Не молчите. Скажите – только честно – что вы чувствуете ко мне? И что вы будете чувствовать, если я вдруг решусь уехать. Горничная отвела глаза. В голове с утра был придуман план и, пусть слова Лукаса были не совсем по воображаемому сценарию Руфи, ему нужно было следовать. – Лукас, милый мой друг. Я буду с вами так же откровенна, как и вы со мной. Руфь потянула Лукаса, и они сели на оттоманку, друг напротив друга, не отпуская рук. – Вы мне нравитесь, Лукас, очень. Вы прекрасный человек, чистый и добрый. Ваши чувства ко мне так возвышенны, что порой я не думаю, что достойна их. И они ни в коем случае не изменятся, если – когда – вы уедете в Лондон. Музыка – ваше призвание, вы так ее любите… – Еще больше я люблю вас!.. – Нет. Вы еще не до конца понимаете, что происходит… Вы, безусловно, музыкант. Не клерк, не инженер, не военный. Ваша ранимая душа загрубеет от рутинной работы. Вы должны уезжать из Брайтона. Нет, этот город чудесен, но в Лондоне вас ждет карьера. – А вы? Как же вы? – Я обещала быть откровенной. Я работаю горничной у вас только потому, что нуждаюсь в деньгах. Я намерена накопить необходимую мне сумму и покинуть Великобританию. Лукас молчал, судорожно сжимая руки Руфи и внимательно слушая. – Я намерена покинуть Великобританию и уехать в Польшу. – Ради чего? – тихо спросил Лукас. – Ради любви, – освободив одну руку, Руфь запустила ее в карман юбки. Горничная достала оттуда немного помятую фотографию. – Это Лев. Я люблю его, уже давно. Это было правдой. Льва, не то поляка, не то эстонца, не то русского, торговца нелегальными документами, знали еще родители Александра, он не раз помогал им. Он был сильно старше актера, но это не мешало их чувствам. Они вынуждены были расстаться из-за облав на конспиративные квартиры. Лев не мог подставлять товарищей и подельников, он сделал документы Александру и отправил его на относительно безопасный Туманный Альбион. Они вели переписку, но через некоторое время Льву пришлось совсем залечь на дно. Александр получал короткие письма раз в полгода, а то и реже. Последнее письмо содержало адрес и приписку: «Все хорошо сейчас. Жду». И Александр всем сердцем мечтал вырваться с острова. Лукас молчал. Наконец он вернул фотографию Руфи и внимательно взглянул на нее. – Но тогда… зачем давали мне надежду? Эти поцелуи, эти взгляды… – Вы нравитесь мне очень, Лукас, я привязалась к вам. Я не видела Льва уже очень, очень давно… я так соскучилась по любви. О, только не плачьте! Это правда! – Мы прекратим всякое общение, когда я уеду в Лондон. Я сообщу отцу, что я рад буду поступить в колледж, – Лукас порывисто встал, приглаживая волосы. Он выглядел несчастным. Руфь встала вслед за ним. – Спасибо за откровенность. Хотя бы такую. – Я не хотела, чтоб вы были расстроены, Лукас. Поймите… как это сказать… Я люблю вас тоже, но несколько иначе. Лукас нервно улыбнулся. – Я уеду, думаю, через месяц, может, раньше. А вы уедете в Польшу, – он машинально потянулся, чтобы поцеловать Руфь, но вовремя одернул себя. – Давайте это оставшееся время проведем как добрые друзья, Лукас. Я благодарна вам. Правда, – Руфь немного грустно улыбнулась и сама поцеловала юношу.
