Сюита

      — Хината, всё в порядке?       Приходится кивать, улыбаться, неловко смотреть, почёсывая затылок и всё также притворяться наивным дурачком, который совсем не может совладать со своим собственным кашлем и здоровьем. В горле ужасно чешется, и Шоё, если бы только мог, уже хоть что-нибудь сделал, лишь бы избавиться от мерзкого ощущения во рту и противного приторно сладкого привкуса. Но Хината всегда кивает, отвечая маленькой улыбкой, никто ведь и не заметит. Инунаки ударит по плечу, крикнув «поправляйся, Шо-чан!», Сакуса посильнее натянет маску на недовольное лицо, Атсуму предложит воды, а Бокуто забеспокоится и посоветует попить чая на ночь, желательно с лекарством. Забота была такой обволакивающей, приятной, нежной, с толикой той самой семейной любви. Но Хината не мог им сказать истинную причину всех проблем, и дело было совсем не в простуде. Да и простуда ли?       Первый раз неприятное щекочущее ощущение где-то в лёгких появилось, когда Атсуму навалился на Бокуто, шутливо пытаясь встрепать его привычно пышную укладку. У Шоё словно резануло что-то внутри, и вместе со сладким привкусом на языке и какой-то гадостью в горле, появился ещё и сильный кашель, от которого всё тело содрогалось в ужасном спазме. Тошнота мигом скрутила всё тело, и Хината убежал в туалет, стараясь не оборачиваться на обеспокоенные возгласы команды и на взволнованный голос тренера. Но холод кондиционера и пара глотков воды быстро привели в норму. Кашель пропал, тошнота отступила, а остальным он наврал, сказав, что просто отравился несвежими продуктами. Сакуса тогда фыркнул, рассказав о такой полезной вещице, как «срок годности», который обычно печатают на обратной стороне товара, а все остальные тактично промолчали, не решив вмешиваться в поучительную лекцию от Сакусы, который, если собирался кому-то вправить мозги, то делал это с завидным энтузиазмом, чего от него слишком редко можно ожидать. Но Хината всё же промолчал, почесал затылок, неловко посмотрев на команду, а затем кивнул, мол, всё в порядке, можно уже и тренировку продолжать.       Второй раз это же самое отвратное ощущение во рту, с ещё более омерзительным привкусом, появилось где-то в конце тренировки. Все уже давно помылись, собрались уходить, но Атсуму всё никак не мог успокоиться, поэтому, опустив руку Киёми на плечо и проследив за его недовольной гримасой, всё же предложил зайти к нему вечером, посмотреть фильм, поболтать о насущном, а ещё о тренировках будущих. Сакуса, к удивлению большинства членов команды, дал почти мгновенное согласие, и они с Атсуму вышли из раздевалки, мило воркуя о чём-то своём. Бокуто был зол, что его так нагло бросили в одиночестве, а Хината, оставшись в раздевалке в совсем один, осел на пол, обхватив руками свои колени. Мысли, сожаление, обида. Ни что из того не покидало его голову. Неужели Атсуму и Сакуса встречаются? Живот сдавил ещё больший спазм, кашель словно отрезвил сознание, и Шоё уже сам понял, что что-то здесь не так, нужно просто пойти домой и отоспаться, как он это делал до этого… и ведь помогало же?       Но вот сейчас, Атсуму смотрел тяжелым взглядом, держал Сакусу на край футболки, потому что всего минутой ранее гонялся за ним с грязной тряпкой в руках, пока не отвлёкся на странный звук. Бокуто сразу же прервал разговор с пришедшем «просто поздороваться» Акааши и подбежал к Шоё. Тот согнувшись пополам посреди большого спортивного зала, мелко дрожал, обхватив свои плечи холодными пальцами. Тренировка давно подошла к концу и лишь они вчетвером решили остаться и отработать ещё несколько приёмов. Но всё снова пошло не по плану и Хината, уже через силу державшись на ногах, медленно поплёлся в сторону туалета. Первым сообразил Акааши, но попросил всех остаться на местах и не беспокоиться об этом. Как бы это странно не звучало, но остальные просто доверились. Кейджи был очень ответственным человеком и, казалось, Бокуто ему с удовольствием доверил бы даже собственную жизнь.       Но в туалете пахло мерзко, хоть и стояли все новенькие освежители, Шоё всё равно чувствовал эту тошноту. Щекотка в горле только усилилась, желудок снова сдавило сильной болью, а в горле появился ещё более отвратительный горьковатый привкус. Не в силах больше терпеть, Хината подбежал к первой раковине, и всё, что вызывало щекотку сейчас смывалось сильным напором воды. Вот только никакое это было не отравление, и не простуда, как предполагал Бокуто. К раковине прилипли кроваво-синие колокольчики и яркие, но такие отвратительные на вид цветки фиолетовой мальвы. Шоё вздрогнул, покачнулся на слабых ногах, облокотившись руками на раковину, а затем взглянул в зеркало, и, под испуганный и не менее удивлённый взгляд Акааши, вытер капли крови со слегка припухших бледных губ.       — Ц-цветочная болезнь, — прошептал Кейджи, с ужасом смотря на следы крови, оставшиеся на холодных дрожащих ладонях. — Кто это, Шоё? Признайся, пока не стало слишком поздно.       Акааши поправляет сползшие с переносицы очки, смотрит таким тяжёлым, совсем нечитаемым взглядом и даже представить не может, как именно сейчас он должен помочь. Но Шоё улыбается. Даже в эту чёртову секунду он выглядит слишком позитивно, хоть с уголка его губ всё ещё течёт кровь, а во взгляде читается одно единственное желание, о котором он не решится сказать вслух: «Когда же это уже, наконец, закончится?». Кейджи подходит медленно, опускает руки на дрожащие плечи и прижимает его к себе так близко, словно больше и не хочет отпускать. Хинату всего трясёт, но он не плачет, и совсем не хочет поднимать взгляд, лишь бы не показывать этого стыда на лице.       — Разве это так важно, Акааши-сан?       — Ты не боишься умереть, Шоё? — И этот вопрос разрезает приятную тишину, которая так помогла бы хоть на время расслабиться. Кровоточащая рана словно опять открылась и вся боль, что так долго таилась в груди, снова начала неимоверно зудеть.       — Я боюсь того, что он начнёт меня ненавидеть.       Акааши понимающе кивает, но не может смотреть в его медово-карие глаза, наполненные лишь горечью и болью. В Шоё было прекрасно всё: от его лучезарной, нежной улыбки, словно пламя разжигающей всё вокруг; до такого же тёплого взгляда и мягкого характера. Но сейчас даже Кейджи чувствовал ту боль, что совсем не помогала трезво мыслить. Он не смог бы позволить Хинате умереть, но, даже при всём желании оказать помощь, справиться с этим он не сможет.       — Хэй, Шоё, как ты… тут? — Атсуму улыбается снисходительно, и притворяется, что совсем не видит, как Хината, всё ещё прячась за Акааши, что-то так усиленно пытается затолкать в слив раковины одной рукой. — Тебе уже лучше?       — Да! Думаю, просто отравился чем-то. Больше не буду перекусывать в том кафе. А ещё там официанты грубые!       Шоё наигранно улыбается, но Акааши видит абсолютно всю горечь, что так надёжно спрятана в его глазах и это доводит до невозможной обиды. Как он может быть таким счастливым, даже осознавая то, что цветы уже вторая стадия болезни, а третьей просто нет. На её месте стоит девушка, одетая в чёрный плащ, в одной руке она сжимает свечу в виде черепа, а во второй что-то наподобие острого меча, которым готова забирать с собой души умерших. Кейджи боится представлять эту девушку рядом с открытым и тёплым Шоё, но всё равно представляет, и чувствует, как всё тело медленно охватывает дрожь.       — Спасибо большое за помощь, Акааши-сан! Мне уже гораздо лучше.       Хината улыбается, молча следует за Атсуму в зал, а сам сдерживает очередной рвотный позыв, горький привкус лепестков, оседающий во рту, лишь усугубляет всю ситуацию. Хината отпрашивается. Прощается с ребятами, кивает Кейджи и убегает домой, прекрасно зная, что эти две ночи могут быть самыми последними в его жизни. Но Шоё совсем не хотел об этом думать, разве это хоть что-то изменит? Атсуму был таким простым, далёким, словно звёзды, ярко светящие на высоком ночном небе, но теперь это уже мало что значило. Все прекрасно знали, что Цветочной болезнью болеют до первых цветов, а потом счёт сводится на дни или на минуты, там уж кому как повезёт. Шоё сейчас очень хотел, чтобы всё закончилось быстро, не теряя ни минуты покоя, просто заснуть и больше никогда не просыпаться. Хината остановился в парке, недалеко от их тренировочного корпуса, устало посмотрел в небо, немного прикрывая глаза, и постарался хотя бы на минуту расслабиться, почувствовать дуновение холодного ночного ветра, пение сверчков где-то недалеко, и ещё сладковатый аромат чужого слишком знакомого парфюма… что? Зачем он здесь?       — Почему ты не сказал мне?! — раздражённо выкрикивает Атсуму, приближаясь разъярённым зверем. В его глазах мелькал тот самый огонёк раздражения, а злость, до этого сдерживаемая внутри, казалось, вот-вот готова вырваться наружу. Но разве у него был повод злиться или ругаться? Шоё уже хотел понимающе улыбнуться, сказать глупую ванильную фразу на прощание, и уйти, больше не оборачиваясь назад. Но Атсуму по-прежнему смотрел, стоял рядом и чего-то ждал. — Почему, Шоё?! — не выдерживает он.       — Это уже ничего не изменит, Атсуму-сан. Разве я смогу заставить тебя полюбить меня?       Слова признания срываются с языка Шоё непроизвольно. Он совсем не хотел этого говорить, но осознание накрывает холодной волной. Он ведь прав? Нельзя человека любить через силу, нельзя его принуждать к любви, давить на него, да и есть ли потом смысл доказывать и держать его возле себя? Хината издаёт глупый смешок, совсем не раскаиваясь в сказанном, но и взгляд на Атсуму не поднимает. Что он может ему сказать? Попросить прощения — слишком глупо, ответить на чувства из жалости — отвратительно. Шоё просто хотел уже смириться и уйти, но Атсуму осторожно обхватывает ладонь холодными пальцами, касается так невесомо, практически незаметно, но Хината чувствует, как по всей коже бегут мурашки.       — Не сможешь, Шоё-кун. — шепчет он, и тишина ночного города совсем не заглушает его слова. Хината вздрагивает, закусывает губу, но не оборачивается. Всё сейчас хочется отдать, лишь бы сорваться с места и убежать, прячась в темноте больших деревьев тихого парка. Но сдвинуться с места не даёт рука, которая, словно почувствовав чужой порыв сбежать, обхватила сильнее, не дав и пошевелиться. Хината улыбается, и в истерике хочет закричать слова ненависти. Разве так можно, прекрасно знать о том, какой недуг терзает чужое тело, и так издеваться над ним? Горло сводит в очередной щекотке, и Шоё снова кашляет, чувствует, как на ладонь валятся лепестки чёрных роз. В темноте их слишком сложно разглядеть, но капли крови, так некрасиво украшающие хрупкие листки, выглядят ещё отвратнее.       Атсуму слишком сильно дёргает за ладонь, слишком быстро приближается, и слишком жарко целует. Проникает языком в приоткрытый рот, скользит им внутри, словно пытаясь собрать весь кровавый привкус с едва заметными нотками приторно сладких цветочных лепестков, и совсем не отстраняется, даже когда Шоё нагло толкает его в грудь, упираясь испачканными ладонями в чистую ткань чёрной толстовки.       — Отойди от меня! — не выдерживает Хината, отступая на пару шагов. — Прекрати надо мной издеваться, я не одна из твоих игрушек!       — Издеваться? Шоё-кун, всё не так! — растерялся Атсуму. Он явно ожидал совсем не такой реакции на его действия, поцелуй и это прикосновение. — Мои чувства не насмешка над тобой. Они настоящие, пойми это.       — Я знаю, у тебя есть Сакуса-сан. Вы с ним всегда вместе, гуляете, обедаете, в тот раз вы вместе ушли домой. Атсуму-сан, просто, пожалуйста, не обманывай меня. Хотя бы сейчас.       — В тот раз мы ушли вместе домой, чтобы я смог обсудить детали нашего с тобой свидания. — Шоё краснеет, а Атсуму, едва улыбаясь, продолжает говорить: — Я так паниковал, что не решался подойти к тебе. Киёми мой друг, и он согласился помочь взамен на то, что я не буду доставать его целую неделю. Пришлось попотеть, конечно, но, когда всё было готово осталась только одна заключительная часть — это пригласить тебя, Шоё-кун. Я всё никак не мог отважиться на это, но сегодня увидел, как тебя обнимал Акааши. Мне сразу стало так… больно, и я понял, что, если не потороплюсь, то кто-то точно сделает это быстрее меня.       Атсуму смеётся. Так тихо, беззаботно, и в его взгляде Шоё видит ту самую искренность и даже немного сожаления. Хината не скрывает покрасневших щёк, больше не чувствует противной щекотки в горле и впервые за всё пролетевшее время, понимает, что может спокойно вдохнуть. Во рту всё ещё ощущался мерзкий привкус цветов и металлический из-за крови, но больше ничего не болело и даже всё сознание утихомирилось. Шоё долго на это решается, но всё же подходит, прижимается, как котёнок, выпрашивающий ласки, и Атсуму обнимает сам, наконец, чувствуя ответные объятия и всю нежность в них.       — Атсуму-сан, что бы ты делал, если бы я больше никогда не вернулся? — наивно спрашивает Хината, и совсем не спешит поднимать свой пылающий взгляд медово-карих глаз.       — Я бы умер вместе с тобой, Шоё-кун. — Атсуму прижимает его ещё крепче к себе, целует в рыжую макушку и совсем не отстраняется, потому что из-за поднявшегося холодного ветра Хината мог простудиться. — Завтра ты пойдёшь со мной на свидание?       Хината улыбается, издаёт тихий смешок, немного прикусывая край обветренной губы, а затем едва кивает, понимая, что этого жеста достаточно, чтобы точно убедить Атсуму в том, что всё в порядке, и теперь совсем не нужно проявлять много лишнего беспокойства. Их объятия тёплые, уютные. Шоё думает и совсем не сомневается в том, что всё бы отдал за то, чтобы навсегда остаться в них, ощутив, как вместе с нежностью его наполняет та, самая настоящая любовь.