Сладость, гадость и щепотка соли

      Худшие страхи сжимали ребра в тесную темницу из колючей проволоки, вытесняя из легких необходимый воздух. Сердце забегало по грудной клетке нещадно быстро и грозилось вот-вот разорваться, если сию же минуту чадо не предстанет перед глазами Мари живой и здоровой. Взбудораженный разум то и дело порождал скверные домыслы, а затем лихорадочно перебирал их в поисках наиболее плачевных, которыми и подпитывал всепожирающий ужас. Вопрос о том, каким образом Линда воспарила над заведением, завалялся где-то на задворках сознания за ненадобностью, и во главу угла была поставлена более актуальная дилемма: как она спустилась? Кроме массивных мусорных ящиков, старых коробок и прочего хлама на заднем дворе кондитерской ничто не могло смягчить падение девочки с крыши, но даже в таком случае есть высокий риск неудачного приземления.       А что если?.. А что если она упала вниз головой? Вдруг приземлилась на что-то острое? Наверное, после такого на ее теле и места живого не останется? Неужели она переломала себе кости? «Что же я скажу Маршам?» – особенно ясно выстроилось в мыслях предложение, затмевая ранее минувшие, и дало начало новому хаотичному хороводу чудовищных гипотез. Будто вживую предстала картина похорон: крышку миниатюрного гробика так и не откроют из-за изуродованного тела; его спускают в бездонную могильную яму, в которую приглашенные проводить солнышко Линду в последний путь опускали по несколько веточек белоснежных цветов; вокруг – нерушимое, траурное безмолвие. После такого даже ленивый швырнет камень в Мари, ведь именно она будет ответственна за смерть девочки. – Линда! Линда Марш! – вместо оглушительного крика девушка перешла на громкий шепот, срывающийся на сухой хрип, дабы не позволить хозяевам мебельного магазина по соседству прознать о возможной трагедии раньше времени. Расползшиеся по узким переулкам между заведениями сумерки заполнили глаза липкой пеленой черноты, казавшейся непроглядной в сравнении с залитым ускользающим солнечным светом проспектом Мерило, а затем постепенно рассеялись, унося с собой призрачные видения. Вопреки опасениям Мари, среди глухих стен гулял лишь свистящий ветер да старый бродячий пес, самовольно поселившийся здесь с давних пор. На всякий случай девушка осмотрела стены, подоконники, край черепицы – все, за что мог бы ухватиться оступившийся с крыши ребенок, но так и не отыскала хоть намек на присутствие Линды. Будто сквозь землю провалилась.       Лишь стоило Мари развернуться по направлению к кондитерской, как послышался шорох целлофановых пакетов, грохот повалившихся досок и шушуканье вполголоса: «Уйди, уйди, противный!». – Линда. Марш, – строгий, почти воспитательский тон явно дал понять, что как только девушка достигнет источника шума, кому-то придется весьма несладко. Дворняжка, казалось, пытался пастью выцепить очередной кусок чего-то более-менее съедобного, в предвкушении заходясь слюнями, но добыча активно сопротивлялась и не давалась ему на зуб. Возня не прекратилась даже тогда, когда белый шнурок с треском оборвался из-за стараний собаки вкусить что-то аппетитное, привлекательное и... – Костное. Ему очень нравится все костное, – за кирпичной метровой перегородкой, сбившись в компактную кучку, расположились знакомые лица. К невысказанному счастью Мари, все три. Рослый Папирус согнулся в три погибели, едва уместившись в углу меж двух стен, а в его объятиях с уютом и комфортом приютились младшие. Именно их попытки отогнать старину Фюрса привлекли внимание девушки: тот присмотрел себе угощение, но насладиться им вдоволь мешали так некстати надетые на ноги старшего скелета кеды. А тому что в лоб, что по лбу, и даже с места не сдвинулся, только с долей досады вздохнул в память об испорченной обуви. – Человек! Ты как раз вовремя. Великолепному Сансу и его маленькому другу не справиться в одиночку, подай нам руку помощи, – Линда активно закивала головой в знак согласия, роняя кудри на раскрасневшееся от потуг отобрать у пса кость щеки. Оба борца сработались в гармоничный тандем: один тянул ногу Папируса на себя и, как только собачьи клыки опасно щелкали рядом с его ладонями, тут же уступал место другому. И хотя Санс сам норовил попасться в зубастую хватку, его вклад в эту битву нельзя было преуменьшать, хотя Линда всячески препятствовала Фюрсу сделать это.       Как ни странно, Папирус совсем не казался безучастным к ситуации. Всего лишь доля внимательности, и от глаз не сможет ускользнуть его блаженная улыбка. Он совсем не напряжен несмотря на то, что его в прямом смысле фразы готовы оторвать с руками и ногами, вовсе нет. Скорее расслаблен и умиротворен. Взгляд скелета не отрывается от Линды и Санса, как если бы наблюдательный родитель приглядывал за непоседливыми детьми у игровой площадки. Даже его поза со стороны походит на небольшую крепость: его согнутые колени – частоколы, покоящиеся на плечах младших руки – стены, склонившееся туловище – башня, и все для того, чтобы при необходимости отогнать дворнягу. Чуткость – такая редкая черта характера, и при этом такая знакомая для Мари, родная, почти как своя. Отнюдь не сразу девушка поймет, что не только она беззастенчиво любуется согревшей ее душу теплотой картиной, но и молчаливый наблюдатель отвечает тем же. – Ну все, все, хватит ребячиться, – под предлогом выхватить для бродяги что-нибудь более съестное, Мари нырнула вниз к пакетам по другую сторону перегородки. Смущение от припозднившегося осознания нагнало свое время и теперь прилило густым румянцем у скул, воспаляя их до непозволительно высоких температур. «Как-то неловко вышло», – и это все, что приходило на ум. Возможно, гляделки не привели бы девушку в замешательство, если бы остались невзаимными?

***

– Я все еще жду объяснений, маленькая леди, – заварочный чайник накренился над кружкой, изливая в посуду ароматный напиток из свежих ингредиентов, и пустил обжигающий руку Мари пар из своего носика. Как бы каламбурно это ни звучало, но девушка понадеялась, что чашка горячего мятно-василькового чая растопит сердце Линды и мягко подтолкнет ее к разговору о непродолжительной карьере летчика. Собрать зачатки праведного гнева на ребенка оказалось непосильной задачей: команда справилась с ликвидацией разгрома на пять с плюсом, каждый ее член был цел и невредим, да к тому же подозрительно весел. Объективных причин злиться не было, однако неведение вводило в заблуждение и подначивало выплеснуть досаду. – Ни за что. Это наш секрет, так Папирус сказал, – игра в партизана продолжалась не меньше получаса и доводила Мари до белого каления. Дети такие дети: окружающий их купол непосредственности не позволит разглядеть и долю подноготной, которую взрослые дяди и тети пытаются скрыть за хитросплетенными речами, но стоит выказать им тайну как на духу и велеть хранить ее – все, пиши пропало. Стража лучше не найдешь. – Папирус, да? – обращение прозвучало нарочито громко и выразительно, чтобы обладатель имени наверняка расслышал его, и все же напрасно: ответа не последовало. – Слушай, Линда, а не хочешь показать Сансу коллекцию? У семьи Холл завтра свадьба, так что на завтра уже ничего не останется. – Точно-точно! Ему понравится, определенно. Особенно со звездами! – намеренная провокация удалась, и девочка молнией унеслась по направлению скелетов, а затем в обратную сторону, но уже под руку с новоприобретенным другом. Наблюдать за их дуэтом – одно удовольствие, ведь они сами те еще звездочки: зажигаются позитивом, распаляют этот свет не только друг для друга, но и для окружающих, дарят его искренне, неосознанно и безвозмездно. И стоило лишь Линде и Сансу скрыться за дверьми подвального помещения, унося свои звучные голоса с собой в оживленной беседе, как день сменился ночью не только буквально, в Иплеморе, но и образно, в комнате. Теперь место шумной суматохи займет долгожданный отдых, а место излишних слов – тактически продуманные действия. – Итак? – сосуд с напитком перекочевал из рук Мари в костлявую ладонь, и та решительно настроилась узнать о произошедшем от ключевого свидетеля сегодняшних событий. – Может ты мне расскажешь, почему моя девочка аки птица вольная мчала через облака? – Магия рук и никакого мошенничества, – скелет уклонился от вопроса, очевидно не намереваясь утолить любопытство девушки, и при этом выглядел самодовольно и совсем немного – нахально. Чувство обладания знанием, которое недостижимо для нее, наполняло Папируса уверенностью в себе и своих действиях, дарило ощущение превосходства и контроля над ситуацией. И ведь сколько простора для воображения: как бы так закрутить разговор, чтобы расположить Мари к себе? – Неужели? – веки девушки сошлись в хитром прищуре, не предвещая победы монстру в этом раунде. – А я думала, что такой очаровательный скелет расскажет мне чуточку больше.       Вздох ошеломления встал поперек горла, сжав в свои тиски отпиваемый Папирусом чай, и чуть было не пошел носом вместе с жидкостью. Резкий глоток отозвался болью в гортани и побудил монстра зайтись кашлем, но в то же время от чего-то хотелось смеяться: то ли от неожиданности, то ли от стыда, то ли от восторга. Сжатым кулаком Папирус несколько раз отбил по грудной клетке, пытаясь избавиться от перхоты. – Эм... кхм-кхм... с чего вдруг?... – вопрос остался неозвученным. Ехидная улыбка не сходила с лица Мари, которая в одной руке держала знакомый бумажный квадратик для лотереи пирожных. «Очаровательный человек». Вот что хотелось бы Папирусу забрать из этого сладкого царства. И он все еще не знал, почему именно этот десерт пришелся ему по вкусу. Волей-неволей с момента встречи с хозяйкой кондитерской скелет придумывал множество объяснений странному влечению, но каждое из них больше походило на оправдание. Размышления приводили его к выводам вроде «самый лакомый кусочек тот, которого хватает только на один укус» или «экзотический фрукт всегда слаще», и все это казалось бредом с точки зрения логики, и одновременно – поэмой с точки зрения эмоционального порыва. Так бы и метался Папирус из крайности в крайность, но удачно подвернувшаяся возможность вновь повидаться с прикипевшей к взволнованной душе монстра Мари любезно предоставила монстру шанс разобраться со своими переживаниями. – И что же это за листочек? Или это был неудачный фокус с кроликом? – пальцы на автопилоте полезли в сплошной карман на животе толстовки, чтобы выцепить сигарету. В конце концов стоять по струнке и дырявить взглядом тротуарную плитку, словно сопливый недоросль у школьной доски, претило скелету, и он предпочел занять себя вредным делом. – Фокусники не раскрывают своих секретов до кульминации, – ладони девушки скользнули вслед за руками Папируса, в карман, и контраст теплой кожи можно было явственно ощутить на прохладных костях. Рефлексы подсказывали монстру как можно скорее отстраниться, отойти на метр, а то и другой, и впредь пристальнее наблюдать за поведением Мари, чтобы пресечь подобные выходки. А с другой стороны, как ни погляди, но чья-та близость, такая сокровенная, непозволительная, почти интимная, интригует и рождает желание досмотреть шоу до конца. Подушечками пальцев она пересчитывает каждую его фалангу, очерчивает края пястей, ощупывает запястье, а затем... – Ух ты, а я думала, что потеряла ее, – находка попалась в руки девушки на огорчение скоро, и та освободила Папируса от бремени прикосновений. – Представим, что я – детектив, а ты – преступник. Моя теория такова: записку написал ты. Мое доказательство: похищенная ручка. Аргументы? Факты? Опровержения? – Я даже пытаться не буду, – скелет покачал головой в знак смирения с полной готовностью принять наказание, все-таки улучая момент закурить. – Твой вердикт? – О, несложно догадаться, – в два шага Мари оказалась рядом с монстром, ловким движением перехватывая неприемлемую для чуткого обоняния вещицу и вышвыривая ее в урну. – Бросай эту привычку.       Наивно полагать, что как только девушка покинет поле зрения Папируса, тот не потянется за полюбившейся подругой. Нет нужды беспокоится о здоровье, когда ты кости без кожи, а органов нет и подавно. К чему тогда переживать о курении? – Ах да, и еще, – остановившись на пороге «Изюминки», Мари прильнула к двери, скрываясь за ней почти полностью, прячась от взгляда собеседника. – Приходи с братом завтра. Я... Линда будет рада с вами повидаться.       Сумбурно протараторив последние слова, девушка скользнула внутрь и упорхнула вглубь кондитерской, оставляя скелета наедине с собственными мыслями. Тот устало потер шею и вздохнул о чем-то своем, глядя на пробуждающиеся в небе звезды. «Как-то неловко вышло», – и это все, что приходило на ум. Втайне достать сигаретку-другую больше не казалось хорошей идеей.