Сладость, гадость и щепотка соли

      Выпроводить гостей оказалось легче, чем могло бы быть: ежеминутный интерес девушки к настенным часам ненавязчиво намекнул им, что долгосрочный визит подошел к концу. Первой ряды дружеской компании как самая младшая покинула Линда, хотя и не без возражений. Всего за несколько часов девочка всей душой прикипела к монстрам, а потому вложила все возможные силы в свои широкие детские объятия, будто видела Санса и Папируса в последний раз. Оттащить полного невыразимой прощальной скорби ребенка стало возможно только благодаря обещанию младшего скелета навестить кондитерскую снова совсем скоро – завтра. Определенно, ожидающие свое чадо мистер и миссис Марш выкажут Мари тонну вопросов по поводу новых знакомых Линды, и ей не останется иного, кроме как отчитаться супружеской паре. Благо, те славились исключительной толерантностью, во многом благодаря необходимости расширить сферу бизнеса после наплыва представителей монстречества в коммерцию.       Что касается скелетов, то не погрязни девушка в топком болоте рутиной работы, она бы с удовольствием скрасила парочку часов в непринужденной беседе с ними. Как ни посмотри, а братья создавали вокруг своих персон купол идиллии и безмятежности. Шутливые перепалки, обсуждение повседневных мелочей, тактичное любопытство – это то, от чего грех отказываться. С другой стороны, по их же вине это время будет отведено на исправление досадного случая, так неужели Мари должна сожалеть? Ни в жизнь. Ну почти.       След в след за Линдой с лаконичным «До завтра» выбежал и Санс, то ли без задней мысли, то ли с обдуманным намерением вверяя бразды должного прощания Папирусу. Хотя Мари и понимала, что возрастная разница между скелетами, скорее всего, не так уж и велика, младший из братьев на совесть исполнял свою роль: его способности впадать в детство можно было только позавидовать, а своим ребячеством он не раз вовлекал ту же Линду в захватывающие, но безобидные авантюры на радость выбившейся из сил хозяйке кондитерской. И в то же время нельзя было с абсолютной точностью заверить, что Санс столь же наивен и легковерен. Чего только стоила сцена изъяснения причины посещения братьями «Изюминки»! Ненароком Мари упомянула, что никакой задолженности за сбытый мед у старшего монстра не было и быть не может, ведь он расплатился в ту же ночь. Предупреждая вопрос Санса о том, какого, собственно, черта Папирус не уточнил такую значимую деталь еще утром, тут же последовал неопровержимый довод: «Ты спросил, не наплодил ли я долгов. Но ведь поблагодарить леди за помощь в такой поздний час – разве не долг добропорядочного монстра? Помнится, именно ты прочитал мне часовую нотацию о манерах накануне». – О, я вижу, в чем тут дело, – Санс отреагировал непривычно сдержанно, даже понимающе покивал головой, но затем сменил тон на пассивно-агрессивный, сопровождаемый хитростной усмешкой. – Обсудим все дома, братец.       На том разговор и закончился, а вместе с ним иссякли и скрытые угрозы: скелет как ни в чем не бывало вернулся к прежней модели поведения. Не отреагируй Папирус на выходку монстра обыденно равнодушно, у девушки появились бы основания обеспокоиться отношениями братьев отнюдь не в положительном ключе. Препятствовать наступлению долгожданного для Мари момента уединения последний из гостей не стал и ретировался нежелательно поспешно, отвесив шутливый поклон уже по другую сторону витрин: с одной стороны, хотелось растянуть наслаждение последних минут наедине с девушкой едва ли впервые за последние двадцать четыре часа, а с другой, наоборот, позволить той наконец привести дела в порядок и не мешаться под ногами грудой бесполезных костей. Так все и разошлись, словно в море корабли, каждый в свою гавань.

***

      Очередной день ночного дельца припозднился на несколько часов, необходимых для подготовки к следующему, и обязал того снова найти себе пристанище под крышей кондитерской. Запах свежеиспеченных лакомств витал неосязаемой дымкой в воздухе, убаюкивая утомленные пресыщенными событиями непредвиденного выходного чувства и ввергая в полубессознательное состояние. Казалось, что приторно-сладкий запах всевозможных пряностей и ароматизаторов не только пропитал одежду, но въелся в кожу, волосы, даже ощущался терпкой смесью вкусов во рту и липкой пеленой на глазах. Организм настойчиво требовал прекратить самоистязание бессонницей и наконец улечься в мягкую постель, чтобы забыться до утра беспробудным сном, но Мари не спешила оказать себе такую услугу. Желание изнежиться в горячей ванне хоть и не пересилило дремоту, но убаюкало ту обволакивающей водяным жаром негой, позволяя в кои-то веки вздохнуть свободно.       Семейный бизнес спасен от безденежья, родная кондитерская в безопасности, а жизнь вернулась в свое привычное русло – о чем еще мечтать простой труженице? Может быть, о приятной компании за чашечкой кофе, разбавленного стопочкой горячительного? Возможно, прямо здесь, у бортика ванны. И как бы была романтична и интимна атмосфера надуманных грез, если бы на ум не приходил лишь один кандидат на участие в них. «Интересно, что у скелета под одеждой?» – вопрос исключительно научного характера, но по-детски невинный и вводящий в ступор. Стоит лишь представить, как ткань толстовки цепляется за костяшки пальцев и тянется вверх, вместе с майкой, – и ответ найдется сам собой. Игривое настроение как ветром сдуло, уступая место необходимости в экстренном порядке высмеяться как в последний раз: «Пусто, и хрен там не рос». Тыльной стороной ладони Мари прикрыла веки глаз, скрываясь от собственных стыдливых мыслей, абсурдность которых таки довела девушку до внутреннего истерического хохота. А чего, собственно, она ожидала? Кто бы знал.       И все же, образ Папируса не мог не вызвать теплых чувств в глубине грудной клетки. Сомнения в природе новоявленных ощущений скреблись кошками на душе, выцарапывая неразрешимый вопрос: что же это? Порой сумбурно нагоняющие друг друга события сливаются в один большой казус, сплетая эмоции одну с другой так, что те становятся неотличимы друг от друга. Так случается и теперь, ведь провести грань между воодушевлением от нового знакомства, предвкушением начала дружбы и желанием безобидного флирта весьма затруднительно, если встречи ограничены парой часов общения.             «Всему свое время», – затянувшиеся раздумья Мари прервала обдавшая разгоряченное тело прохлада помещения, когда девушка покинула манящие оковы влаги. Не зря ведь твердят, что утро вечера мудренее, не так ли?

***

– Мари-и-и-и! Проснись и пой!       Одаривающий желанным забвением сон уступил место тягостной дреме, сквозь которую, словно через решето, просачивались ускользающие миражи сновидений. Беспечные моменты юности, первый подгоревший пирог, со снисходительностью расхваливающие не самый удачный кулинарный опыт родители, медовый поцелуй матери на рассвете дня – нет никакого желания отпугнуть дорогие сердцу Мари моменты. Вот бы еще немного поблаженствовать в легкости перьевых одеял и подушек, чтобы освежить в памяти воспоминания детства, которые послужат задатком позитивного настроя на сегодня. – Вставай, человек, грех отлеживать бока так долго!       Веки будто сшиты между собой фантомной нитью и отказываются вглядываться в раннее приветствие солнечного утра. Ослепляющие лучи заслоняют цветастыми пятнами взор, и кажется, что в отражении стекол продолжает жить ночная фантазия, только более реальная, оживленная. Ее отголоски размытыми очертаниями проносятся туда-сюда, скачут и размахивают конечностями, потешно крутятся вокруг своей оси, сопровождая телодвижения настойчивым лепетом. – ...ушай, бро... костьми тут лягу. Ни за что... ладно, но...       Знакомый баритон задребезжал тревожным колокольчиком в подкорке сознания, сигнализируя о потенциальной угрозе. Что-то определенно было неправильным, и дело тут не то в мельтешащей на уровне второго этажа фигуре, не то в едва уловимых обрывках фраз, не то в их интонации. Грохот отпираемых створок разогнал пленяющий туман полузабытья, а диктуемый обратный отсчет голос окончательно привлек внимание Мари к возне под окнами кондитерской, принуждая мышечные рефлексы сработать как никогда поспешно. – Хорошо, готов, братец? И-и-и, раз. И-и-и, два. И-и-и... полетел! – Что за...       Взросление – феномен неизбежный и при этом весьма ироничный. Помнится, всего с десяток лет назад мальчонки для привлечения внимания швыряли камешки в форточку детской Мари, а теперь же повзрослевшие и возмужавшие сами вскакивают в оконные проемы.       Парил Папирус, безусловно, красиво: сгруппировавшись, с абсолютно беспристрастным выражением лица, точь-в-точь Ромео к балкону Джульетты, разве что без цветов. Однако полет прошел без эксцессов лишь первые несколько секунд, чтобы затем смениться падением по причине так некстати расположившейся на подоконнике стопке кулинарных книжонок. Едва ли приземление можно было охарактеризовать как удачное: по касательной к изножью кровати прошлась грудина, на раз-два-три проклацали по резному дереву ребра, а поясничные позвонки с глухим стуком уперлись в основание кровати, вынуждая скелета повиснуть на перекладине. «Ауч», – запоздалое негодование утонуло в ворохе постельных принадлежностей и звучало неестественно отстраненно и невозмутимо. О тяжести последствий подобной выходки для самого Папируса свидетельствовали лишь сжимаемые с недюжиной силой кулаки, и с каждым его порывом вложить больше малоприятных физических ощущений в ладони предмет хватки с болезненным писком дергался. – К-какого... – полный возмущения риторический вопрос Мари никак не желал проталкиваться сквозь сжатые зубы, заплетался на языке и дробился на невнятное блеяние. Едва ли щипки костяных фаланг на бедрах доставляли боль, но дискомфорт – определенно. Куда более щекотливой, чем столь тесный тактильный контакт, эта ситуации могла бы стать, если монстр не найдет варианта действий лучше, кроме как поднять черепушку. В конце концов, оказаться меж женских ног с утра пораньше, хоть и не намеренно, – верх неловкости не только для Мари, но и для Папируса. А раз уж последний не в состоянии оценить степень возможного конфуза, то разрешать дилемму кому? Правильно, абсолютно бодрой и трезво рассуждающей девушке, для которой не нашлось мысли лучше, кроме как надавить на голову скелета посильнее, чтобы тот и вовсе не имел возможности встать. – Если посмотришь, то я скормлю тебя Фюрсу кость за костью, – сопротивления Папирус не оказывал, оценивая сложившуюся обстановку, и не смел даже шелохнуться не то от последовавшего за посадкой в кондитерской слабосилия, не то от нежелания снова быть искусанным слюнявым дворовым псом. – Па-а-апс, ты там как? – Относительно, бро. Ни живой, ни мертвый. К слову о плоти и крови, а разве это не... – не заканчивая предложения, скелет решил подтвердить назревшую догадку практическим изысканием, и протянул руку вперед, нащупывая знакомую поверхность. – О. Ягодицы? – Твою зефирину, Папирус!