Twin Creeks

Негромкая ночная капель разбудила Чонгука уже где-то под утро; несильная морось покрывала лагерь слоями влаги, с окна приятно пахло дождём и благоухающей зеленью. Чонгук повернулся на спину и открыл глаза, утыкаясь взглядом в узор матраса. Только мерный стук по крыше и древесине тонких стен успокаивающе нарушал тишину. Чонгуку нужна была тишина. Он по ней очень сильно соскучился.       В последний раз он ощущал что-то похожее только на зимних каникулах, когда приезжал к родителям на Рождество. То было ужасное Рождество, самое худшее за всю его жизнь. В тот день его родители сказали ему, что разводятся. Чонгук хоть и не был эмоциональным подростком, но новость свалилась на него огромным снежным комом, совсем неожиданно, и парень не нашёл в себе силы с этим так просто справиться.       Так что, да. Это было самое отвратительное Рождество, но он всё равно чувствовал себя гораздо лучше, нежели в пустой квартирке на отшибе шумного Чикаго, где он жил во время учёбы в университете. Чонгуку всегда нравились мегаполисы — настоящие, — однако в Орландо, его родном городе, было многократно спокойнее, люди казались ему приветливее и воздух чище.       Где-то за кронами деревьев мелькали молнии, освещая на доли секунд маленькую комнатушку домика. Чонгук втянул носом запах свежести и аккуратно сел на кровати, зарываясь пальцами в немного вьющиеся влажные каштановые волосы. Он всегда вставал в шесть утра для пробежки вот уже в течение долгих пяти лет, но его внутренние часы подсказывали ему, что было ещё слишком рано даже для этого — свои наручные часы он оставил на раковине в ванной, а телефон он совсем забыл зарядить. Достав из неразобранной сумки зарядник, Чонгук с удивлением обнаружил, что в домике была всего одна розетка. Повезло, что нет соседа, подумал он.       Он воткнул провод в мобильник и попытался включить телефон, но тот лишь устало моргнул ему значком полного разряда аккумулятора и снова потух. Чонгук вздохнул, оставил его у розетки — стол находился в другой части комнаты, — и глянул на принесённые Намджуном учебники: куча рекламных буклетов разных времён, от двухтысячного до две тысячи одиннадцатого года включительно; учебник по подростковой психологии, правила поведения в лагере, основы вожатского искусства и прочая макулатура, ознакомление с которой Чонгук собирался отложить до утра.       Забрав свои старенькие электронные часы из ванной, он посмотрел на время: шёл только четвёртый час, самое время спать без задних ног. Но на свежем воздухе Чонгук, казалось, сбил режим и уже успел выспаться. Не то чтобы он не хотел спать совсем, но обычно после внезапных просыпаний он потом не мог долго уснуть из-за постоянных размышлений, накатывающих на его слабую по пробуждении голову болезненными лавовыми потоками. В городе Чонгук очень плохо спал, особенно в последние полгода, и в этот вечер его мозг наконец-то смог отдохнуть. Однако Чонгук боялся, что эта радость его больше не постигнет.       Парень опустился на край постели, повернувшись лицом к небольшому окну. Там даже не было никаких занавесок, только натянутая и прицепленная к деревянной раме вокруг окна канцелярскими кнопками москитная сетка, кое-где уже рваная и оттого бессмысленная. С улицы тянуло несильной прохладой, скорее приятной, чем морозящей; перед домиком ветки деревьев немного покачивались от ветра и разбивающегося о большие листья дождя. Весь мир спал, и Чон подумал, ему нужно попытаться тоже.       Он улёгся и сглотнул, настраиваясь. Сознание играло с ним злую шутку и мучило неспособностью уснуть каждую ночь вот уже на протяжении полугода — с того самого Рождества. Чонгук не спал, потому что много-много думал, просто не мог остановиться. Днём он постоянно был поглощён своей повседневной жизнью — учёбой, подработкой, общением с друзьями. Чонгук всегда находился в движении, времени едва хватало на то, чтобы поесть и не нахвататься долгов по каким-нибудь ужасно сложным предметам. Но ночь предоставляла ему время и место для размышлений, которыми он пользовался для того, чтобы посвятить себя своему любимому делу.       Дело было в том, что Чонгук обожал писать. Много, в разных жанрах, он экспериментировал, пробовал, утопал в этом с головой. При том, что, на самом деле, он не так уж любил читать, его писанина нравилась его друзьям, и он думал, в принципе, что не так плох в этом деле. Кроме того, Чонгук был любопытным, сколько себя помнил. Ему нравилось совать свой нос куда не просили, ему нравилось раскрывать какие-то даже самые глупые тайны, ему нравилось ездить в неизведанные места и знакомиться с людьми, узнавать их.       Однако в университете он учился на адвоката — профессия, совсем не связанная с его хобби и выбранная его матерью. Чонгук не был маменькиным сынком, но он прекрасно понимал, что работа должна приносить деньги и быть востребованной. В США у граждан была какая-то дурацкая привычка судиться с кем угодно и по какой угодно причине, поэтому адвокаты имели большой спрос. Ему пришлось прогнуться под систему, чтобы потом иметь возможность не остаться на мели.       В школе он постоянно что-то писал, но нагрузка в университете мешала его таланту развиваться, хотя тот и рвался из него, выплёскивался в мир через доклады и блестящие эссе, а в последние шесть-семь месяцев Чонгук особенно часто стал пользоваться ночами. И теперь, в свои двадцать один Чонгук был абсолютно уверен, что готов написать роман, по масштабам и закрученности сюжета превосходящий все предыдущие его работы и задумки. Поэтому он поехал в лагерь как вожатый, а не куда-нибудь ради обычного отпуска на побережье.       Лагеря казались Чонгуку чем-то загадочным — несмотря на то, что он никогда там не был, они всегда привлекали его. Так что, задумав написать что-то действительно стоящее, он решил наконец там побывать, но с возрастом уже промахнулся. Однако работа вожатым показалась ему ещё привлекательней — в конце концов, ему правда нравилось работать с детьми, к тому же, в роли вожатого Чонгук мог бы узнать кучу другой полезной информации, которая пригодилась бы ему и в написании своего романа, и в будущем.       Он назвал его своим «писательским совершеннолетием» — никогда прежде его уровень погружения в атмосферу будущей работы не достигал таких высот. Он писал в основном небольшие рассказы, обычно в жанрах фэнтези, фантастики и мистики, так что придумать какую-нибудь увлекательную историю в рамках летнего лагеря было для него довольно просто.       Не то чтобы Чонгук собирался потом зарабатывать на ней, но, как и у любой творческой личности, у него был рубеж, который ему необходимо было перейти для взросления — как личности, так и творца. Что-то, что даст ему силы пойти дальше, развиваться в том, что он любил больше всего на свете, но из-за выбранной профессии, собственной неуверенности и неспособности справиться с довольно капризным вдохновением и отсутствием времени боялся потерять.       И всё же судьба в ту ночь ему благоволила — он смог заставить себя уснуть снова, хоть и не сразу. Дождь за окном успел усилиться и совсем кончиться, и только под первые лучи восходящего над лагерем солнца Чон засопел, уткнувшись носом в угол между постелью и шершавой деревянной стеной, вдыхая аромат смолы. Сны снились ему беспокойные, сулящие какое-то волнение, заставляющие Чонгука время от времени вздрагивать и совсем позабыть про подъём в шесть для пробежки.

***

Только громкая музыка, внезапно ворвавшаяся в сознание Чонгука, заставила его резко подскочить на кровати и снова удариться головой о деревянное крепление. Парень рухнул на подушку и громко чертыхнулся, хватаясь за созревающую шишку. Что ж, к некоторым вещам ему нужно было ещё привыкнуть.       Музыка играла с улицы — старый добрый, отдающий дань почтению страны гимн; на наручных часах было уже ровно восемь. Чонгук потирал лоб, вспоминая наставления Намджуна про зарядку в пятнадцать минут. Аккуратно встав с постели, он поплёлся до умывальника, чтобы ополоснуть лицо и взглянуть на место ушиба: к его счастью, там пока что ничего серьёзного не виднелось.       На стуле лежала стопка чистой униформы, и от неё всё ещё пахло порошком; из окна стали слышны голоса просыпающейся молодёжи, и Чонгук, торопясь, натянул голубые шорты и белую футболку, схватил оранжевый платок и выскочил в лучи ослепляющего утреннего солнца, на ходу обувая кроссовки.       К тому времени на площади собралось ещё не так много людей, но Чонгук не мог рисковать временем — нельзя было опаздывать в первый же день. Намджун уже стоял на небольшой деревянной платформе с флагштоком, считая потягивающихся и зевающих детей; Чонгук замедлил бег ярдах в десяти от них, восстанавливая дыхание и завязывая галстук на шее. На платформе был ещё один парень в вожатской униформе, достаточно высокий, чуть выше Намджуна, с широкими плечами и довольно худой сам по себе; на белобрысой голове у него была повязана красная бандана, а вожатский платок был не на шее, а на шлёвке голубых шорт. Чонгук подумал, скорее всего, это был тот самый Джин. Других вожатых он нигде по близости не заметил.       — О, Чонгук, доброе утро! — заулыбался Намджун, заметив парня в толпе подростков; тот помахал ему, приближаясь к платформе. — Вставай пока впереди, запоминай движения. Завтра-послезавтра будешь делать зарядку вместе с нами здесь.       Чон кивнул, неуверенно осматриваясь по сторонам в надежде выцепить взглядом ещё хотя бы одного вожатого, но всё было тщетно. К площади с вытоптанной землёй вместо асфальта лениво стекались лишь жидкие потоки детей с разных сторон кампуса. Чонгук заметил и совсем ещё школьников, и ребят постарше, самых разных: кто-то ещё толком и умыться не успел и выскочил в пижаме, а кто-то уже был полностью в боевой готовности, даже с макияжем. Он отметил для себя, что народу и вправду было не так много, и никого из этих детей Чонгук раньше не встречал.       Проспав пробежку, Чонгук выкладывался на зарядке под бойкие хиты начала нулевых по максимуму, чтобы быть продуктивным и пережить в первый день все возможные нагрузки, какие Намджун, лагерь или сама жизнь уготовили ему.       Завершив зарядку торжественным поднятием флага над лагерем, подростки поплелись по домикам собираться на завтрак, а вожатые спустились с платформы к Чонгуку.       — Знакомься. Это — Сокджин, наш коллега.       — Просто Джин, — поправил его парень и хмыкнул, протягивая Чонгуку руку.       — Я Чонгук, — вежливо улыбнулся Чон и пожал ладонь. — Приятно познакомиться.       — Ну что, Чонгук, готов к погружению? — спросил Джин и, достав из кармана шорт упаковку зубочисток, сунул одну в рот меж зубов.       — Пока не в курсе, — усмехнулся Чон. — А где остальные вожатые?       Парни переглянулись, и Намджун дежурно улыбнулся:       — Зарядку проводим обычно только мы.       Моргнув, Чонгук кивнул в ответ, сделав вид, что совсем не озадачен этой странностью. Может, ему просто пока что не всё было известно и понятно? Может, рук не хватает настолько, что остальные вожатые были заняты в готовке завтрака или в чём-то ещё? В конце концов, он же никогда не бывал в лагерях и не мог знать наверняка. В общем, своё чувство неладного он решил успокоить и отложить в долгий ящик — возможно, на время, — пока Намджун приобнял его за плечи и повёл вниз по аллее, в сторону столовой.       — Смотри, здесь — душевые. Утром моются только девочки, вечером — только мальчики. У нас, конечно, в вожатских домиках есть свой душ, но иногда он ломается. Так что, прими к сведенью. На западе находятся домики девочек, на востоке — мальчиков. Разные отряды могут жить друг с другом, но только строго по полу.       — Понял, — кивнул Чонгук.       — Вон там, — Намджун указал рукой влево, и там стоял какой-то совсем несчастный барак, — наш склад. Там можешь взять вентилятор, кажется, оставалась парочка. Ещё там хранится инвентарь — луки, всякие вёсла и прочее. Велосипеды тоже там стоят, если тебе понадобится.       — Понял, — снова кивнул Чонгук.       Всё то время, что Намджун по пути на завтрак показывал ему остатки кампуса, он приобнимал его, похлопывал по спине и мягко улыбался, говорил весело, будто не проводил инструктаж, а болтал со старым другом. Каким бы порой подозрительным Чонгук ни был, Намджун действительно оставлял приятный осадок после общения, словно к нему можно обратиться в случае любой неприятности, которая могла бы произойти с Чонгуком даже по его собственной вине. Это радовало — чем лучше у него складывались отношения в коллективе, чем больше Чонгук проникался к людям и понимал модель их поведения, тем лучше и увереннее он чувствовал себя. А неуверенный Чонгук был просто отвратителен во всём, за что бы ни брался — то есть именно неуверенности ему и нужно было избежать.       Сунув руки в карманы, Джин ступал за ними и лениво жевал зубочистку. Он казался довольно молчаливым, хотя совсем не выглядел как какой-нибудь забитый бедолага. Напротив, он казался одним из тех плохих парней, обычно самых крутых в школе, но от них и пары фраз не дождёшься, только надменный взгляд и дурацкую ухмылку. Возможно, в школе он таким и был, а привычка жевать зубочистку осталась ещё с тех времён. Чонгук не помнил, чтобы кто-то за последние несколько лет в его окружении хоть раз подобным занимался.       Они зашли в просторную светлую столовую; помещение неприятно обдало их духотой и запахом еды. Многочисленные столы с клетчатыми скатертями накрывал один парень. Чонгук пригляделся и как-то облегчённо выдохнул, завидев на нём вожатскую форму. Намджун окликнул его по имени, и он с улыбкой обернулся, ставя на стол тарелки. На его переносице бликовали большие квадратные очки для зрения.       — Это — Чон Хосок, — сказал Намджун уже Чонгуку. — Он — вожатый младшего отряда. Там сейчас всего семь человек, так что Хосок справляется. Он, правда, только второй год у нас, но держится молодцом.       Чонгук понимающе закивал. У парня были вьющиеся карамельного цвета волосы и довольно миниатюрная фигура; тонкую талию подчёркивал повязанный на поясе белый фартук. Он не был в его вкусе, но показался довольно милым, и ещё — Чонгук подумал, что, скорее всего, от жары начал сходить с ума, — он мог поклясться, что среди детей на зарядке видел кого-то чертовски на него похожего.       Они помогли Хосоку накрыть столы, и вскоре за окнами столовой стали слышаться голоса подтягивающихся на завтрак детей. Для вожатых был выделен отдельный стол — узкий и длинный, вмещающий человек тридцать, но накрытый только на пятерых. Чонгук, усаживаясь на место рядом с Хосоком, нахмурился, заметив это. Неужели во всём лагере было только пять человек из вожатых?..       — Как я уже сказал, — оседая на стул с другой стороны от Чонгука, заговорил Намджун. — дела у нас идут так себе. Я смотрю на тебя и вижу вопрос в твоих глазах, Чонгук, — младший вскинул брови, и Намджун усмехнулся. — Да. В лагере сейчас всего тридцать детей. Семь — в младшем отряде, десять в среднем и тринадцать — в старшем. Мы с Джином были на средний и старший эти два дня, но теперь у нас есть ты, и Джин переходит на средний полностью.       — Э-э… — выдохнул Чонгук, переводя взгляд на столешницу. — Это чертовски мало, разве нет? Я думал, смены проходят в более масштабных цифрах…       — Да, так и есть, — закивал Намджун, пододвигая тарелку с омлетом к себе. — Это — самое непродуктивное лето. Если честно, я думаю, что лагерь может закрыться вместе с закрытием сезона.       — Я сочувствую, — пробормотал Чонгук. — Ну, ты же, вроде как, в нём вырос.       — Да, это точно, — улыбнулся Намджун, жуя. — Сейчас большинство гостей — те, кто бывал здесь раньше. Новых сюда практически не завлечь без полного переоснащения, но в лагерь никто вкладываться не хочет, так что, кажется, пришла пора этому месту уйти на покой.       Чонгук хлопал ресницами, разрезая омлет в тарелке на кусочки. Ему вдруг стало безумно грустно, хотя он ещё даже не успел проникнуться этим местом настолько, чтобы горевать по этому поводу. Но ведь этот лагерь много значил для других людей — он мог себе представить хотя бы частично то, как им может быть больно видеть, как некогда волшебный детский уголок превращается в труху прямо на глазах.       Пятым в их компании оказался Большой Робби. Он сел во главе стола и пожелал всем приятного аппетита, и буквально через мгновение, внезапно для Чонгука, за столом начались оживлённые беседы. Касались они Дня независимости, обязательного для празднования вне зависимости от места — хоть дома, хоть на побережье «Твин Крикс». Чонгук не ещё не успел ознакомиться с расписанием на ближайшую неделю, так что почти всё время молчал, набивая рот едой и боясь, что его о чём-либо спросят, а он будет выглядеть глупо.       Поэтому Чонгук всё же старался понять и узнать, нежели быть понятым и раскрыть себя больше. Намджун вёл себя со всеми точно так же, как с Чонгуком: доброжелательно, как-то по-отцовски рассудительно, но всё равно довольно дружески. Джин, расслабленно развалившийся по ту сторону стола, не казался каким-то хамоватым и больше походил на любителя притворяться таковым, а его странный смех Чонгук, едва услышал, сравнил со звуком стеклоочистителя, но счёл забавным. Хосок оставил у Чонгука впечатление очень светлого и наивного парня, безумно любящего людей и свою работу.       После завтрака, по дороге в беседку старшего отряда, Чонгук сделал вывод о том, что коллектив попался ему довольно приятный, он не чувствовал с парнями дискомфорта и, вполне возможно, мог бы с ними подружиться. Его озадачило отсутствие девушек, но только в том смысле, что ему всегда казалось, девушкам легче справиться с детьми. Хотя, вполне возможно, думал он, никто из девчонок не согласился бы работать в лесу без нормальных удобств за такую маленькую зарплату.       А она была маленькой. У Чонгука была причина гораздо важнее и глубже работать там, но он думал, если бы дело было только в деньгах, он бы ни за что на это не подписался.       Деревянная беседка с длинным столом и лавочками по обеим от него сторонам, в которой проходили собрания старшего отряда, уже не удивляла Чона поскрипыванием покатой угловатой крыши и переливающимися паутинами в углах бревенчатых балок. Дети шагали прямо за вожатыми, ведя свои многочисленные весёлые разговоры. Намджун объяснил, что эти собрания обычно проходят быстро и служат только для ознакомления детей с планом на день, а ещё велел Чонгуку не пренебрегать вожатской жилеткой как обязательным атрибутом его формы, хотя Чонгук точно помнил, что Джин тоже был без неё.       Подростки расселись на лавочки; Намджун встал у узкого края стола, оперевшись руками на столешницу, и принялся по-доброму болтать с детьми. Пока он интересовался, как им спалось, и чем-то ещё, что Чонгук не улавливал, сам Чон боролся с резко подскочившим волнением. В конце концов, эти самые дети должны были увидеть в нём свою новую опору на этот месяц, человека, с которым им будет не страшно и весело, и который должен вызывать хоть капельку уважения в их глазах. Чонгук не был из робких, но он всё равно подвергался элементарному волнению, как и любой среднестатистический двадцатиоднолетний парень.       Переминаясь с ноги на ногу в стороне от Намджуна, Чонгук мельком оглядывал сидящих за столом подростков. Они были самыми обычными, разных национальностей и полов: девчонки в цветных топах и с кучей совсем детской и неоновой бижутерии, с забавными хвостами и заколками; парни в растянутых футболках и странными причёсками в духе Бибера в начале его карьеры. Чонгук подавил смешок — неужели дети в пятнадцать-шестнадцать всё ещё так стригутся?       — Я должен представить вам вашего нового вожатого на этот месяц, — просочилось в мысли Чонгука. Он встрепенулся и подошёл к Намджуну ближе. — Это Чонгук. Он будет помогать вам провести одно из лучших лет в вашей жизни.       — П-привет, — выдохнул Чон и улыбнулся. — Очень надеюсь подружиться с вами.       Он сделал вдох, чтобы сказать что-то ещё, но его блуждающий по лицам детей взгляд остановился на одном из них, заставляя Чонгука потерять мысль, дар речи и ухнувшее куда-то вниз сердце. Пшеничные волосы, изучающий взгляд карих глаз, пухлые розовые губы; от вида чужого замешательства их хозяин ухмыльнулся, чем тут же вызвал табун мурашек на теле Чона.       — Да-да, Чонгук просто обескуражен вами, — засмеялся словно за толщей воды Намджун; Чонгук качнулся пару раз, как марионетка, когда старший похлопал его по плечу.       Он продолжил говорить что-то ещё, но Чонгук совсем его не слышал. Он еле смог оторваться от тупого всматривания в до боли знакомый силуэт в белом поло со сложенными на столешницу и покрасневшими от загара руками, и отшатнуться в сторону от Намджуна, пытаясь найти в себе силы для вдоха и для того, чтоб заткнуть свой внутренний голос, повторяющий ему: «Чон Чонгук, ты попал».

***

После собрания Чонгук попросил у Намджуна время на звонок и влетел в свой домик с оглушающим гулом крови в голове. Ему на самом деле нужно было позвонить маме, потому что он не сделал это прошлым вечером. После развода она столкнулась с проблемами со здоровьем, поэтому она достаточно тяжело переживала волнение и наверняка беспокоилась, не получив от него никаких сообщений. Так что он обязан был как можно скорее убедить её, что всё в порядке.       Но всё не было в порядке.       Чонгук схватился за голову и принялся наматывать круги по домику, без конца бормоча «чёрт-чёрт-чёрт». Потом он уселся на стул и закрыл лицо руками. Это не могла быть правда. Это было так глупо, что Чонгук просто не мог поверить, что это правда.       Этот мальчишка… оказался мальчишкой, как бы странно это ни звучало. Чонгук впервые в жизни сделал такой идиотский поступок, поддался чарующему лету и накопившемуся стрессу, повёлся на чужую самоуверенность и привлекательность так сильно, что совершил нечто ужасное.       Он переспал с подростком. С первым встречным. В лесу, чёрт возьми.       Чонгук готов был взвыть.       На самом деле Чонгук таким не был. Всего пару раз за все его двадцать один год он воспользовался возможностями развлечений на одну ночь с едва знакомыми ему людьми, но тем совершенно точно было больше шестнадцати, это совершенно точно происходило в квартире, а Чонгук совершенно точно был под градусом. Но в этот треклятый раз всё было совсем иначе. Ни градуса, ни квартиры, ни достижения восемнадцати лет.       Конечно, он сам был виноват — он прекрасно это понимал. Так оплошать нужно было действительно постараться. Чимин благополучно проигнорировал его вопрос о возрасте. Да и вообще — поведение его было достаточно подозрительным, чтобы Чонгук просто проявил элементарную осторожность. Как можно было так бездумно поддаться? Он что, подросток, страдающий от спермотоксикоза? Вроде бы, нет. Тогда какого чёрта?       Какого чёрта, Чонгук?       С этим вопросом парень выдохнул и покачал головой. У него не было ответа. Он никогда прежде не ощущал такое влечение. Чимину стоило взглянуть на него — и у парня ехала крыша и земля под ногами плавилась, как шоколад под солнцем. Дело было не только во внешности, не только в мгновенной страсти. Дело было в чём-то ещё, заключающемся глубоко внутри парнишки, чём-то притягательном. Какая-то загадочность, пробуждающая в любопытном Чонгуке острое желание остаться с ним и узнать чуточку больше.       Но это теперь не имело значения, и причин тому было несколько: во-первых, Чонгук никогда не встречался с кем-то с такой разницей в возрасте — он вообще, если честно, считал всех младше хотя бы семнадцати ещё детьми; во-вторых, Чимин был в его отряде, а Намджун ясно дал понять, что любые выходящие за рамки отношения строго запрещены. Чонгук хоть и был халатен в подготовке к работе, но он дорожил этим местом, ему необходимо было продержаться полную смену в лагере, на которую он подписался — то есть до конца июля точно, а там, быть может, и до конца августа. Так что вылетать с работы из-за интрижки точно не было в его планах.       Чонгук решил для себя твёрдо: он приложит все усилия для того, чтобы сократить их общение — разумеется, если это не будет вредить работе всего отряда в целом. Он не собирался больше ни коим образом вестись на чары Чимина — или, возможно, на собственные внезапно пробудившиеся подростковые гормоны; он также планировал по возможности подружиться со всеми ребятами, чтобы Чимин не выглядел в его внимании обособленно. То есть он хотел, чтобы Чимин в его сознании тоже стал подростком, его подопечным, как и остальные двенадцать детей в отряде.       «Чимин — ребёнок».       Это должно было стать его мантрой на ближайший месяц.       Парень умылся холодной водой и всё-таки сел на пол у розетки, пробуя включить телефон. Тот с неохотой наконец загорелся заставкой, и вскоре Чонгук облегчённо выдохнул, уже побаиваясь, что гаджет умер навсегда. Однако теперь он обнаружил другую проблему — сети не было от слова совсем. Даже намёка на неё телефон не улавливал. Чонгук выдернул провод из телефона и стал искать сеть по всему домику, во всех его углах, но так и не нашёл. Обозвав себя самым удачливым человеком в мире, он вышел на улицу и сделал пару кругов вокруг домиков вожатых, снова находя прекрасное «ничего».       Вернувшись в домик, Чонгук обречённо кинул телефон на стол и встал посреди комнаты, размышляя. Он, конечно, был в курсе, что в лесу и на отшибе мира связь обычно не так хороша, как он привык, но сложившаяся ситуация казалась совсем дурацкой. Как вообще можно жить без телефона в современном мире? Ни фильмов, ни музыки, ни интернета, ни элементарных звонков родителям. Дети ведь как-то должны общаться с мамами и папами и рассказывать им о своём увлекательном лете, а те — убеждаться, что они живы и здоровы.       Чон щёлкнул пальцами, догадавшись: в лагере обязан был быть свой стационарный телефон.       Накинув вожатскую жилетку, парень выскочил из домика и помчался в сторону въезда в лагерь. Намджун говорил ему, что пойдёт колоть дрова, и именно там, ему казалось, он видел площадку для рубки; с той стороны как раз доносился громкий стук.       Старший взмахнул старым деревянным топором, заставив Чонгука оцепенело застыть на полпути к Намджуну в лёгком испуге, и со всей силы рассёк круглое полено перед собой. Чонгук сглотнул и неуверенно продолжил идти.       — Намджун, в кампусе есть телефон? Мой не хочет ловить сеть ни под каким углом, — Чон нервно усмехнулся и почесал затылок.       Парень глянул на него, собирая куски дерева по земле.       — Да, есть. Он стоит у поворота на аллею домиков для мальчиков. Таксофон, — Намджун выпрямился и задумался. — Но я не уверен, что он работает.       — В смысле? — Чонгук вскинул брови.       — Ну, у нас обычно проблемы какие-то со связью, — пояснил Намджун, поставил новое полено на пень и разрубил его; Чонгук дрогнул от неожиданности — одна из мелких щепок прилетела прямо ему в живот. — То работает, то нет. Попробуй.       Чонгук кивнул и, мельком оглядываясь, поторопился к телефону, умоляя небеса заставить его всё-таки работать.       На развилке аллей Чонгук заметил столб с каким-то подобием скворечника сверху и табличкой «телефон». Весь металлический корпус таксофона был обклеен цветными детскими наклейками из жвачек, покрытый пылью, будто им уже давно никто не пользовался. Отделение для монеток было заклеено пластырем. Чонгук не видел таксофонов уже целую вечность, и только воспоминания из далёкого детства и многочисленные фильмы помогли бы ему разобраться, как им воспользоваться.       Но он не работал. Чон снял чёрную трубку и прислонил к уху, собираясь набрать номер, но услышал только тишину — никаких гудков. Он потыкал на кнопки, но ничего не происходило, и, фыркнув, он с плохо подавляемым раздражением повесил трубку на крючок.       Уткнув руки в бока, он постоял ещё с минуту у таксофона, раскидывая мозгами. Сеть была просто отвратительной в лесу, но ведь как-то дети и работники лагеря связывались с внешним миром? Невозможно, чтобы никто, никуда и никогда не звонил. Чон прочистил горло и направился обратно к Намджуну, собираясь быть самым надоедливым парнем на свете, чтобы добиться своего.       — Он не работает, — громко сказал Чонгук, подходя к вожатому. Тот остановился во взмахе топором и опустил его, вытирая мокрый лоб предплечьем. — Откуда ещё можно позвонить?       — У нас мобильники вне доступа здесь, — пожал плечами Намджун. — Бессмысленно просить у кого-то.       — Но где-то же должен быть телефон, — возмутился Чон. — Мне срочно нужно сделать грёбаный звонок.       — Попробуй съездить в «Мегаполис». Там тоже есть таксофоны, да и сеть должна ловить. Возьми велосипед.       Чонгук облегчённо выдохнул:       — Спасибо!       Намджун махнул ему, и парень помчался до амбара.       Чонгук катался на велосипеде в последний раз ещё в школе. Он всегда ездил на нём на уроки, потому что у родителей не было возможности постоянно подвозить его, а автобусы школьные он терпеть не мог. К тому же он искренне верил, что таким образом внесёт собственный вклад в здоровье планеты — совсем небольшой, но хороший уже просто тем, что есть.       Добравшись до склада, Чонгук с опаской оглядел его. Амбар с большими двойными дверями оказался ветхим, унылым и старым зданием с гигантскими щелями между досками стен, сквозь которые внутрь вливались лучи полуденного солнца и являли миру частички кружащей в воздухе пыли. Чон медленно шёл между кучами разного барахла: стульев, тумб и прочей мебели, парочки довольно дряхлых напольных белых вентиляторов, даже стопок запылившихся книг, укрытых какими-то старыми тряпками. Сам амбар был просторным и высоким, кое-где всё ещё оставались ограждения — похоже, раньше в нём располагались животные, а не вещи. Велосипеды оказались в самой глуби здания, чуть поодаль от надувных лодок и стойки для хранения луков.       Так вот, катался Чонгук чёрт знает сколько времени тому назад, и потому, обнаружив их, он остановился и вздохнул, осматривая точно такие же древние велосипеды, как у Чимина. Они выглядели так, словно доживали последние деньки, пылясь на складе лагеря, и казались жутко неудобными. Но не то чтобы у Чонгука были варианты — пешком дорога заняла бы слишком много времени, а его буквально отпустили с работы для личного дела. Так что он смиренно взял красный велосипед, на вид самый надёжный, и погнал его на выход. По дороге из амбара Чонгук остановился и обернулся, нахмурившись: велосипеда Чимина на месте не было.       Он хмыкнул. Намджун сказал ему, что правила для всех едины. Чимин не мог уехать один, но и Джин, и Хосок были на территории лагеря — Чонгук точно видел их с детьми, пока мотался по кампусу в поисках телефона или хотя бы сети. Но вот Чимина после собрания отряда Чонгук точно не видел. И почему этот мальчишка вообще решил, что имеет право нарушать устав лагеря?       Чонгук выкатил велосипед на дорогу за ворота «Твин Крикс» и вздохнул снова, оглядывая агрегат. Он поскрипывал, пока Чон шёл до выхода, и всё ещё немного пугал своим возрастом и видом. Вообще-то, этот старый велосипед отлично вписывался в картинку такого же старого лагеря. Словно любое движение жизни за его пределами ни коим образом не влияло на движение жизни внутри него. Чонгук сглотнул и застегнул жилет наполовину, чтобы он не мешался, и перекинул ногу через раму.       Первые ярды были совсем неуверенными. Чонгук вцепился в ручки руля как в спасательный круг, взволнованно крутя педали по отвратительной дороге в глухом лесу. Но, чем дальше лагерь оставался позади, тем больше воздуха Чон мог вдохнуть, постепенно расслабляясь и ускоряя ход. Казалось, правду говорят — однажды научишься и никогда больше не забудешь. На дорогу в поле он выехал уже будучи совершенно спокойным, поглядывал по сторонам, замечая мелкую живность вроде белок и кроликов, поднимал взор к небу, мельком улыбаясь пролетающим высоко над ним птицам, замечал бабочек над колыхающимися из-за тёплого ветра колосьями.       Лето пестрилось вокруг него, окутывало его дымкой из ароматов, солнечного света и пыли дороги, оно просачивалось сквозь одежду и кожу, внедряясь в его кровь пыльцой и распространяясь по телу, разжигая внутреннюю радость. Кочки пробивали на хихиканье, встречный ветер заставлял поверить в способность в сию секунду взлететь; Чонгук ощущал свободу каждой своей клеточкой. Он вдруг вспомнил, за что так сильно любил лето, хотя ему и казалось, что он больше не сможет полностью проникнуться этими волшебными мгновениями.       Он затормозил пятками и спрыгнул с велосипеда, едва подъехал к тому самому магазинчику, в котором встретил Чимина. На нём и поблизости Чонгук таксофон не обнаружил, так что решил пройти вглубь городка, но для начала — освежиться водой из колонки.       Чон прислонил велик к стенке здания и приблизился, пытаясь сообразить, как пользоваться чудо-устройством. По правде, Чонгук ни разу колонок в своей жизни не встречал. То есть он видел пожарные гидранты — да почти на каждом углу стоит такой, — но колонки были для него чем-то диковинным и неизвестным. Из-под ручки текла мелкой струйкой вода, создавая вокруг колонки лужу и грязь. Чонгук неуверенно надавил на рычаг, послышался какой-то странный звук, словно вода засасывалась в шланг, и кран плюнул на землю перед парнем порцией воды, даже и не думая рождать полноценный поток. Чонгук нахмурился.       — Что, не поддаётся? — послышалось из-за его спины.       Чон, осматривая кран, выпрямился и обернулся. Сладкий голос можно было узнать из тысяч других — его мягкое звучание засело на подкорках сознания Чонгука. Чимин стоял на пороге в магазинчик, опираясь на дверной косяк и поглощая треклятый персик.       Чонгук подумал, эта картина точно так же засядет в его памяти на всю его оставшуюся жизнь.       — Нет, — буркнул он. — Я без понятия, как это делать.       Чимин усмехнулся — словно и не нуждался в его признаниях, — и пошлёпал тапками к нему, жуя фрукт и блестя влажными губами и кожей на солнце. Его белое поло восхитительно подчёркивало этот его ангельский невинный облик. Чонгуку вдруг стало неловко от нахлынувших воспоминаний.       Чимин чуть оттолкнул парня от колонки и, откусив остатки персика от косточки и выбросив её куда-то в куст цветущей поблизости яблони, ухватился за рычаг и принялся раскачивать его. Вода снова забулькала внутри и неровным сильным потоком полилась из крана. Чонгук удивлённо вскинул брови и сунул руки под струю, наклонился и ополоснул вспотевшее лицо. Закончив, он отшатнулся в сторону, тряся влажными прядями чёлки. Чимин отпустил рычаг и сполоснул руки остатками вытекшей воды.       — Всё-таки неопытный, — хмыкнул он, отходя в сторону.       Его велосипед скрывался за открытой дверью магазинчика. Чимин перекинул через него ногу, собираясь уехать, но Чонгук проморгался и остановил его:       — Где здесь таксофон?       Он облизнул мокрые губы, ожидая ответ. Чимин притормозил и обернулся.       — Ты же наверняка знаешь. А мне что-то подсказывает, что никто мне больше не поможет.       Сохраняя молчание ещё несколько секунд, Чимин внимательно всматривался в его лицо. Возможно, не стоило его просить, догадывался Чонгук. Это как минимум противоречило его планам перестать общаться с этим мальчишкой. Однако ему всё ещё остро был необходим телефон. Так что попробовать стоило.       — Знаю, — ответил Чимин наконец. — Поехали.       Чонгук торопливо забрал велосипед и поторопился за ним.       Пыльные витрины полумёртвых магазинов, уличные прилавки с фруктами, отсутствие каких-либо высоток — ещё не деревня, но довольно к тому приближенный «Мегаполис» представлял собой самый обычный провинциальный городок с населением чуть больше тысячи человек. Сидящие на лавочках дедули, раскуривающие какие-то дрянные тяжёлые сигареты, скептически поглядывали на парней, пуская дым как настоящие паровозы; дети разъезжали по кривому асфальту на велосипедах едва ли новее тех, что были у Чонгука и Чимина; женщины ходили по магазинам с плетёными сетками и корзинами вместо сумок и пакетов. У обочин стояли колымаги, каких Чон мог бы назвать ровесницами или даже старшими по возрасту.       Чонгуку показалось на мгновение, что он попал куда-то в прошлое, лет на двадцать назад. Иначе как вообще возможно, чтобы подобное до сих пор существовало?       Таксофон висел на стене у мясной лавки; Чонгук сдержал рвотный позыв, заметив на витрине свиную голову. Чимин остался на дороге, позволяя ему уединиться для звонка. Чон поставил велик на ножку и снял трубку, радуясь услышанным гудкам. Набрав номер, он облокотился на бело-серую стенку и повернулся лицом к Чимину, ожидая ответ оператора.       Чимин уселся на сиденье велика, и он только кончиками пальцев касался асфальта, балансируя, и ноги были оттого напряжены, демонстрируя плавные линии мышц икр и бёдер; он наклонился, упираясь локтями в руль и уткнувшись в ладони подбородком, и глядел куда-то вперёд, в даль прямой городской улицы. Его скучающий вид — вот что выдавало в нём ребёнка.       Чонгук не хотел больше это признавать, но в ту секунду эта дурацкая мысль снова прокралась в его голову: Чимин и вправду был чертовски красивым. Во всех случаях, кроме конкретно этого, он совсем не выглядел на свой возраст — да, у него были довольно небольшие пропорции, по сравнению, например, с Чонгуком. Чимин вообще казался довольно хрупким, если не всматриваться в едва заметные бицепсы и натренированные, очевидно, поездками на велосипеде ноги. Но Чонгук бы ни за что не сказал, что Чимину шестнадцать. Когда он впервые его увидел, он даже не подумал о том, что Пак может оказаться столь юным. Возможно, дело было именно в его глазах, в этом вызывающем мурашки холодном взгляде.       Оператор соединил Чонгука с матерью, и на том конце послышался её взволнованный голос; Чонгук прикрыл глаза, радуясь, что смог её наконец услышать, и заговорил:       — Мам, это я. У меня не ловит сеть, и мне пришлось ехать в город, чтобы дозвониться.       — Чонгук? — воскликнула она. — Боже, я так испугалась, что случилось что-то…       — Я знаю, мам, но у меня всё хорошо, — перебил её парень. — Я устроился, коллектив классный, отряд тоже, побережье огонь, всё супер, — он услышал её тихий всхлип и зажмурился, облизывая губы и пытаясь подобрать слова. — Ничего не случится, ты же знаешь, что мне это нужно.       — Чонгук, я переживаю за тебя, — пробормотала она. — Мне не нравятся эти твои игры в писателя…       На секунду парень задержал дыхание.       Чонгук слышал эту фразу уже бессчётное количество раз. Больше всего он ненавидел её в исполнении своей матери.       Отец Чонгука был настоящим писателем. То есть он занимался этим почти всю свою жизнь и публиковался, его книги стояли на полках в большинстве книжных магазинов США. Чонгуку нравилось его творчество: приключенческие романы с острыми сюжетами и неожиданными поворотами, с простым слогом, но изумительными описаниями — читаешь и представляешь себя частью созданной автором картинки. Чонгуку было ещё очень далеко до его уровня — годы и годы практик, проб, разработки собственного неповторимого стиля. Но он правда этого хотел.       А его мать не хотела.       Будучи блестящим писателем, его отец не был блестящим отцом, на самом деле. Так нередко случается: человек отдаётся душой и телом делу всей своей жизни, забывая о существовании других вещей, которые порой бывают гораздо важнее. Воспитание сына — одна из тех вещей. Быть хорошим мужем — тоже одна из них. К сожалению, отец Чонгука об этом совсем позабыл, потому они и развелись. Терпение не бывает вечным, и у миссис Чон оно просто закончилось.       — Я буду стараться ездить в город и звонить тебе хотя бы пару раз в неделю, — сказал Чонгук, вздохнув. — Пожалуйста, не переживай за меня, — он помолчал, слушая её неровное дыхание, и добавил: — В следующем году я заканчиваю университет, мам, а я до сих пор не имею ни малейшего понятия, кем хочу быть. Мне нужно сделать выбор, и я не хочу просидеть до конца своей жизни на работе, которую буду ненавидеть.       — Хорошо, — шепнула она.       — Люблю тебя, мам.       Чонгук повесил трубку и ещё некоторое время не отходил от таксофона, пытаясь успокоиться.       Он тяжело вздохнул и, взяв велик, подошёл к Чимину. Заметив потускневшее настроение Чона, младший вскинул брови, но Чонгук лишь покачал головой и сел на велосипед.       Весь обратный путь до лагеря они снова не перекинулись ни словом. Чонгук всё пытался утихомирить возрастающую внутри тоску и противостоять её выплеску наружу в виде каких-нибудь совершенно дурацких и бессмысленных слёз, но он прекрасно знал, что, лишь окажется в своей комнате наедине с самим собой, не сможет сдержаться. И он не знал, было ли Чимину наплевать, или, может, он просто был тактичным, но он даже не попытался выяснить в чём проблема.       У ворот в лагерь они слезли с велосипедов, но Чонгук не стал торопиться заходить внутрь. Только сейчас он решил подать голос, предварительно убедившись, что они здесь одни. Он не хотел возвращаться с этим грузом на работу.       — Почему ты мне не сказал? — выдал он, и Чимин, собиравшийся открыть ворота, помедлил и повернулся к нему.       — Ты спросил, сможешь ли увидеть меня снова, — напомнил Чимин спокойно, — и я ответил тебе.       Чонгук открыл рот в искреннем негодовании, но сдержался, чтобы не обрушиться на Чимина с потоком внутренней ярости.       — Какого чёрта ты вообще делал в городе? Вам же запрещено покидать территорию лагеря…       — Ну, что ж, тогда пожалуйся на меня, — усмехнулся Чимин и наклонился к Чонгуку, шепча: — Только не забудь упомянуть, при каких именно обстоятельствах ты обнаружил мои нарушения.       Его слова проникли ядом в голову Чона и заставили сердце замедлиться; парень отпрянул от него и, встречаясь взглядом с его перепуганными глазами, хмыкнул:       — Вместо того, чтобы ёрничать, лучше используй рот по делу.       Чимин ткнул языком в щёку и, ухмыльнувшись, открыл калитку и повёз велосипед в сторону амбара, оставляя Чона у ворот в полном смятении и сдавливающей тишине напряжённого душного воздуха.       Чонгук точно попал. Крупно, ужасно, окончательно попал.