Twin Creeks

Парни вернулись в кампус уже к обеду. После него детям полагалось свободное время, а Чонгуку — изучение материалов. Из столовой он последовал за Намджуном, обещавшим показать ему вожатскую комнату — место, где они и занимались подготовкой ко всяким мероприятиям, где висело расписание и располагалась разная необходимая макулатура: листовки, книжки с играми и настольные игры, и прочий инвентарь. Комната находилась на втором этаже главного корпуса и имела отдельный вход сбоку. Довольно сомнительная металлическая лестница заставила Чонгука почти испытать сердечный приступ, когда затряслась синхронно его шагам.       Просторная светлая комната с выходом на небольшой открытый балкон была завалена всяким хламом. Посреди него гордо пылился большой и некогда бежевый диван, завитки рисунка на котором изрядно пожелтели, но в целом он выглядел неплохо и казался удобным. В лучах врывающегося в комнату через настежь открытые белые окна танцевали пылинки; пахло бумагой и красками, в глазах пестрилось как в калейдоскопе от количества броских тканей, готовых декораций, плакатов, разбросанных по полкам нескольких стеллажей и на длинных столах. На высоком комоде с миллионом ящичков, декорированном под старину, стоял радиоприёмник с расправленной антенной; Чонгук попытался включить его, но услышал только холодящий кровь предсмертный хрип вместо музыки.       — Это — наша творческая мастерская, — сказал с воодушевлением Намджун, уткнув кулаки в бока. — Здесь мы проводим бессонные ночи. Если что, в шкафчиках есть чай, вон там, — он указал на коричневую кухонную тумбочку в самом углу, — есть чайник. За водой придётся идти на улицу к умывальнику.       Старый белый чайник был покрыт трещинками и казался немощным, но Чонгук подумал, это всё равно лучше, чем ничего.       — Завтра подъём в шесть, нам нужно будет проработать план на день. Мы не делаем особо больших праздников, но будет торт, — продолжил Намджун, и в ответ на вскинутые Чонгуком брови хитро улыбнулся. — Да-да. Наши повара делают изумительные сладости. Так вот, торт, вечером — салют. Мы хотели сделать ещё концерт, чтобы запрячь детей подготовкой, но жара только набирает обороты, так что завтра пойдём плавать. Сегодня вечером — показ фильма в спортзале. Пойдёшь?       — Не думаю, — виновато улыбнулся Чонгук. — Лучше прочитаю что-то из того, что ты мне дал.       — Хорошо, — пожал плечами старший. — Только не засиживайся, всё-таки нам рано вставать, — он поправил кепку, заглянув в узкое настенное зеркало, и добавил: — Через час мы собираемся в беседке для игр. Приходи.       Чонгук кивнул ему пару раз, и вожатый со скрипом и стуком лестницы об стенку спустился на улицу.       Чон вздохнул. Перед его глазами всё ещё был образ Чимина, и он заставлял его содрогаться каждый раз, когда Намджун говорил слово «дети». Чимин абсолютно точно не был ребёнком. Он был самим дьяволом во плоти, инкубом, отправленным на землю для того, чтобы сбить достаточно невинного в своём возрасте — по крайней мере, если браться за сравнения, — парня с верного пути. Если бы Чонгук знал, как мимолётное помутнение рассудка скажется на его последующей жизни, он бы скорее дал себе коленкой по яйцам, чтобы не распускал куда ни попадя.       Он плюхнулся на диван и закашлялся от облака пыли, выплюнутого его подушками, и тут же вскочил, пытаясь поймать ртом хоть каплю свежего воздуха. Это была карма, подумал он и поторопился на улицу, планируя изолироваться в своём домике до встречи с отрядом — с Чимином — с вентилятором и учебниками, чтобы отвлечься.       Выудив из амбара придуманную великими умами человечества машину, благословляющую Чонгука в столь сильный июльский зной, он быстрым шагом пересёк территорию кампуса, то и дело уворачиваясь от хоть и не многочисленных, но вездесущих и быстрых детей младшего отряда. Воздух в лесу был прохладнее, чем в поле под смертоносными лучами горячего солнца, но Чонгук всё равно изнемогал от жары. В домике, включив вентилятор в розетку, он сначала поморщился от скрипа во время его прокручивания, а потом — неподвижно простоял несколько минут, готовый прослезиться от ощущения того, как прохлада колышет его влажную футболку и вызывает мурашки на потном теле.       Умывшись, парень разобрал свою сумку. Он точно не знал, что ему нужно было из одежды с собой, так что взял всего понемногу: от тёплых подштанников до купальных шорт. «Твин Крикс» находился в Западной Вирджинии, климат, Чонгук узнал от матери, там влажный; в июле как раз обещали жару до сорока градусов. Он сложил часть вещей в крохотную тумбочку, пару рубашек, побоявшись помять окончательно, кинул на верхний этаж кровати, расположил все свои средства гигиены и прочую мелочёвку на полках в ванной комнате. Телефон он выключил и кинул обратно в сумку, не надеясь использовать его ещё хоть раз за смену — даже игры в нём были установлены такие, что нуждались в интернете. Последним, что он достал, прежде чем пнуть сумку под кровать, был его блокнот, подаренный отцом: из качественной бумаги, с жёсткой обложкой, отделанной коричневой эко-кожей. В нём Чонгук планировал начать своё «писательское совершеннолетие».       Он провёл по гладкой поверхности пальцами. Чонгук был абсолютно без понятия, что именно хотел видеть в этом романе, или, быть может, рассказе — он обожал прозу и готов был попробовать себя в любом её подвиде, он готов был к экспериментам, но в то же время очень нервничал. Это было не просто желание проявить свой талант на новом уровне. Чонгук правда очень много думал о том, что именно от этого пока совсем размыленного в его представлении произведения зависит его будущее. Если он справится с ним, это будет означать, что Чонгук действительно может посвятить себя любимому делу. Но, если он не сможет, то ему придётся покончить со своими «играми в писателя».       Категорично? Возможно. Однако у каждого порой наступает момент, когда нужно сделать выбор. И нужно его сделать как можно скорее — пока есть шанс всё исправить. Чонгук и так шёл на поводу у здравого смысла и правильных решений всю свою жизнь, и он просто устал. Возможно, начал он свой путь в другую сторону слегка неверно — переспав с шестнадцатилетним, — но он всё же его начал, и к следующей развилке Чонгуку нужно было хорошенько подготовиться.       Он облизнул пересохшие губы и вздохнул, укладывая блокнот в выдвижной ящик письменного стола. Ещё не пришло его время. Нужно было адаптироваться в лагере и ознакомиться с материалом, чтобы быть в курсе всей необходимой информации, на основе которой Чонгук может потом построить сюжет. Парень сгрёб разбросанные по столешнице книги и листовки, аккуратно раскладывая их по стопкам и рассматривая обложки. На большинстве из них задорно смеялись дети на фоне летних природных пейзажей. И в ворохе бумаги он вдруг нашёл кое-что, заставившее его отвлёкшееся и успокоившееся сознание вдруг снова содрогнуться.       Чонгук потянулся к углу стола и взял с него дрожащими пальцами косточку. Косточку от персика. Всё ещё немного влажноватую, потому что в такой духоте почти ничто не сохнет. Чонгук нахмурился, вертя её в руке. Не было смысла отнекиваться, Чон прекрасно понимал, кто мог оставить её в домике и когда.       Продолжая глядеть на косточку, Чонгук уселся на стул, уткнулся локтем в лакированную древесину стола и подпёр рукой голову. В двадцать один год он в принципе мог бы назвать себя взрослым человеком, не мужиком-танком, но вполне способным защитить себя и поставить необходимые рамки в общении с неприятными ему людьми. Но почему с Чимином это казалось таким сложным? Они толком не общались даже, но Чонгук уже прекрасно осознавал, что натерпится от мальчишки за ближайший месяц вдоволь и больше никогда в жизни не снимет ни с кого штаны, предварительно не заглянув в его удостоверение личности.       Остаток своего свободного времени Чонгук отчаянно вчитывался в ознакомительную брошюру лагеря, рассказывающую о том, что «кампус одной из самых лучших частных школ Америки открыт снова для летнего отдыха» в двухтысячном, из чего Чон сделал вывод, что после закрытия школы территория была заброшена какое-то время. Толком в брошюрах ничего не рассказывалось — их главной задачей было завлечь детей яркими описаниями весёлого времяпровождения, а не усыпить никому не нужной историей создания, жизни и временной смерти этого места. Чонгук подумал, было бы неплохо разузнать больше об этом, потому что ему, как будущему романисту, эта история всё-таки была нужна, — возможно, думал он, какой-нибудь её фрагмент мог бы лечь в основу его произведения.       Чонгук ожидал чего-то необычного, но до ужина всем отрядом они играли в «Мафию». Чонгук любил «Мафию» — с одногруппниками они часто устраивали её часовые сессии, так что он отлично справлялся с любой ролью и логически рассуждал, когда приходило время кого-нибудь обвинить. Поначалу дети его постоянно сливали. Его это раздражало, а они хихикали, но он скинул это на подростковую вредность ради вредности; потом, после того, как он оказался прав в своих предположениях несколько раз подряд, подростки всё же смягчились в отношении к нему и стали прислушиваться. Чонгук внутренне ликовал, но старался этого не показывать — придерживался образа крутого и хорошего парня.       Чимина за весь вечер он больше ни разу не видел: на игру он не явился, как и на ужин. Чонгук хотел было спросить у Намджуна, но не стал, потому что побоялся ответных вопросов.

***

Утро следующего дня было потрачено на подготовку ко Дню независимости. Всем вожатским составом, включая Большого Робби, парни искали старые постеры, чинили их и рисовали новые, гладили американские флаги, после чего принялись красить друг друга гримом. Хосок помогал Чонгуку, и пока он изображал звёздное полотно на его лице, Чон, пытаясь не шевелиться и не дышать, чтобы не мешать ему, изучал его и думал о том, каким юным парень казался. Словно ему едва ли за восемнадцать перевалило. Большие очки придавали его образу невинности, а милые тихие хмыканья и звуки, которые он издавал себе под нос, заставляли Чонгука сдерживаться от смешков и действительно сомневаться в том, что Хосок был старше его на год.       После завтрака проходила развлекательная программа: все отряды принимали участие в викторинах по истории США, конкурсах на сплочение, носились по кампусу, желая обыграть противников по соревнованиям. Чонгук ощущал себя скорее ребёнком, нежели вожатым, когда его запихнули в одну из команд, где он объединился с восьмилетним мальчишкой и двенадцатилетней девчонкой. Втроём они были движущей силой всей группы, основой, на которой держались их дух и успех.       Вымотанный и мокрый, Чонгук отобедал в столовой рагу, после чего вернулся в свой домик и упал лицом в подушку и заснул: настолько он был непривыкшим к подобным активностям. Он мог бы проспать так до самого вечера, если бы в его комнату не ввалился Сокджин, издевательски стреляя в него водным пистолетом. На нём была экипировка для похода на пляж: вожатские шорты и оранжевый спасательный жилет поверх белой футболки. На обесцвеченной голове была розовая кепка, хотя до этого весь день он снова слонялся по лагерю в бандане, на этот раз — в синей.       Попавший под водяной удар, Чонгук вскочил с постели как ужаленный. От сна и следа не осталось, едва он увидел жилет. Он быстро сменил обычное бельё на плавательные шорты, поверх которых натянул голубые рабочие — не то чтобы он собирался идти по всему кампусу в трусах; подобно Сокджину надел кепку и поторопился за старшим, то и дело попадая под его обстрел из огромной лазерно-водной пушки и совершенно дурацкие смешки.       Территорию лагеря окружал забор. Со стороны леса он был высоким и металлическим, а ближе к спуску к побережью перетекал в низкий и деревянный. Простая голубая калитка была закрыта на подвесной замок; снизу мягкие волны маняще разбивались о небольшой песочный пляж, слева превращающийся в дикий и поросший травой; чуть поодаль справа Чонгук разглядел недлинный бревенчатый пирс, узкой полоской устремлённый в блестящую воду. К его балкам были привязаны покачивающиеся деревянные байдарки.       Чистое небо где-то далеко на горизонте перетекало в гладь искрящейся от яркого солнца воды. Средний и старший отряды весело и громко болтали. Чонгук, едва спустился к самому берегу, скинул свои тапки и голой ступнёй коснулся раскалённого за день золотого песка. Было горячо, но он не помнил, когда в последний раз ходил босиком по пляжу. Взяв шлёпки в руку, он с несдерживаемой глупой улыбкой побрёл к журчащим волнам. Влажный песок контрастировал приятной прохладой с неприятным липким зноем, вода, поглощающая кожу ног, казалась шелковистой.       — Ну, что, городской, — послышалась усмешка со спины, и через секунду рядом с ним очутился Джин, с важным видом осматривающий водоём. В его рту опять была зубочистка — по правде, она почти всегда там была. — Наслаждаешься? Когда в последний раз был в заплыве?       — Примерно вечность назад, — улыбался Чонгук, щурясь от солнца.       — Тогда имеешь право наслаждаться. Мы с Джуном притащили надувные круги. Обычно мы делаем сплавы на байдарках, редко, когда просто ходим плавать, но нынче погода прямо-таки калифорнийская, так что надо пользоваться моментом.       — Но мы же поплаваем на байдарках когда-нибудь? — нахмурился Чон; он никогда прежде не плавал на лодках, и ему искренне хотелось попробовать и научиться.       — Конечно, мелкий, не волнуйся, — Сокджин ухмыльнулся и похлопал Чонгука по плечу. — Я — хранитель этого побережья, со мной ты испытаешь всё счастье нахождения на берегу летом. Учитель, божество, лучший в своём деле — зови как хочешь, я не буду против.       Чонгук заулыбался ещё шире. Джин подмигнул ему, кинул напоследок: «Дальше буйков не заплывай», и удалился в сторону пирса. Бросив полотенца на песок, мальчишки с криками побежали в воду, а девчонки неуверенно последовали за ними, дрожа от прохлады воды. Чонгук искренне старался не выглядеть на фоне детей их одногодкой. Он безумно желал плюхнуться в воду мешком картошки, но ребячество показало бы его с плохой стороны. Так что он с кирпичным лицом быстро добрался до глубины примерно по пояс, покрываясь мурашками и оттого свернув губы в трубочку, и принялся спокойно плавать.       Наматывая круги вблизи буйков, Чонгук вдруг всё-таки вспомнил, при каких обстоятельствах в последний раз выбирался поплавать на природе: ему самому было лет шестнадцать, и большой компанией на тачке его друга они ездили на дикий пляж у небольшого озера, в паре часов езды от Орландо. Было довольно весело. Летние каникулы, девчонки, жара и прыжки с тарзанки — в общем, всё для звания одного из лучших дней в жизни подростка.       Чуть позже Чонгук вернулся на берег и уселся на горячий песок. Тряхнув головой, он убрал мокрую чёлку с лица и попытался выровнять дыхание. Повсюду раздавались всплески воды, крики птиц, музыка доносилась с территории кампуса; Джин недовольно отчитывал прыгающих с пирса в воду детей. На берегу остались только они с Чоном, а ещё единственный мальчишка из старшего отряда. Он стоял поодаль у кустов высокой травы на дикой части пляжа, и в его тонких худых руках Чонгук заметил довольно старый фотоаппарат.       Он хмыкнул. Парнишка с прямыми каштановыми волосами был тихим всё время. Он не сваливал, как Чимин — который, к слову, опять пропадал чёрт знает где, — но практически постоянно молчал и выглядел отстранённым. Чонгук уделял особое внимание изучению состава своего отряда. Там он обнаружил и умников, и фанатов комиксов, и любителей сериалов, и откровенных хулиганов. Этот парень Чонгуку сразу бросился в глаза — тихоня.       Чон сгрёб себя с песка и направился к нему, рассчитывая хотя бы попытаться разговорить его. Он не был сторонником мнения о том, что, если человеку не нужно общение, то не стоит и пробовать. У всего должна быть причина, и, возможно, узнав её, Чонгук мог бы хоть частично решить проблему и наладить отношения этого мальчишки с обществом. Разве не в этом задача вожатого, в конце концов? Помочь ребёнку адаптироваться в неизвестном ему обществе, получить максимум положительных эмоций от поездки в лагерь и вложить в его голову необходимые для будущих знакомств знания и навыки.       Чонгук, вообще-то, очень зачитался книжками Намджуна предыдущим вечером. Так что ему просто жизненно необходимо было применить обретённую теорию на практике.       Чон подошёл ближе; парнишка выглядел жутко худым и слабым, фигура его отличалась от довольно феминного по телосложению Чимина, и он точно выглядел на свой возраст. Усевшись на корточки, он поковырял маленькой палочкой в песке и вдруг выудил оттуда маленькую раковину.       — Хэй, — окликнул его Чон..       Тот дрогнул и обернулся, удивлёнными большими глазами уставившись на вожатого; Чонгук робко махнул ему и наклонился глянуть на находку.       — Красивая.       — Аг-га, — выдохнул тот.       Чонгук вскинул брови оттого, каким низким прозвучал голос мальчишки.       — Чего не плаваешь?       — Не люблю, — буркнул парень и встал на ноги, сжимая пальцами свою камеру-мыльницу, каких Чонгук уже сотню лет не видел. — Мне по душе больше фотографировать и собирать мелочёвку.       — Ты вообще не очень общительный, — заметил старший. — Как тебя зовут, напомни?       — Ким Тэхён.       — Я Чонгук, — улыбнулся он и протянул руку.       — Я знаю.       — Ах, да, — Чонгук виновато почесал затылок. — Эм… Камера у тебя раритетная. Что фотографируешь?       — Да всё, в принципе, — пожал плечами Тэхён и побрёл обратно на песочный пляж; Чонгук поджал губы и последовал за ним. — Я люблю фотографировать природу, особенно на плёнку. Цифра не хранит в себе столько, сколько способна сохранить плёнка.       Тэхён остановился у разложенного на песке цветного полотенца и сел на него. Рядом валялась простая холщовая сумка без принта; оттуда парень достал чехол и сложил фотоаппарат внутрь. На песке лежала открытая книга с довольно пожелтевшими страницами.       — То есть чтение и фото, — кивнул сам себе Чонгук. — А со сверстниками общаешься?       — Редко, — ответил Тэхён, наблюдая за резвящимися в воде детьми. — У меня нет здесь друзей.       — Давай я стану.       Тэхён задрал голову, вопросительно глядя на Чонгука, и тот улыбнулся.       — Нечего грустить в одиночку. Мне тоже интересны фотографии. Покажи мне потом, что получилось, хорошо? — Тэхён моргнул в ответ, приоткрыв рот. — И книжки тоже. Я вообще не очень люблю читать, но здесь всё равно не ловит сеть, так что, может, настало время полюбить. Идёт?       Он снова протянул руку мальчишке. Похлопав ресницами, Тэхён совсем неуверенно протянул свою в ответ, неловко ухватываясь песочными пальцами за влажную ладонь. Чонгук улыбнулся ещё шире, закрепляя их странный пакт рукопожатием.

***

После ужина с одним из вкуснейших тортов в жизни Чона, раскрашенным под цвета флага США, был небольшой фейерверк, который запустили Сокджин и Намджун с берега. Яркие разноцветные цветы под аплодисменты детей распускались из крошечных огней на фоне тёмно-синего звёздного неба. Чонгук видел достаточно салютов, но этот ему показался каким-то по-особенному уютным. Он с замиранием сердца радостно улыбался, простояв у деревянной калитки от начала и до конца представления, и продолжал улыбаться по пути до домика, чувствуя себя отчего-то безумно счастливым.       Силы его магическим образом вернулись в тело. Ни спать, ни читать учебники ему не хотелось, так что он, пораскинув мозгами, переоделся в спортивные брюки и майку, а затем вышел на улицу, озарённую оранжевым светом фонарей, и отправился на вечернюю пробежку.       На его телефоне не было сохранённой музыки, так что он не взял наушники. Тишину опустившегося на лагерь вечера скрасили песни, распространяющиеся по кампусу через колонки, прицепленные к фонарным столбам. Чонгук, пробегая аллею за аллеей, в шуме своих мыслей всё-таки уловил одну — мотивы её заставили его улыбнуться благодаря своему ностальгическому шлейфу.       Вполне возможно, детей в этом лагере ещё даже не было на свете, когда эти песни были популярны. Чонгук не то чтобы был таким уж сентиментальным, но порой он позволял себе впасть в то самое настроение, когда кажется, что всё раньше было лучше. Оно застало его и во время этой пробежки, пока он слушал эти хиты: Леди Гага с её «Just Dance», The Black Eyed Pease, «I Like It» от некогда кумира девчонок Энрике Иглесиаса, Кеша с «Tik Tok» и Кэти Перри. Чонгук даже пару раз останавливался у фонарей, вокруг которых вились мотыльки и мелкие насекомые, чтобы послушать припев какой-нибудь прошибающей на дрожь от восторга и воспоминаний композиции.       Пара прогуливавшихся по вечернему лагерю девчонок, одетых в неоновые платья и с накрученными на плойку локонами, улыбнулись пробегающему Чонгуку слишком лукаво; он усмехнулся и покачал головой. Намджун предупреждал не просто так. Он мог бы поклясться, что буквально спиной ощутил их провожающие взгляды. Чонгук хоть и позиционировал себя как би, но девчонки в этом месте почему-то не оказывали на него такое впечатление, как кое-кто. Да и выглядели они как девчонки, а не девушки, то есть, опять же, на свой возраст, в отличие от кое-кого. В общем, в Чонгуке от этих кокетств ничего не пробудилось и не зашевелилось.       Сложный ландшафт кампуса заставил Чонгука попотеть, и до домика он доковылял уже уставшим и потным. Вытирая лоб предплечьем, он зашёл внутрь, закрыл скрипучую дверь на щеколду — на всякий случай, — и включил свет. И опешил, встряв на пороге между крохотной прихожей и комнатой.       — Какого чёрта? — выдохнул он, всё ещё не убирая руку от включателя.       На его кровати, вытянув ноги и откинувшись на спинку, сидел Чимин. В тусклом свете уличного фонаря, вбивающемся в комнату сквозь незашторенное окно, он рассматривал лагерные буклеты до того, как Чонгук привлёк его внимание. Затем он без интереса швырнул их на стол, встал с постели, не проронив ни слова, и приблизился к одеревеневшему Чонгуку, спокойно изучая его удивлённое лицо. На нём были белые шорты, и ещё та рубашка, в которой он был в день их знакомства; его рука поднялась и скользнула по влажной сквозь тонкую майку груди старшего. Он чуть наклонил голову набок и произнёс:       — Поддерживаешь статус красавчика пробежками? — он усмехнулся и прикусил губу, возвращая блуждающий по ключицам взгляд к расширенным глазам. — Я тебя жду уже целую вечность здесь. Таким восхищённым выглядел во время любования салютом, что у меня сердечко ёкнуло.       Чонгук дрогнул и схватил парня за руку, прекращая его лёгкие приставания. В чёрном взгляде Чимина от подобной резкости лишь ярче разгорелось пламя.       — Тебе нельзя здесь находиться, — выдавил из себя Чонгук. — Ты должен быть с отрядом.       — Я никому и ничего не должен, — прошептал Чимин. — Я хочу приятно провести время.       — Иди и сделай это со сверстниками.       Ухмылка скользнула с лица напротив него. Чимин облизнул свои полные губы; Чонгук опустил на них взгляд всего на секунду, но Чимин заметил и засмеялся, как-то злорадно, не весело, надменно, словно Чонгуку невозможно больше было прятаться. Он был вызывающим одной своей сущностью. Чон ужаснулся от мысли о том, что ему даже ничего и делать не нужно было, чтобы заставить Чонгука сдерживаться.       — Прекрати ломаться как девчонка, — сказал Чимин.       Чонгук поджал губы и прошёл в ванную, чуть задевая парня плечом. Быстро умывшись ледяной водой, чтобы освежиться, он постоял над раковиной ещё несколько секунд, пока капли звучно ухались с его кожи и волос на пожелтевшую керамику.       Он не мог просто выпнуть парня из дома по непонятным ему самому причинам. То есть, конечно, он мог. Но ведь он не знал, как Чимин может воспользоваться их небольшой историей против него. Он не знал Чимина, не знал, какой он человек — из тех ли он, кто ради выгоды пойдёт на шантаж? Или ему просто хочется перепихнуться? В общем, Чонгуку всё же было страшно. Как бы он ни пытался это отрицать, он чувствовал себя беспомощным из-за произошедшего — не только из-за того, что шестнадцатилетний странный парень не выходит из его головы, но и из-за того, что их секрет был грязным и мог доставить Чонгуку кучу проблем, кроме уже имевшихся.       Чон осторожно вышел в комнату; в воздухе витал запах нагретой дневной духотой древесины. Чимин со скучающим видом развалился на стуле, ковыряя заусенцы на пальцах и сложив ноги на стол. Чонгук убрал со лба влажную чёлку пятернёй и скрестил руки на груди. С улицы всё ещё доносилась музыка, единственная жёлтая лампочка в домике издавала отвратительное потрескивание, заставляя кожу покрываться мурашками.       — Ты так и будешь здесь сидеть? — пробормотал он.       Чимин повёл бровью в его сторону и кивком указал Чонгуку на кровать, чтобы тот сел напротив него. Чон нервно сглотнул, но всё же послушался — в конце концов, Чонгук взрослый парень и мог бы за себя постоять. Он вдруг подумал, его поведение глупое и неподобающее для уверенного в себе парня, так что он с деланным спокойствием устроился на краю матраса.       — Ну, и?       — Чонгук, что за детский сад? — вздохнул Чимин и поставил ноги на пол. — Не разочаровывай меня.       — О чём ты вообще? — возмутился Чонгук.       Чимин закатил глаза и, встав со стула, приблизился к Чону. Тот приоткрыл рот и подался чуть назад, настороженно глянув Чимину в лицо.       — Что, боишься шестнадцатилетнего подростка? — усмехнулся Чимин.       Его пальцы поднялись к вороту рубашки и пробежались по застёгнутым пуговицам вниз, и тут он начал медленно расстёгивать одну, потом — вторую. Чонгук вскинул руки, чтобы остановить его, и он снова засмеялся.       Чонгук нахмурился, как будто его пытаются выставить посмешищем, но его мозг отказывался функционировать в присутствии Чимина. Он даже звука из себя выдавить не смог. Младший взялся за широкие горячие запястья, разомкнув губы, и внезапно — так внезапно, что Чонгук почти словил инфаркт и вскрикнул, — опрокинул его вбок, заставляя завалиться спиной на матрас, после чего навис над ним, перекинув ногу через его бёдра и усевшись на них.       — Какого… — выстрадал Чонгук, поражаясь количеству силы в таком хрупком теле.       — Я так и знал, — усмехнулся Чимин, ёрзая по твердеющему Чонгуку задницей. — Что, нравится строить недотрогу?       — Прекрати, — выдохнул Чон, пунцовея от стыда.       Он сжал губы, чтобы не взвыть, вырвался из цепких пальцев и схватился за бёдра парня, прекращая его движения.       Чонгук был в замешательстве, он был зол, но, что самое ужасное — он заводился. Чонгук не обладал какой-то сверхтехникой по регулированию собственного желания; он не наблюдал за собой такого прежде, но подобная беззастенчивость заставляла давящие узлы в его животе скручиваться один за другим. Чимин точно был ядом, отравляющим его несчастный, пропаренный в июльской жаре мозг. Он вёл себя как настоящая нимфетка, хотя и был шестнадцатилетним мальчишкой. На памяти Чонгука ни у одной девчонки поведение ещё не было с ним столь вызывающим — что уж говорить о парнях.       — Ну же, ты же этого хочешь, — промурчал младший.       — Чимин, я останусь без работы!       — Ох, это что, твоя мечта — всё лето наблюдать за любителями козявок?       Чимин снова ухватился за пуговицы рубашки. Чонгук отпустил бёдра парня и попытался остановить его руки, но тот оказался быстрее: он сжал запястья Чонгука сильнее, чем до того, и поднял их над головой старшего, прижимая к постели и практически впечатываясь лицом в его лицо. Чонгук рвано выдохнул. Чимин был слишком близко, его внимательный взгляд мельком оглядел Чона и остановился на больших глазах.       — Этот твой очаровательный ступор заводит меня ещё сильнее, — севшим голосом сказал Чимин. — Такой милашка.       Чонгук подумал, что, если бы Чимину вдруг приспичило его поцеловать, он не смог бы сопротивляться. Тяжесть расплылась по всему его телу, как жидкий бетон, пригвоздив к матрасу и не давая пошевелиться; он практически перестал ощущать собственные конечности и не мог заставить руки применить силу, которая, он был уверен, на самом деле превышала чужую, но дело было не только в физических данных.       Опаляющее дыхание и томный взгляд дурманили рассудок. Чонгук готов был застонать от собственной беззащитности в коварных руках, но не позволял себе — это раззадорило бы малолетнего искусителя ещё больше. Он прикрыл глаза, умоляя небеса прогнать Чимина ради ментального здоровья Чонгука, но те его игнорировали. Вскоре он ощутил прикосновение горячих влажных губ к его собственным.       Матрас под ним превращался в вязкую смолу, как сам поцелуй, в котором Чонгук тонул без надежд и остатков сопротивления. Чимин совершенно точно был сделан из персиков — такой же сладкий, мягкий, Чонгук мог поклясться, что сочный; от движений его губ — медленных, смакующих вкус Чона и его податливость, — и его языка, по-хозяйски уверенно изучающего рот старшего, Чонгук хотел сгореть, стереться в пыль, чтобы перестать отвечать ему, чтобы перестать поддаваться. Он был на грани, перейдя за которую потом до конца жизни проклинал бы самого себя за такую слабость характера и отсутствие яиц.       Чимин завершил поцелуй и отпрянул от него; его полуприкрытые глаза были полны дымкой откровенного желания.       — Твои губы только доказывают бессмысленность твоей болтовни.       Он горячо выдохнул на влажную кожу и потёрся своей эрекцией о живот Чонгука сквозь слои одежды, слишком эротично закусывая нижнюю губу и мыча. Провокации казались Чонгуку страшнейшими пытками во вселенной; он готов был расплакаться, как последний трус, чтобы Чимин пожалел его.       — П-перестань, — почти хныкнул Чонгук. — Чимин, пожалуйста, я не хочу неприятностей.       — Сейчас я предлагаю тебе только приятности.       — Я вообще не из тех, кто спит с первым встречным, — зачем-то оправдался Чон.       — Значит, я твоё исключение? — хмыкнул Чимин.       Он выпрямился и выпустил руки Чонгука. Тот прерывисто вдохнул, следя за парнем. Чимин, сверля его взглядом, расстегнул оставшиеся пару пуговиц и, взявшись за кисть Чона снова, прижал её к оголённой груди, к липковатой от испарины коже, нежной, как цветочные лепестки, медленно опуская ниже по телу.       — Я же тебе нравлюсь.       — Я… — Чонгук гулко сглотнул. — Я не знаю.       — Как это? — не понял тот.       — Нравится обычно не только внешность, — полувнятно пробормотал Чон, заливаясь краской и стараясь не опускать глаз с лица младшего, — но ещё и внутренняя составляющая, а мы даже толком не знакомы…       Чимин фыркнул и закатил глаза, выпуская руку и отбрасывая её от себя; его игривое настроение вмиг сменилось на привычное серьёзное и холодное.       — Боже, как банально. Теперь я точно разочарован в тебе. Я совсем не думал, что ты один из этих скучных взрослых. Вам лишь бы в чужих душах копаться.       Чонгук открыл рот и широко распахнул глаза.       Чимин слез с него, застёгивая рубашку, и Чонгук, помедлив, сел на кровати, изо всех сил стараясь разогнать туман в голове. Он посмотрел на Чимина, на его хмурое, чуть красноватое лицо с капельками пота; он видел, как сильно он был возбуждён, но Чон был ровно столько же, так что это не имело значения. Вместо музыки с улицы Чонгук слышал только напряжённый скрип в собственной голове, странный, словно укалывающий его чувством какой-то… вины? Но разве Чонгук должен был её испытывать?..       На выходе из домика Чимин вдруг обернулся и произнёс:       — Ты всё равно будешь думать обо мне.       И это даже не звучало как усмешка. Чимин с осуждением глянул на ватного с ног до головы Чонгука, покрытого холодной испариной и немного дрожащего, и с абсолютно пустым выражением лица спокойно пошагал в сторону домиков для мальчиков.       Чонгук подумал, что нуждается в его технике контроля эмоций. Потому что после того, как он бездумно всматривался в пустоту улицы ещё минут пять после ухода парня, он всё-таки пошёл в душ, где под напором размером с кошачьи слёзы пытался избавиться от стояка и, что сложнее всего, — не позволить пророчеству Чимина сбыться.