Twin Creeks

Следующие несколько дней Чонгук продолжал свои попытки адаптироваться к жизни в глуши леса.       Каждое утро шло по стандартному расписанию: подъём на пробежку по наполненной лишь звуками природы улице, контрастный душ, чтение лагерных книжек, зарядка, завтрак.       Потом ребята расходились по секциям, а Чонгук рискнул пойти хоть на одну из них только на четвёртый день, затесавшись в команду по баскетболу. В игре среднего против старшего отрядов Чонгук встал на сторону младших для честности.       Сам Чонгук тащился по бейсболу, а в баскетбол начал играть только недавно и не назвал бы себя профи в этом деле, однако в тот день ему жутко везло. Он был переполнен азартом, и в конечном итоге команда младших с его помощью практически в сухую уделала старший отряд. Чонгук был рад, как и детишки, но вот соперники заметно поникли — не каждый день им доводилось проигрывать каким-то молокососам с единственным взрослым в составе команды, к тому же, не обладающим крутой техникой.       В общем, раскрасневшийся и запыхавшийся, но радостный до коликов в животе Чонгук, удаляясь с поля с одышкой, заметил на себе пристальный взгляд, и в этот раз он исходил не от Чимина, а от парня из его же отряда — как Чон понял, одного из лучших баскетболистов в лагере. Белобрысый, худощавый, с улыбкой, больше похожей на оскал, и пронизывающим до самых костей взглядом. Чонгука пробрало на мурашки, когда он столкнулся с ним глазами. Криво усмехнувшись, он продолжил путь до домика, чтобы переодеться.       На пятый день Чонгук отправился в кружок рукоделия, занимающийся в отведённом для этого некогда домике для вожатых. Он был такой же небольшой, как тот, в котором жил Чонгук, и заполненный хламом практически так же, как и вожатская комната. Чонгук неуверенно заглянул внутрь, раздвинув занавески из деревянных бусин, и зашёл в домик. Его взгляд тут же упал на многочисленные поделки, расставленные по стеллажам; широкое белое окно с маленькими витражами по уголкам не имело занавесок, и солнечный свет подсвечивал висящие на бежевых стенах объёмные картины-аппликации, вышитые натюрморты, странные фигуры из макраме. На полу пылился цветной ковёр.       У стены справа располагался длинный деревянный стол, уставленный коробками из-под печенья с нитками, тюбиками с клеем, баночками с красками. Разрисованные стаканы ломились от количества карандашей и фломастеров. Стопкой рядом лежала чистая бумага. Пройдя дальше, Чонгук нашёл на полках учебные пособия по разным видам рукоделия, полистал парочку и поставил на место, совершенно ничего не соображая в чёрно-белых схемах.       Он вздохнул, раздумывая пойти куда-нибудь ещё, но на входе загремели бусы, и он удивлённо выглянул из-за стеллажей, натыкаясь на погрузившегося в свои мысли Тэхёна. За минувшие дни они общались пару раз: Чонгук настойчиво пытался его разговорить, но тот был слишком замкнутым, чтобы так легко поддаваться. Теперь он был единственным, кто пришёл на занятия, очевидно, умея и собираясь что-то сделать, и Чонгук подумал, это отличный шанс.       — Привет! — вскрикнул он, выходя навстречу Тэхёну; тот от неожиданности почти подпрыгнул на месте.       Чонгук опустил взгляд. Парнишка сжимал в тонких длинных пальцах какой-то плетённый браслет.       — Ух ты, — выдохнул он, шагнув ближе. — Красиво. Ты сделал?       Тэхён сглотнул, успокаиваясь.       — П-привет, — кивнул он. — Да.       — Здорово! Я как раз пришёл в надежде научиться хоть чему-нибудь. Не хочешь побыть для меня сегодня учителем?       Тэхён медленно моргнул.       — Н-наверное.       — Отлично, — улыбнулся Чон и приобнял мальчишку за плечи, подталкивая его вперёд.       Он разместился за столом, с интересом наблюдая за младшим. Тэхён отложил браслет в сторону и взял коробку с многочисленными цветными клубками тонких ниток; он выглядел немного растерянным, возможно, ему ещё не приходилось никого обучать. Его смуглые щёки румянились, а каштановая чёлка была немного влажной от пота и расходилась ровно посередине лба в две острые иглы по бокам. Он медленно сел на соседний стул и облизнул губы, доставая несколько клубков. Чонгук взял в пальцы браслет и принялся рассматривать его, пытаясь понять логику плетения.       — Это называется «браслетом дружбы», — пробормотал Тэхён. — Ну, или фенечкой. Они довольно популярны. Ты ни разу не видел?       — Кажется, помню что-то такое из детства, — хмыкнул Чонгук. — Лет десять тому назад. Не думал, что их до сих пор носят.       — Десять? — вскинул брови парень.       — Ну, да, где-то в 2008-2010, наверное, — Чонгук пожал плечами.       — Ох, — Тэхён умолк на секунд пять, переваривая информацию. — Вот оно как… ну… не знаю. Меня научили прошлым летом.       — Ты тут часто бываешь, да? — отложив украшение, Чон подпёр подбородок рукой и взглянул на Тэхёна с мягким выражением лица, стараясь расположить подростка к себе.       У Тэхёна была проблемная кожа, привычная для мальчишки в шестнадцать; из широкого выреза футболки молочного цвета виднелись острые ключицы. Губы он, очевидно, грыз на нервной почве — они были в ранках и шелушились.       — Я езжу сюда с восьми лет, — кивнул Тэхён.       Он выбрал фиолетовый моток, взялся за кончик нитки и согнул руку, наматывая нить на локоть и отмеряя длину около четырёх его предплечий.       — Здесь довольно спокойно. Мне нравится шум воды, и ещё лес. Атмосферно.       — И за всё это время у тебя не было друзей? — удивился Чон.       — Нет, — Тэхён прочистил горло, делая ещё несколько таких же по длине отрезков фиолетовой нитки. — У меня был лучший друг. Но потом мы поссорились. И после этого я как-то не хотел с кем-то ещё общаться.       — Он больше сюда не ездит?       Тэхён помедлил с ответом, складывая моток обратно в коробку и берясь за белый такой же.       — Ездит, — выдохнул он наконец и принялся кусать нижнюю губу.       — И вы не можете помириться?       Тэхён молча сделал ещё три отрезка белого цвета, соединил концы всех ниток и завязал их в узел. Отрезав кусок скотча, он приклеил узелок к столу. Чонгук не торопил его с ответом, увлечённо следя за его действиями.       — Фенечки плетутся узелками, — хрипло пробубнил Тэхён, проигнорировав вопрос. Он подогнул под себя колено, чтобы быть немного выше, и сгорбился над будущим браслетом. — Берёшь первую нить, вокруг неё делаешь два узла следующей по очереди, вот так, — он продемонстрировал это, медленно, чтобы Чон уловил каждое ловкое движение пальцев. — Потом берёшь следующую пару, делаешь то же самое. Когда плетёшь второй ряд, нужно брать по нитке из каждого предыдущего узла, тогда получается полотно.       — А рисунок?       — Для цветных полосок возьми необходимые нити и расположи их в нужном порядке, делай, как я показал. А если ты хочешь какие-то сложные рисунки, то… научись сначала делать простые.       Чонгук вскинул брови и глянул на мальчишку. Тот как-то сдавленно улыбнулся, но для Чонгука это уже была маленькая, но победа — до этого он ещё ни разу не видел на лице Тэхёна хоть что-то, смахивающее на улыбку.

***

Чонгук делал всё возможное, чтобы Чимин оказался неправ. Он забивал всё своё свободное время работой: то учился чему-то новому, то играл с детьми, то помогал функционированию лагеря, дежуря в столовой или коля дрова. К числу своих немногочисленных навыков он теперь мог отнести и возможность починить разные штуки, вроде покосившегося забора или прогнившей лавочки в беседке. К концу первой недели Чонгук уже прекрасно обращался с молотком и топором и сдружился почти со всем младшим отрядом, развлекая детей историями и шутками, пока Хосок отдыхал.       Но среди всей этой рутины Чимин всё равно находил лазейки к его голове. Обычно он проплывал мимо Чонгука подобно холодному и безжизненному облаку, и Чонгук не останавливал его. Раньше в нём замечались проблески ребячества, но теперь он полностью погрузился в себя и игнорировал окружающий мир. Чонгук чувствовал облегчение, но вместе с тем знал, что это не сможет продлиться слишком долго. Как и в случае с Тэхёном, где-то глубоко в душе, но он хотел предпринять попытки найти к Чимину подход, изменить их взаимоотношения, избавиться от поцелуев и стояков и узнать его ближе. Заставить и его улыбнуться хоть разок, широко, искренне, весело, без злых подтекстов.       В общем, Чонгук думал о нём. По ночам особенно часто. Он слушал, как ухают совы где-то глубоко в лесу, как стрекочут сверчки, как шелестит листва в слабых дуновениях ветра, и думал, думал, думал, пытаясь построить план по раскрытию Чимина. Он понимал, что его странное желание докопаться до сути Чимина было, возможно, не совсем верным, и, возможно, совсем не похожим на случай с Тэхёном. Потому что Чонгук хотел подружиться с Тэхёном, а насчёт Чимина он пока что не знал.       То есть он не знал, сможет ли подружиться с парнем вроде Чимина — парнем, который привлекал его совсем не как друг. Но эти сомнения он каждый раз при возникновении засовывал куда подальше. «Никаких интрижек!» продолжало быть одним из его ключевых девизов, и Чонгук собирался и дальше ему следовать.       Однажды Чонгук наблюдал за стрельбой из лука. Детей там оказалось немного больше, каждый из них был на своём уровне подготовки: кто-то подобно Леголасу пронзал низкую круглую мишень одной стрелой за другой, а кто-то и вовсе стрелял как попало. Чонгук никогда прежде не видел лук вживую, хотя по телевизору стрельба всегда казалась ему завораживающей.       Среди детей на равнинной площадке для тренировок отчётливо выделялся один силуэт, быстро привлекший внимание Чонгука.       Чимин стоял поодаль ото всех, напротив самой крайней мишени. Длинный деревянный лук в руке, его натянутая тетива, прямая осанка, сосредоточенный взгляд пары блестящих карих глаз. Если раса эльфов действительно лучше всех справляется с луком, то Чимин, без сомнения, был их представителем. Мягкие русые волосы ерошились от лёгкого ветра, короткие синие шорты обтягивали довольно пышные для парня бёдра, бело-синяя тельняшка с длинными — слишком длинными — рукавами колыхалась на подтянутом теле. Чимин выглядел крохотным и одновременно с этим — сильным, с луком в руках даже могущественным. Одна секунда — и стрела, выпущенная из пухлых пальцев, врезалась в красный круг ровно посередине мишени.       Чонгук гулко сглотнул, замерев на месте. Чимин, помедлив, достал из спортивного колчана, валяющегося в короткой траве, ещё одну стрелу и зарядил лук, с прежней сосредоточенностью пронзая цель сначала взглядом, затем — новым выстрелом. Воздух резко вышел из лёгких Чонгука, словно вместо мишени на поле оказался он сам. Неловко дёрнувшись, он тряхнул головой, пытаясь прийти в сознание, и поплёлся дальше по аллее. А ведь в случае чего этот парень мог бы устроить настоящую охоту на Чонгука, как в средневековье — выпустить стрелу ему в бедро и обездвижить где-нибудь в лесу под сосной.       Но, чёрт возьми. Как же тяжело было оторвать от него взгляд…       Отбиваясь от этих мыслей, как от мух с мухобойкой, Чонгук двинулся в сторону домика рукоделия. Тэхён сказал ему, что проводит там почти каждый день до обеда, плетёт, вышивает, вяжет и рисует. В общем, творит — делает то, что у Чонгука получалось только в случае с писательством. Его первая фенечка получилась откровенным шлаком, но Тэхён обещал ему скорейший прогресс, так что он ему доверился. Не мог же он обладать одним-единственным талантом в жизни?       Однако в домике он никого не нашёл. С собрания отряда прошло уже около получаса, и Тэхён должен был быть уже на месте. Это показалось Чонгуку странным.       Вздохнув, он плюхнулся за стол и пододвинул к себе коробку с нитками. Ему хотелось сделать несколько браслетов: простенький для себя, симпатичнее — для Тэхёна в качестве благодарности, а ещё для каждого из вожатых. Они ведь тоже проявляли заботу и терпение по отношению к Чонгуку, и он хотел сделать и для них что-то приятное. Он не надеялся вскоре научиться каким-то сложным рисункам, поэтому остановил свой выбор на нескольких цветных клубках, чтобы сделать обычные полоски. В ту секунду до него с улицы донеслись какие-то крики, и он замер, прислушавшись.       — Отдай! Ну же!       Соображая, Чонгук проморгался. Он мог поклясться, что это был голос Тэхёна. Непривычно высокий из-за вскриков, но точно его. Чонгук подскочил со стула и понёсся на улицу, слыша сначала мальчишеский злорадный смех, а затем видя, как Тэхён отчаянно пытается отобрать фотоаппарат у двух других подростков, прыгающих вокруг него и перекидывающих предмет между собой, словно мяч. Одним из них был как раз тот блондин, что сверлил Чонгука недовольным взглядом после игры в баскетбол.       Чон поторопился к ним и, приближаясь, громко велел:       — Быстро прекратили!       Продолжавшие ядовито смеяться парни не обратили на него внимания. Оттолкнув Тэхёна чуть в сторону, Чонгук подхватил летящий в воздухе фотоаппарат. Вожатый грозно глянул сначала на одного подростка, затем на другого. Блондин всё ещё ухмылялся, сунув руки в карманы спортивной олимпийки. Он был ростом едва ли на дюйм выше Чимина, и у Чонгука в голове на секунду промелькнула мысль о том, что подобным нахальством почему-то отличались только не очень высокие мальчишки.       — Вам нечем заняться? — строго спросил Чонгук. — Ноги в руки и на баскетбол, пока я вас туда за уши не утащил.       — Ой, как страшно, — усмехнулся второй, высокий и веснушчатый парень.       — Ведёшь себя как мамочка, хотя у самого только молоко обсохло, — проскрипел блондин.       Чонгук улыбнулся и покачал головой. Сунув фотоаппарат оцепеневшему Тэхёну в руки, он приблизился к парню и заглянул в его глаза. У того была бледная прозрачная кожа, каждая венка проглядывалась сквозь неё; с тонких губ не сходила раздражающая ухмылка, и, будь этот пацан старше, Чонгук вряд ли смог бы удержать себя от хорошего пинка ему под зад.       — В твоём возрасте у меня было больше уважения к старшим.       — С детства привык всем задницы лизать?       — Эй! Что происходит?       Чонгук стиснул зубы, замечая недоумённого Хосока, шагающего прямо к ним. В один миг Чон понял, что сейчас за своё поведение огребёт по полной — поддаваться на провокации точно не входило в обязанности вожатого.       — Юнги, ты что, опять за своё? — вдруг воскликнул полуразочарованно, полувстревоженно Хосок.       Следя за старшим, Чонгук только похлопал ресницами. Хосок подошёл к блондину и треснул ему подзатыльник. Тот фыркнул, потирая макушку рукой.       — Тэхён, он что, опять вёл себя как дурак последний?       Тэхён понурил взгляд, ничего не отвечая.       — Чонгук, если мой братец будет доставать кого-то в этом лагере на твоих глазах, не брезгуй отсыпать ему по полной.       — Братец? — выдохнул Чонгук.       Вдруг он вспомнил, что на первой своей зарядке и вправду видел кого-то похожего на Хосока, но тот стоял в капюшоне, а Чонгук сбросил это на помутнение рассудка из-за волнения. Теперь, видя их рядом друг с другом, Чонгук не сказал бы, что они были такими уж похожими. На фоне загорелого Хосока Юнги выглядел белым листом бумаги, а эта надменность в сощуренных глазах контрастировала с добродушием и светом, излучаемым прямиком из самого сердца Хосока. Они были точно как инь и ян. Чон никогда бы не подумал, что между ними есть хотя бы отдалённая родственная связь.       — Да, мой горе-братец, — кивнул тот.       Хосок потрепал Юнги по волосам; разница в их росте была почти незаметной. Тот оттолкнул руку старшего и устремился прочь, по пути слегка толкая Чонгука плечом.       — Твой брат — засранец, — усмехнулся Чонгук.       — Однажды он набедокурит так, что меня уволят, — вздохнул Хосок. — За ним нужен глаз да глаз. Он парень смышлёный, но этот подростковый максимализм в нём просто невозможен, — Хосок кивнул сам себе и мягко улыбнулся, взглянув на Тэхёна. — Ты в порядке?       — Да, — шепнул тот.       — Не бойся, если что — говори мне. Я его вмиг приструню.       Тэхён робко кивнул, прижимая фотоаппарат к груди, и Хосок широко улыбнулся, показывая большие пальцы. Потрепав по голове и Чонгука, он пошёл дальше вниз по аллее, и Чонгук, хмыкнув, повернулся к Тэхёну; тот всё ещё не шевелился и, казалось, не дышал.       — Я хочу перейти на новый уровень плетения фенечек.       Тэхён моргнул пару раз и кивнул снова, разворачиваясь и направляясь в домик рукоделия.       Там, за длинным столом, они второй день провели почти всё оставшееся время до обеда. Чонгук смог сделать уже не такой уж ущербный браслет, и он решил, что будет справедливо, если первый его не блинный ком он подарит Тэхёну — и тот горел щеками, когда Чон повязывал получившуюся фенечку на его худом запястье. Потом, пока Чонгук плёл новый браслет, Тэхён сделал ещё парочку и закончил тот, что начал ещё день назад, — из фиолетовых ниток, и белыми буквами на нём было сплетено имя Чонгука. Старший почти пищал от радости — во-первых, из-за подарка, а во-вторых, из-за того, что Тэхён уже не сдерживал улыбку — ещё немного смущённую и не широкую, как у того же Хосока, но уже близкую к тому. Чонгук был на верном пути.       На седьмой день в лагере Чонгук опять напросился помогать Хосоку. Сокджин и Намджун всегда распространяли ауру настоящих специалистов в своём деле, не нуждающихся в помощи, но вот Хосок — из-за своей очаровательной детской мягкости или маленького опыта работы вожатым — казался Чонгуку таким… беспомощным, что ли. Его всегда хотелось как-то выручить, заняться вместо него развлечением непоседливых детишек или дотащить ящик с персиками до беседки младшего отряда, как например, в тот самый день.       Огромный ящик из досок, переполненный персиками. Хосок порхал рядом, как бабочка, благодаря могучего Чонгука, и Чон, весь мокрый и напрягшийся от большого веса, думал о том, что Хосок сломался бы от одной только попытки поднять угощения на руки. Он с тяжёлым стуком поставил ящик на деревянный стол и вытер пот со лба, тяжело дыша. Персики в духоте благоухали пуще обычного, наливные, манящие одним видом своей бархатной кожуры. Чон почти слюной подавился, нацелившись на один из фруктов, и Хосок, завидев это, засмеялся и потрепал парня по волосам, разрешая украсть его в качестве награды.       Чонгук рухнул на скамейку и, взяв персик, сделал большой укус — благоговейный стон сорвался с его губ от сахарного яркого вкуса.       — У вас какие-то плантации персиков где-то поблизости? — прочавкал он, когда старший сел рядом, поблёскивая диоптриями очков.       — Нет, просто Большой Робби подписал какой-то выгодный контракт, — Хосок задумался. — Я в этом не разбираюсь, если честно. Просто теперь нам постоянно поставляют самые вкусные персики на свете.       Чонгук хмыкнул и откусил ещё, почти прикрыв от удовольствия глаза, но остановился — заметил проходящего мимо по аллее Чимина с велосипедом. Он шёл в сторону ворот. Чонгук гулко сглотнул и похлопал ресницами, провожая его взглядом, и резко повернулся к продолжающему ничего не делать Хосоку, хотя тот тоже стопроцентно видел это.       — П-почему ты ничего не сделаешь?       — О чём ты? — искренне удивился тот.       — Этот пацан, — Чон большим пальцем показал за спину. — Он просто может уйти? Он что, сын какой-то важной шишки или кто-то ещё?       Хосок нахмурился и поджал губы.       — Не совсем.       Он встал и поправил очки, соскользнувшие по влажной коже.       — А что тогда? — не унимался Чонгук.       — Слушай, спроси об этом Намджуна лучше. Я в этом… ещё хуже, чем в персиках, — Хосок виновато пожевал губы. — Спасибо за помощь. Я… пойду.       И он как-то замешкался и поторопился в сторону домиков для девочек. Чонгук с полным ртом персика смотрел, как он мельком оборачивается, как будто весь запуганный, и ему на мгновенье стало очень, очень нехорошо. Он с трудом проглотил фрукт вместе с гигантским комом в горле и ступорно уставился на ящик с персиками, на ароматный запах которого уже прилетела жужжащая пчела.       Итак, сказать, что Чонгук сам перепугался — ничего не сказать. Потому что странная реакция Хосока и просьба обратиться к Намджуну могла значить что угодно. Кто, чёрт возьми, такой этот Чимин? Во что впутался Чонгук? Как сильно он смог накосячить? Его терзали догадки, так сильно, что он, как ошпаренный, выскочил из-за стола спустя пару минут небольшой, но парализующей паники, и на всех парах помчался к Намджуну.       Было послеобеденное время — отдых для всех в лагере, личное времяпровождение, и старший как раз читал книгу, сидя на двуместных цепных качелях на пустой детской площадке. Цепи поскрипывали от лёгких отталкиваний сильных ног от земли; сосредоточенное, но всё же спокойное лицо блестело испариной. Чонгук остановил бег в паре шагов от парня и с одышкой попытался выдавить из себя что-то членораздельное, но у него не вышло, так что Намджун поднял голову, непонимающе глянув на него, и произнёс:       — А?       Чонгук медленно вдохнул и выдохнул.       — Я про Чимина. Спросить. Хотел.       Намджун моргнул в ответ и вернул взгляд в книгу.       — Что?       — Он что… э-э… какой-то… или… — Чонгук закрыл глаза, пытаясь фаршу его мозгов придать хотя бы отдалённо напоминающий первозданное состояние вид. — Я просто… спросил у Хосока про него… ну… про его поведение. Я просто заметил, что он не участвует в жизни лагеря и уходит постоянно куда-то, а вы ничего не делаете с этим…       — Ну, для него есть кое-какие поблажки, — кивнул Намджун, сохраняя лицо прозрачным.       Чонгук облизнул солёные от пота губы и подошёл ближе, усаживаясь на качели рядом со старшим и подбирая слова.       — С ним… не всё в порядке? — с опаской спросил Чон.       Намджун постучал пальцем по обложке раскрытой книги и всё же закрыл её, прочищая горло и поднимая глаза, вглядываясь куда-то в даль леса.       — Знаешь, с кем угодно на его месте будет не всё в порядке, — ответил он тихо. — Чимину шестнадцать. Он ездит сюда с восьми лет, и я его знаю всё это время. Я сам ещё ездил сюда как ребёнок, когда он начал. Его мать, миссис Пак, училась в «Твин Крикс», в те времена, когда он ещё был частной школой. Она очень любила это место, и оно закрылось в тот самый год, когда она выпускалась. Потом она вбухивала сюда просто огромные деньги. «Твин Крикс» открылся снова только благодаря ей. Вот. Поэтому Чимин постоянно здесь торчал, каждое лето с восьми лет. Но… — Намджун опустил голову и повернул к Чону, помедлив с продолжением; Чонгук вцепился пальцами в цепочку и сглотнул. — Пять лет назад она умерла, и Чимин остался с отчимом. Я не в курсе всего, на самом деле, но Чимин продолжил ездить сюда каждое лето на все три месяца. После случившегося он очень изменился, стал нелюдимым и первое время вообще всех боялся, сидел в домике часами. Потом страх в его глазах поменялся на такое… знаешь…       — Равнодушие, — выдохнул Чонгук тихо.       — Точно. Он часто нарушает правила лагеря, но ему спускают это с рук и вожатые, и даже Большой Робби, потому что «Твин Крикс» до сих пор существует отчасти благодаря миссис Пак.       Тело Чонгука обдало резким потоком неприятных мурашек; он прикрыл глаза и покачал головой, чувствуя себя просто ужасно. Ужаснее, чем когда-либо за все двадцать один год своей жизни.       Он медленно встал с качелей и побрёл в сторону своего домика, сжимая кулаки и ощущая полнейшее опустошение. Первые секунды он не мог даже сфокусировать взгляд на дороге, по которой шёл, то и дело запинаясь и оступаясь. Его глаза практически ничего не видели — перед ними теперь всплывали воспоминания о Чимине, и Чонгук яростно пытался выискать в них хоть малюсенький намёк на ошеломляющую правду. Но он не видел. Он не знал. Он ни черта не знал и даже не догадывался.       В тишине своего домика, под вой старого вентилятора, Чонгук всматривался в узоры матраса над собой, лёжа на постели и подавляя желание расплакаться. Всё, о чём он думал эту неделю, не имело никакого смысла. Все его дурацкие метания между «хочу» и «не могу», все его самоосуждения, все обвинения Чимина в его вызывающем поведении — Чонгук так сильно ненавидел себя в эти минуты, потому что оказался просто отвратительным человеком, не сумевшим в чиминовых поступках разглядеть настоящее отчаяние оставшегося в одиночестве со своими переживаниями подростка.       Вот кем Чимин был — не суккубом, не нимфеткой и не хулиганом. Чимин был одиноким ребёнком, получившим столь сильную травму в таком юном возрасте. Чимин замкнулся в себе, закрылся от мира из-за смерти матери, но потом, оказавшись с этой болью наедине, не смог открыться снова — он просто стал таким, каким ему было легче справиться с утратой, справиться с жестокостью взросления. Возможно, думал Чонгук, своими действиями он просто пытался добиться внимания, или, может, хоть каких-то эмоций, чувств, близости. Если он столько лет пренебрегал общением, не было удивительным его нежелание проводить время со сверстниками, как и полное бесстрашие перед совершенно незнакомым ему парнем, который был старше и крупнее него.       Чонгук зажмурился, и его глаза всё-таки наполнились влагой. Насколько сильно ему было нечего терять? Насколько сильно он был одинок? Насколько сильно Чимин нуждался в помощи? Насколько глупым был Чонгук, не замечая этого?       Вина, которую он испытывал по отношению к этому мальчишке, теперь абсолютно точно стала понятной и уместной. В глубине души Чонгук чувствовал что-то неладное, он правда хотел узнать причину такого поведения, и вот, узнав её, Чонгук больше не мог найти в себе силы перестать пускать слёзы одну за одной, ухающиеся на подушку, и чувствовать, как сердце внутри разрывается на части из-за сожаления по отношению к подростку, которого он всё ещё едва знал.       У Чонгука никогда и никто из близких не умирал. Все бабушки и дедушки были живы, в семье он был единственным ребёнком. Да, развод родителей был для него ударом, но он всё же был достаточно взрослым, чтобы однажды справиться с этим — он правда думал, что был на пути к смирению. Поэтому он и представить себе не мог ощущения одиннадцатилетнего мальчика, чья мама умерла.       Чонгук не знал подробностей, как и Намджун. Он не знал, в каких отношениях Чимин был с отчимом, но ему казалось, что, если бы он был в хороших, то не пострадал бы настолько сильно, то есть он всё же смог бы немного иначе пережить это ужасное событие. И если Чонгук был прав, то Чимин пять лет назад остался совсем один. И в Чонгуке он увидел что-то, что натолкнуло его на потребность вернуться к нему — простое желание переспать или, может, что-то большее. Но Чонгук отверг его, боясь за свою задницу. И теперь он желал вмазать себе не из-за слабости перед Чимином, а из-за собственной неспособности смотреть глубже.       Ближе к вечеру он всё же заставил себя встать. Кожу неприятно пощипывало от солёных слёз, тело ломило от фантомной усталости и переживаний; Чон протёр лицо руками и тяжело вздохнул. Его просто сжирало чувство вины, и здравой частью рассудка спустя какое-то время он понимал, что это было бессмысленно — Чимин на то и рассчитывал наверняка, что Чонгук не узнает. Чон догадывался, что Чимину была его жалость ни к чему, как и жалость остальных обитателей лагеря, и именно из-за неё он ни с кем не общался. Скорее всего, только вожатский состав и был в курсе произошедшего. Но, даже при условии осознания этого, Чонгук всё равно страдал, ощущая себя последним придурком на всей грёбаной планете.       Он должен был поговорить с Чимином — так он решил для себя. Он не знал, что сказать — вполне возможно, при виде Чимина Чонгук бы и слова из себя не смог выдавить; однако желание увидеться с мальчишкой в какой-то момент достигло такого предела, что Чонгуку показалось, если он этого не сделает, то задохнётся. Так что он умылся, выпил воды и вышел в красный закатный вечер, не имея понятия даже, где ему Чимина искать.       В домике, куда послали его прогуливающиеся подростки, не горел свет; Чонгук обошёл почти весь лагерь, заглянул в амбар и обнаружил велосипед на месте. Значит, подумал Чонгук, Чимин всё-таки в кампусе. Он сделал ещё круг по территории, пытаясь рассуждениями в голове заглушить теперь уже не такие замечательные хиты двухтысячных, вновь играющие из хрипящих колонок в лагере, и добрёл до калитки у спуска к побережью, беспомощно облокачиваясь на брусья забора и вздыхая. Тогда, опустив взгляд с тонущего в волнах воды солнца на берег, Чонгук увидел фигуру, сидящую на самом краю пирса, и его сердце на мгновенье остановилось — даже видя его с такого расстояния и со спины, Чонгук мог поклясться, что это был Чимин.       Он судорожно дёрнул калитку, но на ней висел закрытый замок; Чон оглядел периметр забора, ища лазейку, и на довольно широком выступе смог перелезть через ограждение и понёсся вниз, практически не дыша и не замечая ничего на своём пути. Его сердце долбилось в ушах, его мысли путались вместе с волосами от поднявшегося над водоёмом ветра. Он буквально за несколько секунд добрался до пирса и только там перешёл на быстрый шаг, затем — на замедленный, аккуратный и осторожный.       Чимин болтал ногами, не касаясь ступнями воды и выдыхая дым зажжённой сигареты. Ветер принёс её запах Чонгуку, и тот рвано выдохнул, останавливаясь в ярде от парнишки и не решаясь приблизиться. Мягкие русые волосы отражали в своих развевающихся прядках багровый закат. Чимин сделал новую затяжку, глубокую, жадную, и повернул голову к вожатому, полным безразличия взглядом осматривая его фигуру.       — Чего тебе?       — Я просто… — прохрипел Чонгук и прокашлялся, чтобы его было слышно. — Мне… жаль.       У него неприятно тянуло в груди, каждое слово давалось слишком тяжело, и Чонгук всё ещё не знал, что хотел сказать Чимину, как выразить ему своё сопереживание.       — Значит, Фред* не умеет держать язык за зубами, — ответил Чимин, выпуская дым изо рта. — Как предсказуемо.       Тёплые ласковые лучи летнего вечернего солнца подсвечивали его юное лицо с совсем не юным будоражащим взглядом. Его расслабленная поза не позволяла почувствовать спокойствие, но заставляла Чонгука хотеть съёжиться где-нибудь в высоких зарослях камыша; воздух вокруг него был тяжёлым, вызывающим мурашки от одной попытки направить в его сторону руку.       Чонгук поджал губы и шагнул ближе, усаживаясь рядом на корточки и потупив взгляд.       — Почему… ты не сказал мне раньше? — аккуратно спросил он.       — До того, как мы переспали на озере или после? — Чимин усмехнулся.       Чон прикрыл глаза, проглатывая болезненный ком в горле.       — Если бы я знал…       — То что? Пожалел бы меня? — Чонгук взглянул на напряжённое лицо младшего, делая кроткий вдох, но не перебивая его. Он и сам был без понятия, как закончил бы эту фразу. — Мне твоя жалость не нужна, Чонгук. Всё, что я от тебя хотел, ты мне дал, хоть и не сполна. Но больше я в этом не нуждаюсь. Не хочу смотреть в эти невинные оленьи глазки каждый раз, когда делаю тебе минет.       Чонгук зажмурился на мгновенье. Чимин был слишком жестоким. Но он был справедлив.       Мальчишка выбросил окурок в воду и, встав на ноги, пошагал в сторону лагеря.       Чонгук упал на задницу на влажные доски, наблюдая, как сигарета покачивается в ряби зеленоватой воды. На что он вообще рассчитывал, собираясь поговорить с ним? Ведь он изначально предвидел такой исход, но всё равно пошёл его искать. Наверное, ему нужно было найти другой подход, постараться наладить отношения без упоминания случившегося, но Чонгук настолько был переполнен сожалением, пронзившим его сердце от чиминовой истории, что не смог сообразить сразу. Теперь было поздно. Возможно, Чимин его стал ещё больше ненавидеть. Возможно, теперь он даже не разрешит Чонгуку приблизиться к себе и на сто ярдов. И уж тем более не позволит ему увидеть свою искреннюю улыбку.       Чонгук закрыл лицо руками, прерывисто дыша. Он первый Чимина оттолкнул. Он его избегал. Если бы он не был таким трусом, если бы для него было важно что-то кроме становления замечательным вожатым и сохранения статуса хорошего парня, он сделал бы что-нибудь. Но он был таким эгоистом, боясь за собственную шкуру, что даже свой план по раскрытию Чимина постоянно откладывал в долгий ящик, лишь фигура мальчишки мелькала перед его глазами. Ведь он так сильно не хотел грёбаных неприятностей.       Сердце Чонгука тлело вместе с окурком где-то под пирсом. Он уже тонул в неприятностях всё это время — отстранялся он от Чимина или нет. С первых минут в магазине, с первого взгляда на пухлые губы Чонгук в них погряз. И теперь он начал осознавать, что обратного пути для того, чтобы выплыть на берег, не существовало.