Twin Creeks

Как добиться доверия от человека, который этого не хочет?       Так выглядел бы поисковый запрос Чонгука, если бы в этом чёртовом месте был грёбаный интернет. Потому что Чонгук искренне был без понятия. Он был растерян, и он был в тупике.       Так уж вышло, что Чонгук действительно был «неопытным» во многих вещах. Он не переживал никаких ужасных драм в своей жизни — ну, не считая родительский развод, — всё шло обычно, как у всех: простая учёба, простые друзья, простая домашка. Чонгук не был ничем маниакально поглощён, а его друзья любили играть в настолки и жаловались на проблемы студенческой жизни. У Чонгука не было каких-то сложностей с налаживанием контактов с людьми просто потому, что он избегал трудностей.       Главное — не погружаться с головой.       Но вот Чонгук проплыл мимо буйка в своём заплыве и уже не мог сделать вдох.       Ворочаясь в постели в своём домике и изнывая от духоты, Чонгук не мог понять, почему он так зациклился на этом мальчишке. Ну, переспали они, ну сложный парень оказался, ну со своими проблемами — да у кого их нет? Если Чимину было легче жить подобным образом столько времени, у Чонгука не было никаких причин думать, что он не сможет и дальше избегать людей. Ему же так комфортно. Зачем ему Чонгук?       Да и откуда Чонгуку было знать, что Чимин не развлекается подобным образом со многими, кто ему по душе? Избавляется ли он таким образом от боли, получает ли необходимую дозу внимания — какого чёрта Чонгуку вообще было до него дело?       Скрестив руки на груди, Чонгук уставился на узор матраса над собой, ощущая, как капля пота бежит по виску и падает на подушку. Дурацкий вентилятор не спасал его в ту ночь, потому что жарко ему было не только из-за погоды за окном, но и из-за вулкана, вспыхнувшего в его груди, с растекающейся по его мыслям, по его чувствам, по его сердцу лавой. Обжигало не меньше июльского лета посреди пустыни, Чонгук сказал бы, варило заживо.       «Ты всё равно будешь думать обо мне».       Безжалостно высасывающий по капельке душу взгляд; извечный персик меж пухлых губ со стекающей дорожкой сока на подбородке; дурацкие шорты до середины бедра, слишком длинные для звания коротких и слишком короткие для нормальной работы мозга. Тотальное игнорирование любых попыток завести разговор как пощёчина каждый чёртов раз.       Чонгук правда старался. Но он не мог повлиять на то, что не было в его силах. Брошенная до мурашек странная цитата голосом Чимина звучала в его голове практически постоянно на повторе. Потому что она была пророческой. Потому что Чимин был прав. О нём нельзя было не думать. Его нельзя было выбросить из головы. Чонгук не мог понять, в чём дело: то ли в жалости, то ли в глупости, то ли в Чимине, то ли в духоте. Но Пак прочно занял его мысли, проникая в каждую минуту, все глубже поражая разум и вынуждая искать способы достучаться до него.       На следующий день ничего не изменилось. И на другой тоже. Чимин продолжал игнорировать Чонгука, как и все предыдущие дни после того, как тот отверг его.       После завтрака Чимин отправился стрелять из лука, а Чонгук разрывался между желанием вновь попытаться поговорить с ним и страхом перед тем, как Чимин может отреагировать. Ведь он не знал, что у Чимина на уме. По правде, Чонгук и за себя не особо ручался.       Поэтому он ничего не предпринял. Всё, на что его хватило, — это мельком взглянуть на Чимина-эльфа, поражающего мишень, а затем вернуться к Тэхёну в домик рукоделия.       Мысли его были далеко. Он вполуха слушал редкие рассказы Тэхёна о школе, не пытаясь вникнуть в суть разговора, как это делал раньше, до того злополучного вечера. Ему было стыдно, но чувства, переполнявшие его — тревога, отчаяние, грусть — грозили вырваться наружу.       Чонгук никогда не был человеком безразличным. Он всегда стремился помочь, если мог хоть немного облегчить чью-то жизнь и сделать кого-то хотя бы чуточку счастливее. Он не претендовал на роль супергероя, но ему доставляло огромное удовлетворение видеть результат своих усилий — улыбки на лицах окружающих. Ему нравилось видеть улыбки. Ему не были нужны слова благодарности или ответная помощь. Чонгук просто наслаждался положительными эмоциями других, особенно если он был их причиной.       Возможно, дело было в его родителях, которые крайне редко выражали свои положительные эмоции. Мама Чонгука была строгой женщиной, по крайней мере, большую часть его детства. Она улыбалась, только когда слышала об успехах сына, и поэтому Чонгук старался изо всех сил, чтобы порадовать её очередной отличной оценкой за контрольную.       Отец вечно пропадал в своём кабинете или в командировках, вдохновляясь на написание новых книг. Когда Чонгук был маленьким, его мама запрещала ему мешать отцу и не разрешала играть с игрушками в его присутствии. Добиться радости от этого человека было почти невозможно. Он был угрюмым девяносто процентов времени, постоянно погруженный в свои мысли, и не всегда мог сосредоточиться на том, что происходило за ужином. Он никогда не ходил с сыном на бейсбол и даже не слушал его рассказы о нём.       Несмотря на все сложности в отношениях с родителями, Чонгук всегда любил и уважал их. Он старался делать все возможное, чтобы они тоже любили его и гордились им. Никто не идеален — это был его принцип. Ни родители, ни он сам. Но можно хотя бы попытаться стать лучше, верно? И Чонгук старался. Учился, подрабатывал. До тех пор, пока его семья не начала разваливаться. Пока он не осознал, что проблема была не в нем, а в них.       Чонгук вспоминал Рождество, когда родители объявили о разводе, и хотел каждой своей клеточкой вспомнить те ужасные ощущения, которые он испытал, как раз собираясь налечь на запечённую индейку. Аппетит быстро пропал, от него и следа не осталось. Чонгуку казалось, что и от него самого не осталось следа на этом стуле за праздничным столом — только красно-белая рождественская накидка, такая же, как на всех остальных стульях вокруг длинного стола с белой скатертью и бесчисленным количеством угощений.       Чонгук сидел в домике для рукоделия, и июльская духота окутывала его, а солнце обжигало плечо через стекло. Но он отчетливо слышал треск дров в камине и чувствовал аромат еловых веток. Его глаза закрылись на мгновение.       Прочувствовал.       Как и хотел — каждой клеточкой своего тела. Боль разлилась по венам, словно магма, обжигающая кожу, а глаза защипало от подступающих солёных слёз. В голове звучал голос матери — громкий и взволнованный, такой же, как всегда. Она попросила его пока не спешить с индейкой. Почему? В семье все знали, как Чонгук любит мясо и как сильно он соскучился по домашней стряпне, ведь сам не был хорошим поваром. Но он всё же послушался.       Он сел на своё место, ослабляя галстук на шее. В рубашке и костюмных брюках, которые требовала мать для празднования, ему было не очень комфортно. Излюбленные серьги не оттягивали мочки ушей, и это было непривычно и неудобно. Но он всё равно делал одолжения, исключения и всё остальное, чтобы родители были счастливы.       А они сказали, что разводятся.       Чонгук зажмурился, пальцы выпустили нити фенечки, которую он кое-как плёл. Он коротко выдохнул. Что он сделал не так? Почему так произошло? Он видел, что в их семье есть пустоты, которые он просто не мог заполнить, хотя так отчаянно пытался. Но это было ему не под силу. Чонгук осознал это только через месяцы постоянных размышлений о произошедшем. Однако даже после того, как осознал, он всё равно чувствовал себя… преданным. Будто всё, во что он так вкладывался всю свою жизнь — хорошая учёба, хорошее поведение, умение не мешать взрослым, быть здоровым и не проблемным подростком, уважение к личному времени и пространству своих родителей — всё это не имело значения.       Будто сам Чонгук не имел значения.       Ему почти удалось перестать думать об этом. Он почти сумел сбросить с себя эти оковы — он правда хотел начать жить для себя. Не ждать воображаемого одобрения от родителей, перестать бояться разочаровать их, а просто получать грёбаные положительные эмоции. Не дарить их, а испытывать на себе. Отпустить себя.       Вот почему он поддался Чимину. Вот почему так безрассудно нырнул в его омут. Он хотел эмоций, он хотел безрассудства, он хотел не думать о своём поступке, хотел получить заряд тока, пинок под зад, сумасшедшую, никогда прежде не посещавшую его тело и мозг разрядку. Чимин не был единственным, кто в это ввязался. Как бы Чонгук ни пытался переложить ответственность на странного парнишку, он был виноват в произошедшем не меньше, чем Пак.       Всё, к чему Чонгук пришёл, размышляя над их с Чимином разговором всё это время, так это то, что между ними растянулись своеобразные нити, зародилась связь, из-за которой они, вопреки уверенности Чимина, друг в друге нуждались. Чимин был ему нужен. Причина оставалась загадкой, но Чонгук был близок к разгадке.       Он хотел знать, как Чимину больно — было или осталось. Он хотел прочувствовать это, он хотел понимать, с чем имел дело. Поэтому он вскрыл свои заживающие раны заново, он содрал корочку, и гниль потекла из них, ядовитая, поражающая каждый участок тела, но всё ещё недостаточная для того, чтобы сравнить с тем, что Чимин пережил. Но уже близко. Чонгук не знал пока, как он может это использовать для того, чтобы подступиться к мальчишке. Возможно, он только усугубил всё, потому что жалость к нему в Чонгуке только окрепла, но он верил, что это должно помочь.       — Чонгук, ты в порядке?       Чон открыл глаза и скривился от неприятных ощущений — он жмурился слишком сильно и долго. Тэхён держал руку рядом с ним в воздухе, желая постучать по плечу, но, как только Чонгук очнулся от воспоминаний, одёрнул её.       — Да, я… — Чон помотал головой, пытаясь вытрясти скребущий его черепную коробку осадок от заново пережитого Рождества. — Сон плохой приснился.       — Мне тоже снятся сны, — пробормотал Тэхён тихо. Он был взволнованным, но всё ещё подавлял эти эмоции, читаемые только в его больших глазах.       Он вернулся к уже законченному радужному браслету, завязывая финальный узел. Чонгук сфокусировался расплывающимся взглядом на его руках и прочистил горло. Он был несправедлив по отношению к Тэхёну. Можно было заняться сеансом погружения в воспоминания и в другое время.       — Какие? — поинтересовался он мягко.       — Страшные, — шепнул парень. Чонгук нахмурился. — И странные.       — Расскажешь?       Тэхён оставил браслет в покое и сложил руки на бёдрах, кусая губу. Его взгляд бегал по разбросанным на столе ниткам и бусинам несколько секунд, прежде чем он снова взглянул на Чонгука. Старший замер, глядя в его глаза, в которых отчётливо читалась тревога.       — Мне снятся сны про лагерь. Я просто открываю глаза и оказываюсь здесь, но вокруг никого нет. Всё заброшенное, выглядит ещё хуже, чем сейчас. Нет дверей, стёкла разбиты, на полу — книжки, листва. Безумно холодно, и так тихо, что аж уши закладывает.       Чонгук сглотнул; по спине неприятно побежали мурашки.       — И что… что дальше?       — Я хожу, хожу, — Тэхён едва заметно пожал худыми плечами в очередной растянутой футболке с мелкими дырками. — Пытаюсь найти хоть кого-то. Но там даже птиц не слышно. Пирс весь развален, и вообще, ощущение, что это место мертво уже много лет… — Тэхён сжал пальцами свои бёдра, опуская взгляд на пол. — Потом… у меня приступ паники, будто я под водой. Я просто задыхаюсь, но никого нет, чтобы помочь мне.       Голос Тэхёна звучал всё тише, а его тело слегка дрожало. Чонгук с трудом дотянулся до него и положил руку на плечо, чуть сжав, чтобы успокоить. От рассказа парня его самого обдало неприятным холодным потом; чувство тревоги глубоко поселилось в нём, распространяя свои щупальца по телу и сковывая его. Тэхён покачал головой.       — Но это всего лишь сон, так что он ничего не значит.       — Ты говорил кому-то ещё? — прохрипел Чонгук.       — Нет, — Тэхён поджал губы. — Это не важно.       — Обещай мне рассказывать обо всём, что тебя тревожит, Тэхён, — с оттенком строгости сказал Чонгук. Мальчик поднял на него глаза. — Потому что это важно. Всё, что заставляет тебя грустить, переживать, бояться — важно, Тэхён. Не держи это в себе.       Тэхён медленно кивнул пару раз. Чонгук похлопал его по плечу и мягко улыбнулся.       Это действительно важно. Чонгук молчал об этом, чтобы не разочаровать родителей. Чимин хранил молчание, боясь показаться слабым. Тэхён тоже предпочитал не высказываться, полагая, что его слова никому не нужны. Но все они ошибались. Чонгук не хотел повторять прошлых ошибок.       После занятий Чонгук решил проводить Тэхёна до домика. После его рассказа о таких странных, по правде пугающих снах вожатый всерьёз забеспокоился о его самочувствии. Какими были причины таких снов? Проблемы в общении со сверстниками? Или, может, Тэхён пережил что-то ужасное, что отпечаталось в его памяти настолько ярко? Вдруг он был в похожей ситуации? Вдруг он уже однажды задыхался и не было кого-то, кто мог бы ему помочь? Чонгук хотел разобраться в этом вопросе. Тэхён заслуживал того, чтобы его выслушали, и Чон был готов сделать это в любое время, когда Ким будет готов довериться ему.       Они подошли к домику, который был таким же обычным деревянным, как и остальные в лагере. Тэхён кротко улыбнулся вожатому, поднимаясь по скрипучим дощечкам, и Чонгук почувствовал, как по его телу пробежала дрожь, словно его внезапно обдал ледяной ветер, покрывая мурашками. Он подался вперёд, будучи не уверенным, должен ли просить, но всё равно сделал это:       — Тэхён, можно к тебе зайти?       Вожатым не нужно для этого разрешение, но он уважал личные границы Тэхёна и не собирался на него давить. По крайней мере, не слишком сильно.       Парень остановился у двери и удивлённо взглянул на него, приоткрыв рот. Помолчав пару секунд, он робко кивнул. Чонгук облегчённо выдохнул.       В домике витал запах пыли и смолы — аромат, который сразу же окутал Чона, как только деревянная дверь открылась. Шагнув внутрь, он увидел комнату, похожую на его собственную: двухъярусную кровать, маленькое окно с дырявой сеткой и медленно вращающийся под потолком вентилятор. На стене висела огромная карта мира с замятыми уголками, а на окне легко развевались светлые занавески. Маленький электрический вентилятор стоял выключенным на столе, усыпанном книгами.       Кучи книг. Просто целое море. Стопки тут и там, высотой то по колено, то по пояс мальчишке.       Чонгук прошёл чуть дальше и остановился посреди комнаты. У Тэхёна даже была книжная полка, усыпанная книгами на нижних ярусах, а на верхних стояли фотоаппараты: старый чёрный полароид и та самая мыльница, с которой Тэхён был на берегу; упаковки новой плёнки и стопки карточек для полароида. Чуть ниже — несколько бумажных корабликов, исписанных печатными буквами, будто сделанных из выдранных из книг страниц, и готовые снимки. Чонгук обернулся и спросил разрешения, чтобы посмотреть их — Тэхён кивнул, подходя к столу и открывая ящик. Он достал оттуда металлическую коробочку и сложил в неё новые браслеты.       Чонгук аккуратно взял в руки фотографии. Он старался даже не дышать, чтобы не испортить их, потому что прежде не имел дело с подобными вещами. На снимках были цветы, бескрайние водные пейзажи, изображения диковинных насекомых, каких Тэхёну удалось найти. Безделушки, персики, гроза. Смеющийся Хосок с хмурым братом в охапке, Джин и Намджун, позирующие в дружеских объятиях. Пара фотографий младшего отряда. Чимин.       Чонгук тяжело сглотнул, откладывая остальные снимки обратно на полку и поворачиваясь так, чтобы солнечный свет попадал на снимок. На вид Чимину было около десяти лет, и он улыбался. Чонгук подумал: «Вот как он выглядит, когда улыбается?» И тут его охватила дрожь, такая сильная, что волосы на теле встали дыбом. Он испугался: «А вдруг в то лето он в последний раз так ярко улыбался?»       — Красиво, — прошептал Чонгук. Слабость окутала его тело.       В тот момент он не осознавал, о чём говорит. У Тэхёна был настоящий талант к фотографии, в этом сомнений не было. Однако, глядя на эту фотографию, где мальчик светился от счастья, Чонгук не мог до конца понять свои чувства. Он лишь ощущал тоску и привкус горечи на языке.       Тэхён, всё ещё стоя у стола, понуро опустил взгляд.       — Я мало фотографирую людей, — подал он голос. — В основном только что-то правда запоминающееся.       Чонгук поджал губы: Чимин был правда запоминающимся. С улыбкой в десять лет или с холодом в глазах в шестнадцать. Чонгук так хорошо помнил каждое едва заметное изменение в его лице. Он до сих пор ощущал тепло его тела своими пальцами, он чувствовал аромат его кожи и её вкус. Он чувствовал все те искры, которые Чимин пускал по его внутренностям одними своими лёгкими касаниями, одними своими мимолётными взглядами.       Он внезапно почувствовал, что не в силах смотреть на фото. Он отложил его в сторону и закрыл глаза. Сердце бешено колотилось, и ему захотелось замедлить его хотя бы на мгновение, чтобы дать ему передышку. Чимин не был мёртв, но он был на грани, в глубине души. Это было внезапное осознание, посетившее Чонгука.       А ещё он осознал, что ненависть к себе стала сильнее. Потому что он был слабым.       Влюбляются с первого взгляда только слабаки.

***

Во время обеда Чонгук сидел за столом тихо, не притронувшись к еде. За столом вожатых стоял гул: в отсутствие Большого Робби ребята устроили настоящие дебаты, тему которых Чонгук даже не пытался уловить.       Перед его глазами всё ещё было лицо Чимина. Его улыбка, которая резко сменилась на ледяное равнодушие, когда он смотрел на Чонгука на пирсе. В этом взгляде проскальзывало презрение. Чонгук готов был взвыть от воспоминаний о словах, произнесённых сладким голосом: «Больше не нуждаюсь». Вот так просто — взял и выбросил.       Сняв кепку, Чонгук зарылся пальцами в волосы и глубоко вздохнул. Чёрт бы побрал этого парня. Чёрт бы побрал Чонгука и его глупость.       — Эй, городской, ты там живой вообще?       С огромным трудом Чонгук открыл глаза и взглянул на Джина, сидевшего напротив. На лбу у того была повязана тёмно-зелёная бандана; он уже съел жаркое, поданное на обед, и сложил руки на столе, усмехаясь.       — Я просто плохо спал, — почти соврал Чонгук.       Он ведь и вправду спал плохо.       — Что такое? — встрепенулся Хосок.       Чонгук медлительно покачал головой: «Ничего серьёзного». Он уже был близок к смирению с тем, что ему придётся много, очень много врать. Ну, хотя бы сам с собой он пытался быть откровенным.       — Пойдём в вожатскую после обеда, — сказал Намджун, и это не казалось предложением — звучало утвердительно.       Он всё понял, подумал Чонгук. И он может надрать ему задницу. А, может, и нет. Чонгуку, по правде, было всё равно. Любой на его месте после всего услышанного чувствовал бы себя точно так же.       Чонгук, едва передвигая ноги, поднялся по шаткой металлической лестнице в комнату вожатых и упал на диван. Его окружил туман пыли, но тело было настолько уставшим от мыслей и чувств, что даже не отреагировало на него кашлем. Его тяжёлые веки опустились, он вздохнул и откинул голову на спинку дивана, искренне желая заснуть, но понимая, что в ближайшее время это ему не удастся.       — Чонгук, — послышался голос Намджуна.       Чон не открывал глаза. Он слышал скрежет ножек деревянного стула по деревянному полу. С улицы доносился чей-то заливистый смех и громкие крики птиц. В комнате стояла вонь краски, духота пропитывала потом одежду. Чонгук не хотел шевелиться ближайшие двести лет.       — Ты как?       — Никак, — признался парень. Пальцы сжались в кулаки на мягких подушках дивана. — Меня так шандарахнуло, что я не знаю, как с этим справиться.       Он услышал тихий смешок и, наконец, открыл глаза. Намджун сидел на стуле чуть поодаль от него, опираясь на спинку грудью, снова неправильно, как и в первый день, будто это какая-то его дурацкая привычка. Рядом, прислонившись плечом к дверному косяку, стоял Джин. Чонгук мысленно чертыхнулся. Не то чтобы он не доверял ему, но они с Намджуном говорили об этом только вдвоём, и он пока не был готов раскрывать свои слабые стороны кому-то ещё.       — Мальчишка сложный, — кивнул Сокджин, скрестив руки на груди. Его лицо не выражало сожаления, коим Чонгук был пропитан ровно настолько же, насколько потом. — Мы пытались разговорить его, пытались достучаться, но это не работает. Он не хочет.       — И вы просто позволили ему делать что угодно? — хрипло спросил Чонгук.       — Сначала нет, разумеется, — подключился Намджун. — Сначала мы всячески запрещали ему уходить, но ему было плевать. Мы не можем его запереть в домике, понимаешь? А иначе он всё равно постоянно уходит. Ни с кем не общается. Тут мы уже совсем бессильны, признаюсь. Нельзя заставить кого-то с кем-то дружить.       Чонгук протёр лицо руками, садясь на край дивана и утыкаясь локтями в колени.       — Но он просто… — Чонгук прикусил губу, подбирая слова. — Один. Совсем один. Разве вам не больно смотреть на это?       — Чонгук, не имеет значения, больно тебе смотреть на него или нет. Это не исправит того, что произошло. Не исправит то, какой след это оставило в нём самом. Ты, конечно, можешь попытаться втереться к нему в доверие, но он никого не подпускает к себе. Это дохлый номер.       Чонгук сглотнул, переводя взгляд со старших на груду хлама на столе. Вокруг в лучах солнца летала пыль — мелкая, немощная. Чонгук ощутил себя пылью. Именно так заставлял его чувствовать себя Чимин.

***

В таком состоянии он не мог продуктивно работать с детьми, поэтому решил поехать в город и позвонить матери. Зайдя в амбар за велосипедом, он заметил, что велик Чимина уже исчез, и с тяжёлым вздохом — уже сотым за этот день — направился к воротам.       Чонгук всё ещё хотел узнать больше об этом месте — о лагере, о «Мегаполисе» в целом. Если раньше его главным мотивом было любопытство писателя, жаждущего погрузиться в атмосферу места, о котором он собирался написать, то теперь появилось что-то более… значимое? Не то чтобы Чонгук полностью отказался от своих первоначальных целей. Он просто подумал, что должны быть причины, по которым миссис Пак была влюблена в «Твин Крикс», а Чимин продолжал возвращаться сюда даже после её смерти на полные летние каникулы. К тому же, Чимин отлично знал городок, а его жители знали Чимина. Чонгук решил, что можно начать поиски подхода издалека — узнать больше о парнишке от других, если он сам не хотел рассказывать.       Чонгук стремительно помчался на велосипеде по пыльной дороге, рассекающей сначала хвойный лес, а затем бескрайние поля. Мышцы приятно ныли от напряжения, которого он давно не испытывал из-за отсутствия постоянных тренировок. Ветер сгонял дорожки пота с кожи. Чонгуку нравилось это чувство лёгкости и свободы. Должно быть, именно его так любил Чимин, раз он постоянно пользовался велосипедом.       Чонгук никогда не общался с людьми с похожими душевными ранами. Он не мог понять, что они чувствуют, и не представлял, как Чимин справляется с этим. Возможно, он уже смирился с утратой, а может быть, до сих пор плачет по ночам или, быть может, в лесу, на озере, когда остаётся один? Ведь он постоянно возвращался туда. Чонгук дважды становился свидетелем того, как Чимин заворачивает на едва заметную тропу меж высокой травы в сторону опушки. И возвращался он оттуда уже гораздо позже Чонгука. Значит, он сидел там какое-то время. Значит, вполне возможно, он убегал туда в тишину и уединение, чтобы насладиться природой. И, вероятно, поделиться с ней своей болью.       От этих мыслей у Чонгука защемило сердце. Он не мог представить себе лицо Чимина со слезами на глазах. За неделю у него сложился четкий образ этого нахального и равнодушного мальчишки, который не стесняется нарушать правила, чтобы удовлетворить свои потребности. Но Чонгук знал, что Чимин был глубже, и хотел понять, насколько.       Он притормозил ногами у спуска на тропу, пытаясь разглядеть фигуру мальчишки в траве или где-то в лесу, но ни черта не видел. Чонгук разрывался: он хотел пойти туда, отыскать там Чимина, но он всё ещё не мог найти слов, какие хотел бы Паку сказать. Он постоял у поворота ещё некоторое время, всматриваясь в стебли высокой зелёной травы, благоухающей на солнце, и вслушиваясь в звуки умиротворённой цветущей природы. Идти туда одному было опасно — он был там лишь однажды и в сопровождении человека, который, Чон был уверен, знал это место как свои пять пальцев. Но Чонгука влекло туда, будто кто-то накинул лассо и тянул в сторону опушки — несильно, но достаточно для того, чтобы нога не поднималась на педаль.       Чонгук сглотнул. Страх неприятно скрутил его желудок. Но Чимину ведь не было страшно? Чонгук хотел думать так. Он облизнул соленые губы и слез с велосипеда, осматриваясь по сторонам — все еще никого. Будь что будет.       Он повернул велосипед и с опаской медленно стал пробираться сквозь траву, катя транспорт сбоку от себя. Откуда-то из зарослей был слышен стрёкот насекомых; пару раз Чонгук случайно вляпался в паутину. Земля под ногами казалась вязкой, и Чонгук опустил взгляд, чтобы не угодить в болото. Листья приятно щекотали его кожу, создавая ощущение, что сейчас, переступив эту полосу и оказавшись на опушке, он перенесётся в Нарнию.       Вдруг впереди забрезжил свет, и через мгновение кроссовок Чонгука ступил на хвойный рыжий ковёр. Парень вдохнул полной грудью аромат леса; прохлада тени окутала его разгорячённое тело. Сквозь ветки сосен на землю падали редкие ослепительные лучи, не обжигая, как на поле. Он неуверенно двинулся дальше, придерживая велосипед и оглядываясь по сторонам — вдруг в лесу водятся хищники или кабаны? Мелкие ветки хрустели под ногами, а стволы деревьев скрипели, покачиваясь на ветру. У Чонгука перехватило дыхание от чувства лёгкого постоянного испуга и восхищения природой вокруг — словно он действительно очутился в другом мире.       Он плохо помнил, как они шли с Чимином, только знал, что озеро было не очень далеко в чаще. Зато Чонгук прекрасно помнил, как Чимин выглядел в те минуты, когда они безмолвно шагали по лесу. При одном только взгляде, а теперь и воспоминании об этом у Чонгука замирало сердце, ведь Чимин действительно казался ему эльфом, каким-то волшебным созданием. Его кожа мерцала внутренним светом, а не испариной, и в его глазах — спокойных, без привычного напряжения, — искрились настоящие озёра, холодные, словно в них тоже били источники, но такие манящие.       Чонгук заметил знакомый блеск среди деревьев и поспешил в его сторону. Через пару мгновений он уже стоял на небольшой поляне, усыпанной цветами. В прошлый раз они с Чимином вышли на неё с немного другой стороны.       Журчание воды переливалось вместе со звуками природы; Чонгук прислонил велосипед к одному из деревьев и вышел ближе к воде, оглядываясь. Он видел тот спуск к водоёму, у которого они с Чимином переспали, но там было пусто. Вокруг царило умиротворённое спокойствие: кваканье лягушек, камышовые заросли и ивовые кудри.       Чонгук подумал, что ему не помешает освежиться и ополоснуть руки в воде. Если она действительно такая холодная, как говорил Чимин, то это будет очень кстати. Он аккуратно перешагивал через цветы, стараясь не раздавить ни один из них, когда услышал треск со стороны леса.       Чонгука охватил ледяной страх. Он резко обернулся, и его сердце ёкнуло, словно проваливаясь куда-то вниз и опускаясь в пыльцу.       — Я тебе говорил, что не стоит туда лезть.       Чонгук открыл рот, но не смог произнести ни слова. Слишком волшебно солнце падало на лицо парня, который стоял в нескольких ярдах от него. Он заворожённо смотрел на этот силуэт в белом, такой яркий, словно ангел спустился с небес на это чёртово озеро. Кто знает, может быть, Чимин и есть нимфа? Чонгук бы не удивился.       — Какого хрена ты тут забыл?       Нимфа с острым язычком.       — Я… э-э…       — Так и думал, что не стоило тебя водить сюда, — вздохнул Чимин. Он выпустил из рук свой велосипед, и тот с грохотом свалился на землю. — Хотя я удивлён, что ты не заблудился.       Чимин молча приблизился и скрестил руки на груди, хмуро вглядываясь в лицо растерянного Чонгука, язык которого так и не захотел слушаться.       — Ну и? — нетерпеливо гаркнул парнишка. — Я тебе ведь сказал…       — Я просто подумал, что хочу извиниться, и… — Чон облизнул губы и выдохнул, всё ещё не понимая, что несёт. — Не знаю. Не знаю, что я тут забыл.       — Ну вот и проваливай.       — Чимин, — Чонгук приподнял было руку, но остановился, опустив её обратно. Чимин всем своим видом показывал, что больше не позволит ему себя коснуться. — Зачем ты так?       — А ты зачем? — воскликнул тот. — Побежал ко мне только тогда, когда узнал мою слезливую историю. До этого я тебе к чёрту не сдался, — он усмехнулся, качая головой. — Вы, взрослые, такие эгоисты. Думаешь только о себе, глядя мне в глаза. Как тебе меня жалко. Совесть мучает, наверно? Что такого несчастного трахнул.       — Чимин, — попробовал Чонгук снова, всё же дотрагиваясь до его локтя, но тот отшатнулся от него, как ошпаренный. — Я не хочу, чтобы ты так думал.       — Тогда прекрати так думать для начала сам, — тише, но с той же агрессией сказал Пак. Его глаза прожигали в лице Чонгука дыру. — А теперь вали с моего озера и не возвращайся больше.       Чонгук прикрыл глаза, стараясь успокоиться. В глубине души он понимал, что Чимин прав. Он видел Чонгука насквозь — наверняка такое происходило с ним не единожды. Однако слова Чимина всё равно причиняли боль, заставляя задыхаться от несправедливости. Чонгук для него ничего не значил.       Но сам Чонгук в этот момент еле сдерживался от того, чтобы прижать парня к себе и успокоить. Он хотел, чтобы Чимин почувствовал, что Чонгук испытывает к нему нечто большее, чем просто жалость. Но он не мог себе этого позволить. Так было нельзя.       Он тихо вздохнул и вновь посмотрел на Чимина. Тот по-прежнему выжидающе смотрел ему в глаза, его плечи были напряжены, а на скулах играли желваки от сжатых челюстей. Казалось, он вот-вот взорвётся, и причиной этого был упрямый Чонгук. Однако вожатый не планировал такого исхода. На самом деле, у него вообще не было никакого плана на этот счёт.       Сдавшись, он попятился за велосипедом. Идея спрятаться в лесу теперь не казалась ему такой уж плохой. Чонгук, спотыкаясь о корни деревьев, шёл по хрустящему сосновому ковру, и этот хруст эхом отдавался у него в груди, словно его сердце разбивалось на тысячи осколков с таким же звуком. Дыхание прерывалось, и он был на грани того, чтобы позорно расплакаться, но старался держаться, сжимая руль велосипеда так сильно, что костяшки пальцев побелели.

***

После очередного разговора с матерью Чонгук почувствовал себя совершенно опустошённым. Он больше не хотел ни с кем общаться и исследовать город.       Спрыгнув с велосипеда, он пошёл по грустным улицам пешком, без особого интереса поглядывая по сторонам просто для того, чтобы хоть что-то запомнить. Но в голове его звучал лишь голос Чимина — строгий, холодный и совсем не сладкий. Он повторял: «Я тебе к чёрту не сдался», «Не возвращайся больше», «Вы — эгоисты».       Чонгуку хотелось взвыть или зарычать, и он поджимал губы, чтобы случайно не сделать этого.       Город вокруг казался заброшенным и таким же отсталым, как и сам лагерь. В предыдущие два раза Чонгук обращал на это внимание, но теперь ему было безразлично. Потрескавшийся асфальт, ржавчина, тусклые вывески и грязные стёкла — если бы не хмурые люди на улицах, то это был бы город-призрак. Чонгук чувствовал себя крайне неуютно под пристальными взглядами горожан.       Он почти добрался до выезда из города, где находился магазинчик, когда заметил рекламный баннер, предлагающий услуги проявки плёночных фотографий. Остановившись, Чонгук огляделся в поисках самой проявочной.       Тэхён был бы в восторге, если бы Чонгук смог проявить его фотографии — эта мысль промелькнула в его голове, на время вытеснив размышления о Чимине. Его взгляд остановился на одном из магазинов, на жёлтой вывеске которого было написано «Kodak». Кажется, именно такой была марка плёнки, которую использовал Тэхён.       Чонгук быстро подошёл к магазину. Старая стеклянная дверь была обклеена фотографиями пейзажей из интернета. Большая пыльная витрина заполнена такими же картинками и примерами календарей с щенками. На них значился 2011 год, и Чонгук нахмурился. Они не выглядели такими уж старыми, но, подумав, он решил, что, скорее всего, это просто выставочные экземпляры, и, облокотив велосипед о стену, зашёл внутрь.       Внутри его встретили хриплое радио, шумящий пожелтевший вентилятор, скрипучие доски под ногами и презрительный взгляд девушки, сидевшей за прилавком. Чонгук неуверенно подошёл к ней, разглядывая снимки разного размера, которые, как и на двери, были взяты из интернета и расклеены по стенам. За спиной девушки, на стеллажах, стояли фотоальбомы в кожаных переплётах, а под стеклом прилавка — упаковки с карточками для полароида и катушки плёнки.       — Здравствуйте, — подал голос Чонгук, переводя взгляд на продавца.       Смуглая девушка в футболке с британским флагом жевала жвачку и слушала музыку в проводных наушниках. Когда Чонгук приблизился к ней, она сняла только один наушник, не произнеся ни слова.       — Сколько стоит проявка?       Она молча достала из-под прилавка листок бумаги и протянула его Чонгуку. Он помедлил, переводя взгляд с неё на бумажку. Почему она так молчалива? Неужели жители города настолько сильно не любят приезжих, что даже слова не могут произнести в их присутствии? Или дело не в нём? Он поджал губы, взял листок, сложил его и убрал в карман. Хотелось уйти как можно скорее — девушка словно сверлила его взглядом, не хуже, чем Чимин на озере. Они что, сговорились довести его?       Сдерживая ярость, он вышел из проявочной и сделал глубокий вдох пыльного душного воздуха. От такого хотелось прокашляться, но Чонгук сдержал этот порыв.       Чонгук взял велосипед и пошёл дальше, пытаясь успокоить бушующее внутри негодование. На повороте в поле он снова притормозил, вспомнив про магазин и задумавшись. Может, девчонка, с которой Чимин тогда был на кассе, не была такой уж скрытной? Если бы удалось её разговорить, можно было бы узнать что-то полезное о Чимине. Чонгук даже не знал, что именно — просто хоть что-нибудь. Любимый цвет, любимый напиток… Что-то, кроме того, что ему уже было известно.       А известного ему было и мало, и чересчур много одновременно.       В магазинчике по-прежнему пахло средствами от насекомых, а приятная прохлада от стоящих у кассы холодильников вызывала мурашки. Из небольшого радио с вытянутой антенной весело звучали мотивы старой песни Шакиры. Чонгук сразу направился к прилавку, чтобы не терять времени. Знакомая девчонка в горчичном ажурном топе сосала леденец, сидя на стуле и закинув ноги на столешницу кассовой зоны. В руках у неё был какой-то журнал.       — Привет, — прочистив горло, сказал Чонгук. — Я не знаю, помнишь ли ты меня…       Девчонка опустила журнал и глянула на него большими серыми глазами. Кожа её казалась ещё загорелее, чем в первую их встречу.       — Помню, — кивнула она, оглядывая его фигуру в вожатской одежде. — Без карт справились?       Это звучало как издёвка. Чонгук её проглотил. Чимин наверняка рассказал подружке о случившемся.       — Я хотел спросить насчёт Чимина, — продолжил он твёрдо.       — Я не болтаю, — отрезала она и вернула внимание к журналу.       Чонгук сглотнул, сжимая кулаки.       — Ты не понимаешь…       — Это не моё дело, — послышался её голос из-за глянцевой обложки с улыбающейся Кэти Перри.       Чонгук постоял ещё с полминуты, пытаясь сказать что-то, что могло бы вразумить её, но ей было всё равно. В конце концов, ничего так и не добившись, Чон чертыхнулся вслух и вышел на улицу. Он покачал головой сам себе, сел на велосипед и поторопился прочь из грёбаного «Мегаполиса», и единственное, чего он по-настоящему хотел в тот момент, так это купить билет на поезд и уехать подальше от этого места, от этого лета, от этого Пак Чимина.       Но действие магии Чимина всё ещё работало. «Ты всё равно будешь думать обо мне» всё ещё работало.       Проблема заключалась в том, что, несмотря на их разговор и уговоры старших, несмотря на внутренние противоречия, Чонгук по-прежнему упрямо желал помочь Чимину, даже если тот не нуждался в помощи. Он не знал, как это сделать, и не понимал, почему он хочет этого, несмотря на свою искренность с самим собой и очевидные чувства. Но в тот вечер, включая свет, садясь за письменный стол и доставая свой блокнот и ручку, Чонгук твёрдо решил, что теперь его первоочередной задачей в этом лагере станет не глупый роман и не становление вожатым. Главной и сложнейшей задачей для Чонгука станет Пак Чимин.       Ему нужен был план.