Twin Creeks

Чонгук — чайник. Во многих вещах. Некоторые из них его не интересуют, например, верховая езда, постройка мостов, полёты в космос или выпечка хлеба. Однако есть вещи, в которых он хотел бы стать хотя бы «умелым пользователем». Например, в стрельбе из лука.       Почему он задумался об этом? Всё просто: он стоял на краю пропасти в отношениях с Чимином — тот его, по всей видимости, просто на дух не переносил. Чонгук начал размышлять: что, если у них появится общее дело? Или, возможно, ему стоит попытаться сделать Чимину приятно, используя его любимые хобби, места и вещи. Да, Чонгук всё ещё ничего не знал о Чимине — абсолютно ничего, кроме имени, возраста, трагедии и пары увлечений, которые он заметил при пристальном наблюдении. План было сложно составить, но Чонгук старался изо всех сил.       На следующий день после обеда вожатый подошёл к Тэхёну, который направлялся в домик рукоделия, и с глубоким чувством вины сообщил:       — Сегодня я не смогу провести с тобой время.       Ему было тяжело говорить об этом, он не хотел обидеть мальчика, но и разорваться не мог. Вряд ли Тэхёну понравилось бы находиться рядом с ним, пока он пытается добиться внимания другого человека.       Однако Чонгуку нужно было начать действовать. Прошлой ночью он не спал неизвестно сколько, пока писал и переписывал свои наброски действий, которые собирался начать выполнять на следующий же день. У него было не так много времени — середина второй недели из четырёх, и Чонгук не знал, насколько тяжело ему будет реализовывать свой план и сколько дней потребуется, чтобы вернуть Чимина хотя бы в прежнее расположение духа.       — Ладно, — пару раз моргнув, кивнул Тэхён.       Чонгук положил ладони на хрупкие плечи и заглянул парню в тёмно-карие глаза.       — Не думай, что это из-за тебя, хорошо?       — Хорошо, — кивнул снова Тэхён.       — Хорошо, — повторил Чон, улыбнувшись одними уголками губ. Он очень нервничал. Ему казалось, что какой бы вариант развития событий он ни выбрал, всё равно потерпит неудачу. Пытаясь сблизиться с Чимином, Чонгук неизбежно отдалился бы от Тэхёна, а их дружба только начала налаживаться. Это угнетало его, и, хотя в глубине души он надеялся, что сможет сохранить баланс, он понимал, что рано или поздно всё пойдёт наперекосяк.       — Увидимся ещё сегодня.       Чонгук похлопал Тэхёна по плечу, и тот поджал губы и кивнул ему, спокойно продолжая путь до домика. Чонгук смотрел ему вслед, стараясь усмирить свои мысли. Всё к лучшему. Он со всем справится. Он должен. Он обязан это сделать.       Парень взял в амбаре необходимое обмундирование и направился на поле для стрельбы. Детей там было немного, почти все — из старшего отряда, потому что для кружка стрельбы из лука стояло возрастное ограничение. Когда-то у лагеря даже был инструктор, но теперь за обучение отвечали уже давно умевшие стрелять подростки, а стрелы оставляли затупившимися в целях безопасности. Никто не валял дурака с оружием, потому что прекрасно знал о последствиях.       Чимин всегда занимался у крайней мишени. В тот день на нём были тёмно-синие шорты. По правде, он всегда был в шортах, потому что погода была слишком жаркой для другой одежды. На ветру колыхались полы его голубой растянутой футболки. Оголённая кожа рук краснела от плохо лёгшего загара, возможно, ему было некомфортно и больно, но Чимин никогда не подавал виду.       Вожатый осторожно приблизился к нему, стараясь остаться незамеченным. Чимин сосредоточенно прижал натянутую тетиву вместе со стрелой к лицу, зажмурив один глаз. Левая нога стояла чуть впереди правой, корпус повёрнут, губы поджаты; один выдох — и стрела, выпущенная из пальцев, со скоростью света вонзилась в красный круг. Сколько бы Чонгук ни проходил мимо — Чимин никогда не промахивался. У него не дрожали руки, а у Чонгука тряслись коленки от одного взгляда на него — такого беспощадного, такого хладнокровного.       Чонгук шажок за шажком пристроился к соседней мишени, пока Чимин ходил к своей, чтобы забрать стрелу. Едва парень вынул её из цветной древесины и обернулся, как Чонгук почувствовал волну мурашек по телу и с самым идиотским представлением сделал вид, что знает, как и что держать. Он трясущимися пальцами достал из колчана стрелу с красным оперением и вытянул левую руку, держа деревянный лук ровно по середине, как это делал Чимин. Да и в фильмах эльфы делали так же.       Чимин шёл с опущенной головой, медленно ступая по сочной зелёной траве в шлепках. Он рассматривал наконечник стрелы, а когда поднял глаза, уже почти поравнялся с Чонгуком. В этот момент сам Чонгук старался не смотреть на него, мысленно уговаривая себя расслабиться. Чимин заставлял его напрягаться каждым атомом, а особенно — этот его взгляд.       Глаза, которые метают острейшие стрелы похлеще умелых пальцев.       Чонгук встретился с ними всего лишь на долю секунды, и его руки почти выронили всё снаряжение. Краем глаза он увидел, как Чимин остановился, не доходя до точки стрельбы. Он опустил руки, задирая голову назад, словно закатывая глаза, и — Чонгук был уверен — проклиная настырного вожатого.       Парень подтвердил его догадки практически сразу — он собрал лук и колчан с земли и пошёл прочь с поля, как будто даже находиться с Чонгуком в одном месте было для него сродни пыткам в аду.       Как только Чимин скрылся за домиками, Чонгук бросил свои лук и стрелу на траву, упал на корточки и отчаянно выдохнул.       Цирк. То, что он делал, было полнейшей ахинеей. Что, чёрт возьми, нужно было Чимину? Ответ был простым, но совсем не устраивал Чонгука — ничего. Чимину не нужно было ничего.       «Всё, что я от тебя хотел, я уже получил».

***

В свободное время после обеда Чонгук забрал измерительную ленту в вожатской комнате и с велосипедом направился к выходу из лагеря.       Как только Чонгук сказал, что это ненадолго и связано с Чимином, Намджун с глубоким вздохом отпустил его. Он в него не верил. Сокджин тоже в него не верил. Никто в грёбаном лагере не верил в Чонгука — в общем-то, как и он сам. Но это не означало, что он должен просто смириться с этим, как все остальные.       Поэтому, подгоняемый нетерпением, он быстро ехал к озеру по пыльной дороге, искренне надеясь, что в этот раз не столкнётся с Чимином. Бедра ныли от частых поездок по серпантину и ухабам, а футболка под вожатской жилеткой промокла от пота. Он с опаской посмотрел на заросли высокой травы, через которые проходила узкая тропа к озеру, но всё равно пошёл туда, оставив велосипед неподалёку в зарослях жёлтых полевых цветов, ярко пахнущих чем-то сладким на солнце.       Лес казался Чонгуку завораживающим — каждый раз один и тот же, но словно мерцающий разными красками и пахнущий, звучащий и выглядящий иначе. Он шёл по более-менее запомнившемуся пути, рассматривая паутину веток над собой и прислушиваясь к глухим скрипам и хрустам, доносящимся из лесной чащи в стороне от озера. Он увидел пару бурундуков, занятых своими делами, и вспомнил старый диснеевский мультфильм, который обожал смотреть с утра перед школой — настолько старый, что ещё его отец смотрел его во время завтрака перед уроками.       Он вышел к водоёму с той же стороны, где оказался в прошлый раз — у цветочной поляны. Белые ромашки, жёлтый зверобой, фиолетовый василёк — цветные переплетения превращали небольшой участок земли в настоящий живой ковёр, покачиваясь от лёгкого тёплого ветра. Эта часть берега нравилась Чонгуку больше — здесь не было глины, стоял цветочный аромат, а солнце, хоть и освещало это место гораздо ярче, не было столь ослепительным, как на дороге у поля.       Чонгук принялся искать подходящее дерево или ветку. Задумка его была по-детски простой и, возможно, совсем бессмысленной. Наловчившись работать с инструментами, он вдруг подумал о том, что хотел бы сделать для Чимина что-то своими руками. Плести ему браслеты дружбы не было смысла, поэтому он решил сделать что-то действительно функциональное, и единственное, на что его хватило, — это подвесные качели на озере, куда Чимин ходил каждый божий день.       Он внимательно рассматривал ближайшие деревья, тряс ветки, чтобы понять, готовы ли они к нагрузкам, и наконец нашёл подходящую — в тени, с прекрасным видом на блестящее озеро и цветочную поляну с кружащими над ней разноцветными бабочками. Он снял мерки, запоминая их без записей, и, услышав громкий хруст со стороны леса, быстро спрятался за выбранным деревом. Через мгновение к озеру вышел совсем не Чимин — олень.       Чонгук вжался в шершавый ствол, приоткрыв рот и задержав дыхание. Он никогда не видел диких животных так близко.       Олень был крохотным — скорее, оленёнок, рыжий в светлую крапинку. Его маленькая мордочка казалась Чонгуку игрушечной с этими огромными чёрными глазками; острые ушки дёргались от приставучих насекомых, а тонкие ножки дрожали при спуске к воде. Маленький рыже-белый пушистый хвостик стоял трубой. Чонгук присел на корточки, цепляясь руками за кору дерева и наблюдая за тем, как создание пьёт воду — осторожно, прислушиваясь к каждому шороху вокруг.       Внезапно один послышался где-то совсем поблизости; оленёнок настороженно оторвался от воды и развернулся, но никуда не убежал. Чонгук испуганно сжался, подозревая, что малыш наверняка прогуливается по лесу вместе с мамой. Но через мгновение на поляну вышел не гордый рогатый олень — на этот раз это была нимфа.       Он выплыл из тени медленно и аккуратно, чтобы не напугать лесное существо, переступая в шлёпках через цветы и глядя прямо на оленёнка. Чонгук не мигая наблюдал за картиной перед ним, которую он мог бы увидеть только в фэнтезийных фильмах: Чимин медленно достал руку из кармана синих шорт и протянул её животному, разжимая пальцы — Чонгук пригляделся и заметил несколько желудей на маленькой ладони. Парень остановился в паре ярдов от оленя, и тот с толикой сомнения приблизился к нему, тянясь к угощению мордочкой.       Сердце Чонгука бешено колотилось от волнения, но в тот момент, когда он перевел взгляд с оленя на лицо Чимина, оно замерло, словно кто-то выключил ток. Чимин улыбался — нежной и искренней улыбкой, которую Чонгук так мечтал увидеть. Его глаза украсились припухлостями и засияли, щеки зарделись румянцем, а звонкий смех наполнил пространство, когда розовый язык оленёнка лизнул его пустую руку, щекоча.       Чимин опустился на колени перед животным и начал гладить его по короткой шерсти с такой любовью, словно встретился после долгой разлуки со своим лучшим другом.       Чонгук прижал ладонь ко рту, пытаясь заставить себя не всхлипывать. Он знал, он верил, что Чимин не такой холодный и отстраненный, каким кажется. Он просто боится открыться кому-то еще, боится снова испытать боль и не справиться с ней. Он не верит никому в мире, кроме тех, кто не сможет причинить ему вреда — по крайней мере, морально.       Пак обнял животное и встал на ноги, позволяя оленёнку умчаться в лесную чащу. Вздохнув, он потянулся и плюхнулся на поляну, сгибая ноги в коленях и осматриваясь. Чонгук тут же спрятался за стволом дерева, боясь быть пойманным — Чимин мог бы утопить его в этом озере, если бы узнал, что Чонгук стал свидетелем его настоящего.       Когда он снова выглянул на поляну, Чимин уже лежал на спине, положив под голову предплечья, с закрытыми глазами и спокойным выражением лица, словно собирался подремать.       Чонгук не стал рисковать и сразу уходить — Чимин мог услышать его шаги. Поэтому он устроился поудобнее у корней и прижался головой к дереву, наблюдая за мирно отдыхающим парнем. Он все еще видел перед глазами его улыбку — самую красивую и долгожданную в его жизни. Она не принадлежала ему, и он чувствовал себя так, будто украл ее, но она была похожа на запретный плод — недосягаемая, никому не являющаяся и вот наконец представшая перед Чонгуком. Ему было все равно, кому Чимин улыбался — он улыбался, и это было так ранимо, так по-настоящему, так живо и счастливо в те минуты.       Чонгук знал, что будет еще долго вспоминать лицо Чимина без холодной маски безразличия. Он также знал, что больше ему не нужна была ничья поддержка, потому что теперь у него была железная цель — всем своим сердцем он желал увидеть эту улыбку снова, и чтобы она была для него, и чтобы она была совсем близко — чтобы разглядеть каждую складочку в паутинке морщинок карамельных глаз.       Под пение птиц и стрекот насекомых Чимин погружался в сон. Чонгук видел, как вокруг него в цветах копошатся пчелы и бабочки, как одна — тигровая — приземлилась Чимину прямо на носик, и тот сквозь дрёму поморщился, сгоняя ее с себя, выглядя совсем беззащитным и маленьким. Чонгуку хотелось укрыть его, спрятать от всех невзгод и от страшного мира, который его так сильно пугал. Он защищал кого-то и раньше — заступался в школе, однажды даже подрался с хулиганами, — но этот случай был совсем другим, как и Чимин отличался ото всего, с чем и с кем Чонгуку приходилось сталкиваться в своей жизни. Но это больше не имело значения.       Он увидел, что оказался прав насчёт Чимина, и это дало ему силы для того, чтобы продолжать даже самые идиотские попытки сблизиться с ним.

***

Вечером Чонгук в качестве платы за дежурство в столовой набрал себе персиков и тайно доволок их до домика, чтобы ни одна живая душа не прознала об этом. Он спрятал их в своей дорожной сумке и задвинул её обратно под кровать.       Утром следующего дня Чонгук во время пробежки оставил один персик на пороге в домик Чимина. После завтрака он предпринял новую попытку пострелять, однако Чимин снова ушёл. Чонгук принял новое поражение с гордым видом.       После обеда парень выискивал подходящую доску и хорошую верёвку по всему амбару, делал измерения и спиливал ненужную часть деревяшки, перестарался, сделав сиденье слишком узким, и переделывал его. Потом искал, чем сделать отверстия для верёвки, и нашёл полуживую дрель, которой ещё около часа высверливал достаточные по диаметру дыры.       Он провозился с самыми допотопными качелями по конструкции почти всё послеобеденное время, а вечером — взял ещё несколько персиков в награду за отработку, пряча их вместе с получившимися качелями в свою сумку под кроватью. Его план был дурацким, Чонгук даже не рассчитывал получить от Чимина и грамм положительной реакции, но он просто хотел сделать хоть что-нибудь, чтобы Чимин видел, что Чонгук не остановится, что ему не плевать.       На третий день парень оставил новый персик на крыльце и в третий раз попросил Тэхёна простить его, пытая удачу на стрельбище — Чимин даже не достал из мишени стрелу, которую успел вонзить в неё до того, как Чонгук пришёл. Пак упрямо продолжал приходить туда и уходить сразу же, как только в его поле зрения попадал вожатый, а Чонгук упрямо продолжал ходить туда, надеясь однажды получить иной исход — пусть Чимин ему хоть стрелу в бедро наконец загонит, это уже будет что-то новенькое.       Вечером Чонгук дождался, пока Чимин вернётся в кампус, и уехал на озеро для того, чтобы повесить качели. Было немного боязно находиться в лесу уже во время заката, но Чонгук засунул все свои страхи куда подальше, потому что был настроен сделать это при любом раскладе — даже если через секунду из кустов на него набросился бы кабан, парень не стал бы убегать, пока не закончил бы завязывать узлы вокруг толстой ветки.       После того, как верёвка была привязана достаточно крепко на чонгуков взгляд, он слез с дерева, потирая поцарапанные корой голые участки ног, и попробовал сесть — ветка чуть скрипнула, а верёвки немного пугающе качались, но в основном всё было просто отлично — прекрасный вид на прячущееся за деревьями солнце, отражение розового неба в глади озёрной воды, колыхающиеся камыши и цветочная поляна, в которой воображение Чонгука само рисовало дремлющего Чимина.       Парень посидел несколько минут в тишине вечера, несильно раскачивая себя упирающимся в землю носком кед и глядя куда-то вдаль леса, наслаждаясь пустотой в голове, как будто умиротворение этого места просочилось прямо в него и успокоило его нервы хоть на некоторое время. Он понимал, почему Чимин любил ходить сюда — вдали от людей и всего того, что могло бы навредить, вдали от суеты, от бесполезного общения, от навязчивых мыслей, от прошлого, настоящего и будущего. Будто всё, что происходит за пределами этой опушки, этого леса — всё это полная чушь и ерунда, не имеющая смысла.       Перед тем, как вернуться в лагерь, Чонгук съездил в магазин у вокзала и купил у девчонки, продолжавшей игнорировать его, солнцезащитный крем и мазь от ожогов. Вернувшись в кампус, Чонгук поспешил в столовую на очередное дежурство, затем — наворовал персиков и спрятал их вместе с покупками в сумку.       На четвёртый день Чонгук привычно оставил персик, но потом, уже после завтрака, он обнаружил, что Чимина на стрельбище нет. Эта попытка оказалась провальной с самого начала. Чонгук постоял у места, откуда Чимин стрелял, пару минут, решая, что ему всё-таки теперь делать, и развернулся, собираясь пойти к Тэхёну, но вдруг обнаружил его, шагающего прямо к нему с плёночным фотоаппаратом в руках. Чонгук испытал огромный прилив стыда красными щеками и понурил взгляд, когда парнишка приблизился к нему.       — Чонгук, — хрипнул Тэхён, — если ты не занят, пойдём на побережье?       Чон облизнул губы и взглянул на спокойно ожидавшего ответ мальчишку. Тэхён знал, что происходит. Он был в курсе, почему Чонгук таскается уже четвёртый день на грёбаное стрельбище. Нет, Чонгук ему не говорил. Почему он решил, что Тэхён знал? Потому что Чонгук только что расстался с ним, чтобы уйти по своим делам, и вот он уже плетётся с поля с выраженной досадой на лице, хотя только на него зашёл и даже стрелы из колчана ещё не доставал.       — Пойдём, — ответил Чонгук.       Тэхён постоял ещё пару секунд, сжимая пальцами аппарат, и развернулся, и они молча шли до калитки к спуску на берег ещё ярдов двести. Чонгук чувствовал гигантскую вину перед парнишкой и потому не мог выдавить из себя и слово, а Тэхён вообще не выглядел так, будто нуждался в общении — отстранённый, погруженный в свои мысли, такой, каким был в самом начале их дружбы.       Чонгук ясно ощущал, как наступает конец всем его надеждам удержаться на обоих стульях.       Они подошли к облупившимся деревянным воротам, и Чонгук наконец вспомнил, что у них не было ключа от замка; Тэхён остановился у калитки и обернулся к Чону, и тот открыл рот, но Тэхён лишь поднял руку куда-то в сторону. Чонгук нахмурился и проследил за его жестом, натыкаясь взглядом на место, куда Тэхён указывал пальцем — он указывал на пирс, на котором было видно фигуру человека.       — Я знаю, что ты пытаешься сделать, — пробормотал Тэхён.       Чонгук медленно закрыл рот и поджал губы, глядя с сожалением на сидящего спиной к спуску Чимина.       — Я знаю его уже почти восемь лет, пять из которых он не разговаривает со мной. Я тоже пытался.       Чон перевёл взгляд на Тэхёна. В их первый день в домике рукоделия парень рассказывал про друга, с которым они больше не общаются — неужели это был Чимин? В таком случае всё встало бы на свои места — понятна причина, почему он и его лучший друг больше не общаются, и понятно поведение Тэхёна, который из-за чиминовой трагедии остался один.       — Ты хороший, Чонгук, — сказал вдруг Тэхён, прерывая мыслительные процессы старшего; его щёки налились краской, а в карих глазах отчётливо виднелось волнение. — Хороший человек. Просто ему тяжело довериться. Но… — Тэхён опустил голову, кусая губы. — Я думаю, у тебя получится. Потому что ты хороший.       — Ты… не обижаешься на меня?       Тэхён отрицательно покачал головой.       — Он был твоим другом?..       Мальчишка повернул голову в сторону, бегая взглядом по земле и сжимая пальцами лямки от фотоаппарата.       — Я буду в порядке. Позаботься о нём. Пожалуйста.       Чонгук не успел ничего ответить — Тэхён вдруг сорвался и помчался в сторону домиков, оставляя вожатого наедине с кучей вопросов. Он непонимающе глядел ему вслед, чувствуя, как внутри всё переворачивается и полыхает, а Тэхён своим молчанием и реакцией словно масла в огонь подлил. Что происходит, чёрт возьми?       Чонгук хмыкнул вслух и повернулся к пирсу, где Чимин продолжал сидеть, засматриваясь на искрящийся в лучах солнца бирюзовый горизонт. Его хрупкая фигура в колыхающейся на ветру футболке безмолвно требовала, чтобы Чонгук спустился, но он этого делать не стал. Он вздохнул и поплёлся в амбар отнести снаряжение, а потом — привести план в действие.       Чонгук отвёз велосипед до въезда в лагерь и сбегал в домик за сумкой, привязал её к багажнику и уехал к озеру. Он всё ещё не был уверен в том, что хотел сделать — на самом деле, в его голове стояла такая неразбериха, что еле удавалось выцепить разумные мысли вроде той, чтобы оставить велосипед опять у дороги, потому что, если бы он не сделал это в тот день с оленёнком, Чимин обнаружил бы его. Не то чтобы он не хотел, чтобы Чимин нашёл его конкретно в этот день, наоборот, возможно, Чонгук на это рассчитывал, но он опять же не был уверен.       Чимин должен был последовать за ним в скором времени — Чонгук отлично запомнил время, когда Пак уезжал из лагеря и возвращался. Чонгук хотел поговорить с ним, но всё ещё смутно представлял себе их разговор. Как нужно вести себя в подобных ситуациях? Чонгук тянулся к нему, но Чимин построил стену между ними, через которую не слышал ничего из того, что Чон пытался ему донести. Если же Чимин был из тех, кто тянется к тем, кому всё равно, то это не была история Чонгука. Он не мог делать вид, что Чимин ему безразличен.       Однажды, если бы Чимин дал ему шанс, Чонгук не смог бы сдержать порыв чувств, но это самое «однажды» казалось таким далёким и бессмысленным, что Чон даже не задумывался о нём.       Парень спрятал велосипед в тех же цветах в поле и нарвал самых красивых из них, взяв их и сумку с собой. На озере было пусто и свежо из-за воды; журчание успокаивало взволновавшегося Чонгука, который поставил сумку у подножия дерева с качелями и сорвал ещё парочку особо приглянувшихся цветов с полянки.       Он уселся у сумки на землю и принялся складывать более-менее симпатичный букет, и потом перевязал его фенечкой — одной из первых своих, бело-голубой, потому что эти цвета ассоциировались у него с Чимином — как чистое голубое небо с мягкими перьями облаков. Он не стал делать слишком пушистый букет — ему было жалко рвать цветы, к тому же он не был заядлым флористом и плохо разбирался во всём этом, просто набрал тех, что ему понравились визуально: ромашки, голубые васильки, розовый клевер, парочка колосков и ещё какие-то жёлтые цветы, которых Чонгук в городе не видел.       Полученный букет он аккуратно положил на доску качелей. Рядом сложил несколько персиков в небольшую пирамидку, страшась неловким движением всё развалить; и ещё — средство после чиминова красного загара, которое, судя по описанию, должно было помочь парню от жжения и немного охладить ожоги.       Пока что это был максимум, на который Чонгук был способен. Он прекрасно знал, что выглядело это как какие-то дешёвые подачки, но он вложил душу в каждую дурацкую подачку, он правда хотел, чтобы Чимин принял хоть что-то из этого — ведь персики он съедал, хотя, может, и выбрасывал — здесь Чонгук не мог утверждать, но искренне надеялся, что Чимин не разбрасывался своими любимыми фруктами просто из вредности.       Чонгук сел обратно к корням дерева и прижался макушкой к ребристой коре, прикрыв глаза. Нет, он не хотел уходить. Он хотел остаться и встретить Чимина снова на этой поляне. Он хотел увидеть собственными глазами его реакцию — та могла разбить его сердце или заштопать рану хоть самыми тонкими временными нитками. Она нужна была Чонгуку — реакция. Потому что он устал от игнора, он устал видеть лишь чиминову спину. Он чувствовал себя таким бесполезным.       Природная глушь прервалась хрустящими звуками минут через двадцать — Чонгук уже успел даже уснуть, но быстро проснулся от послышавшихся шагов из леса со стороны поля. Он встрепенулся и стряхнул головой сон, но резких движений делать не стал, побоявшись снова встретить какого-нибудь лесного жителя вместо Чимина.       Однако это был Чимин — с уставшим видом бросил велосипед ещё в пролеске и неторопливо спустился к озеру, садясь на корточки и опуская кисти рук в воду. Чонгук застыл, не зная, что ему делать, и уставился на Чимина, просто надеясь, что тот сам его заметит.       Пак выдохнул, встал на ноги и прикрыл глаза, брызгая водой с пальцев и разминая шею. Чонгук тоже встал наконец, поджимая кулаки от нервов; он не предчувствовал ничего хорошего, учитывая, что утром Чимин не захотел даже пытаться пострелять из лука рядом с Чонгуком. А этот его вид полной усталости делал ситуацию только хуже.       Чимин облизнул губы и открыл глаза, намереваясь дойти до цветочной поляны, но замер, делая шаг в её сторону и натыкаясь взглядом на пропитанного волнением с кончиков волос до пальцев ног Чонгука. Его лицо сразу стало абсолютно нечитаемым, кофейные глаза почернели, и весь его облик стал одним жирным намёком на то, что Чонгук всё-таки будет утоплен в озере этим вечером, и всё это произошло за долю секунды — Чон и полноценного вдоха сделать не успел, как тут же поперхнулся.       — Что ты здесь делаешь опять? — отчеканил Чимин.       Чонгук молча показал рукой на свой измученный подарок.       Это произошло, но не длилось долго — такое же коротенькое мгновение изменений, за которое в глазах Чимина промелькнула растерянность. Чонгук её заметил — он жадно впился в его лицо, ожидая реакции, поэтому не мог пропустить ни миллисекунды.       — Что это за ерунда?       Его голос дрогнул. Чонгук слышал это собственными ушами. Он мог поклясться, что слышал это, и ему так сильно захотелось облегчённо выдохнуть, но он сдержался — всё ещё было рано.       — Чонгук, — Чимин вернул хладнокровие и подошёл к нему ближе. — Тебе не надоело? Ты не понимаешь, что я не хочу с тобой общаться?       — Не надоело, — вторил ему Чонгук, выказывая собственное упрямство. — Не понимаю.       — Тебе какого чёрта от меня надо? Ты чего в меня вцепился? Персики подбрасываешь, из лука и то пострелять не даёшь, так ещё и сюда таскаешься. Ты меня достал уже.       Голос Чимина не срывался на крик, он оставался тихим и ядовито-строгим, просачиваясь в Чонгука и заставляя надежду на лучший исход, вспыхнувшую от чиминовой временной слабины, снова угаснуть, но Чон защищал её из последних сил.       — Две недели назад ты хотел быть со мной.       — Ну да, конечно, — усмехнулся Чимин. — Ты придумал себе розовый мир и живёшь в нём, а теперь пытаешься и меня туда запихать. Я в тебе…       — Не нуждаешься, — перебил его Чонгук. — Я отлично помню, что ты мне сказал. Но это не останавливает меня от желания продолжать пытаться.       Чимин ткнул языком в щёку и повернул голову, качая ею, придумывая очередную желчь, которую он может плюнуть Чонгуку в лицо, чтобы снова одними словами заставить его чувствовать себя последним подонком на земле, чтобы сделать ему так же больно, как было ему самому — его защитная реакция, которая в одно прекрасное мгновенье просто перестала иметь смысл — потому что Чимин уже проиграл, не сдержав эмоции. Чонгук видел и слышал эти крохотные срывы. Они грели ему сердце, когда он находился в стуже чиминовой ауры.       — Что ж. Хочешь исправиться? — хмыкнул Чимин, подходя к качелям и осматривая то, что лежало на них. — Тогда жалость за жалость. Расскажи мне свою слезливую историю.       Чонгук поджал губы, опуская взгляд.       — У меня нет слезливых историй, — солгал он; его история казалась ему слишком ничтожной по сравнению с чиминовой.       — Не ври, — усмехнулся Чимин; Чон поднял на него глаза. — Я вижу тебя насквозь. Ну же. Поделись, чтобы я тебя тоже пожалел.       — Я не хочу, чтобы ты жалел меня, — ответил Чонгук, хмурясь.       — Но ты же жалеешь меня.       — Господи, Чимин, — выдохнул Чон и покачал головой. — Я не жалею тебя. Я не собирался даже.       — Тогда зачем всё это? — Пак приблизился к нему и ткнул пальцем себе за спину; в его глазах блестели недоверие и издёвка, как будто слова Чонгука не стоили для него ни единого цента. — Зачем эта благотворительность? Зачем это подлизывание?       — Я не подлизываюсь, — как можно твёрже сказал Чонгук. — Я делаю это, потому что хочу сделать тебе приятно.       — Были другие способы…       — Нет, Чимин, — Чон цокнул. — Не так. Я не хочу спать с тобой. Я хочу просто…       — Чего? — Чимин подошёл ещё ближе, заглядывая замявшемуся вожатому в глаза. — Чего ты хочешь от меня?       Чонгук умолк на время, перебирая возможные ответы в своей голове. И вправду, чего он хотел от Чимина? Зачем всё это было нужно? Глупое желание добиться от очередного человека улыбки, вызвать у него положительные эмоции? Но зачем? Этого Чонгук никогда не знал — он просто делал и всё. Но Чимин… здесь было что-то большее. Чонгук посмотрел ему в напряжённое лицо, оглядывая каждый дюйм подсвеченной мягким солнечным светом бархатной кожи, складочку меж тёмных бровей, поджатые персиковые губы, родинку на лбу, русую чёлку, подвитую из-за влажности. Он вдруг почувствовал невероятное желание провести пальцами по его скуле, прикрыть глаза и прикоснуться кончиком своего носа к его…       — Ничего, — выдохнул Чонгук. — Мне ничего от тебя не нужно.       — Так не бывает. Всем что-то нужно, Чонгук. Так устроен этот чёртов мир.       Чон облизнул губы, пытаясь заткнуть свой внутренний голос, кричащий о том, что ему на самом деле нужно. Стоя на берегу треклятого озера, в звуках живой природы, напротив этого ребёнка, совсем на того не смахивающего из-за пережитой травмы, постепенно умирая от его пристального взгляда, Чонгук думал лишь о том, чтобы однажды добиться от него объятий — таких, чтобы от ускоренного сердцебиения коленки подкашивались, таких, чтобы отпрянув, Чимин смотрел на него мягко и с такой нежностью, которая у Чонгука от происходящего в горле комом застряла и боялась показаться на лице, потому что нельзя.       — Тогда… подружиться?       Чимин сощурился, высматривая в глазах Чонгука что-то для того, чтобы снова зацепиться. В течение нескольких секунд он ничего не отвечал, и от его сверления Чон чувствовал себя некомфортно, но он знал, что нужно это пережить.       Внезапно на лице у Пака появилась самоуверенная ухмылка:       — С чего ты взял, что я хочу с тобой дружить?       Его голос стал тише, глубже, словно он пытался вывести Чонгука на реакцию — такую, из-за которой вожатый будет чувствовать себя маленькой засмущавшейся девчонкой. У него это почти получилось.       — Я знаю, что ты не хочешь, — ответил Чонгук, изо всех сил стараясь сохранять каменное выражение лица. — Но я больше ни в чём не нуждаюсь. И я буду продолжать делать такие вещи, чтобы поменять твоё мнение.       — Твои красивые слова — пустой звук, — прошептал Чимин.       — Думай, что хочешь. Мне всё равно.       Чимин разомкнул губы, и его образ ледяного принца снова треснул; Чонгук больше ничего не сказал, только взял свою сумку с земли и пошёл прочь с озера, испытав возможность спокойно вдохнуть только на расстоянии примерно в сотню ярдов, и Чону показалось, что и сердце его смогло забиться примерно тогда же.

***

Утром он привычно потянулся и сел на кровати, глянув в открытое окно — было темно, темнее, чем обычно в такое раннее время, и неприятная влажная прохлада просачивалась в комнату. Чонгук дрогнул, по телу побежали мурашки, кожа стала в мгновение гусиной; он торопливо натянул мягкий флисовый спортивный костюм и накинул капюшон, обулся и вышел на улицу, встречаясь лицом с утренней свежестью.       По земле ползал туман, окружение виднелось лишь в радиусе нескольких ярдов; молчали птицы и насекомые, весь кампус ещё спал. Чонгук привык, что на пробежку вставал раньше всех в лагере, но его обычно сопровождало хотя бы чириканье ранних пташек, а в тот день — оглушающая тишина, словно от прохлады все живые существа попрятались по своим домикам, решив дождаться конца непогоды.       Влажная трава холодила стеблями голые щиколотки. Чонгук в привычном медленном темпе побежал вниз по аллее, то и дело осматривая землю, чтобы случайно не угодить в лужу или не поскользнуться в грязи. Он совершенно точно не слышал ночью дождя, но погода минувшим вечером вообще даже не пыталась намекнуть, что утром температура вдруг так резко упадёт, так что нужно было быть осторожнее.       Чонгук пробежал мимо сопящих домиков детей, погружённый в свои мысли. Его несчастная голова просила передышки, но он не мог позволить себе хоть на миг перестать думать о прошедшем и предстоящем днях. С тех пор, как он оставил Чимина на озере, они больше не виделись — избегал ли его Пак, или, может, после похода на озеро сразу пошёл в домик и больше не выходил, Чонгук чувствовал, что он сдвинулся с мёртвой точки. Однако теперь ему нужно было придумать что-то ещё, чтобы продолжить двигаться, но его голова была пуста, как бы он ни старался найти варианты.       Парень добежал до калитки у спуска к побережью и остановился на небольшой отдых, восстанавливая сбившееся дыхание. Чёрт, подумал Чонгук; если он так и будет продолжать грузиться даже во время пробежек, то совсем не сможет контролировать правильность их выполнения.       Он сложил предплечья на брусья и нагнулся, потягивая мышцы. Пробирающий до дрожи ветер забрался под его толстовку, с воды тянуло запахом трясины и затхлости; Чонгук выпрямился и взглянул вниз, не понимая, откуда идёт вонь, потому что прежде подобные нотки он не чуял, и он оцепенел, уставившись на прохудившийся у побережья густой туман.       Разваленный пирс.       Доски утопали в волнах чернеющей воды. Чонгук вцепился пальцами в забор, ощущая подкатывающий к горлу ужас.       Он побоялся сделать новый вдох, оборачиваясь. Могильный холод, дикая глушь, ощущение полной безысходности. В немного рассеявшейся от сильного ветра мгле стали виднеться домики и спортивный зал. В них не было стёкол; сорванные с петель двери валялись чуть поодаль от зданий. Чонгук гулко сглотнул, отпуская доски ограждения из рук, и полностью повернулся к представшей перед ним картине.       Место, умершее много лет назад. В точности, как Тэхён и рассказывал.       Чонгук неуверенно шагнул вперёд и почти подскочил от хруста ветки, на которую умудрился наступить — звук был слишком громким для такой звенящей тишины. Его сердце опустилось куда-то в пятки и пока не обещало возвращения. Он поджал губы и продолжил путь обратно по тропе.       Стоящий в стороне амбар стал грудой сгнивших досок; некогда жёлтое здание главного корпуса облезло настолько, что цвет было бы невозможно даже угадать. Чонгук приблизился к нему, не решаясь зайти внутрь. Пульс подскочил, кровь так громко стучала в висках, что, если бы раздался какой-то посторонний шум, Чонгук вряд ли бы его услышал. Осматриваясь и прерывисто дыша, Чонгук сжал кулаки и всё же поднялся ко входу в корпус. Дверей не было. Внутри виднелся полный кавардак. Все бумаги, весь хлам, наполняющий кабинет Большого Робби — всё это валялось на полу; перевёрнутый на бок стол, разбитый компьютер, сорванные со стен и разодранные плакаты. Деревянная оконная рама была приоткрыта и с холодящим кровь скрипом покачивалась от сквозняка.       Чонгук не стал заходить дальше. Он глянул на потолок, чтобы убедиться, что он цел, пускай и облез, и вынырнул обратно на улицу, намереваясь залезть на второй этаж — в вожатскую комнату. Это было рискованно, лестница туда Чонгука и без того жутко пугала, но из окна комнаты открывался вид практически на весь кампус, и Чон намеревался увидеть картину целиком.       Он с опаской прикоснулся к влажному ржавому поручню и немного потолкал его — лестница шаталась, но всё ещё казалась довольно устойчивой. Парень осторожно ступил на первую ступеньку, затем — на вторую, и с застывшим сердцем добрался-таки до верха и облегчённо выдохнул, прижавшись к облезлому дверному косяку и прикрыв на мгновенье глаза.       Некогда светлая комната была погружена во мрак; расклеенные по стенам обои кусками свисали с грязных серых стен. Ободранный диван, весь объеденный крысами, зиял вспоротой обшивкой; кучи плакатов, скрученных прежде в ровные трубы, трухой валялись на полу среди мусора и сухой листвы.       Рваные красные занавески едва прикрывали окна. Стекла были потрескавшимися, кое-где не хватало осколков. Чонгук подошёл ближе, пальцами отодвигая пыльную ткань и выглядывая на улицу. Его сердце стучало уже где-то в горле, готовое вот-вот выпрыгнуть наружу от скачущего уровня адреналина в крови. Его пальцы, придерживающие занавески, стали дрожать многократно больше; Чонгук приоткрыл рот, делая короткий вдох, но не издавая ни звука, одеревеневший от шока и ужаса.       Заброшенный лагерь, дырявые крыши домиков, обвалившиеся беседки, снесённые идолы и качели на детской площадке. Ни единой живой души.       Пока не раздался душераздирающий крик.       Чонгук вздрогнул и закрыл ладонью рот, резко оседая на корточки под окном. Ощущение было такое, будто он загнан в ловушку, и через пару мгновений его нагонят и убьют, погребут в этом месте, смешают с опавшей листвой омертвелых деревьев. Несколько секунд, и крик повторился. Каждый орган в теле Чонгука напрягся, стало больно дышать и вообще шевелиться. Он прислушался. Голос звучал так… знакомо? Он нахмурил брови и снова выглянул в окно — никого не было. Голос вдруг раздался в третий раз — такой отчаянный, хриплый, и Чонгук его узнал.       Он подскочил и побежал на улицу, слетая с расшатанной лестницы и останавливаясь у входа в корпус, с бешеной одышкой оглядываясь по сторонам. Он не имел понятия, с какой стороны крик раздавался, но ему нужно было понять, как можно скорее. Потому что это был Тэхён. Ему нужна была помощь.       Чонгук сложил ладони в лодочку и прислонил к лицу:       — Тэхён! Отзовись!       Тишина. Чонгук убрал чёлку с лица пятернёй и побежал в сторону домиков, всё ещё крича имя, но не слыша ничего в ответ. Добравшись до домика, Чонгук обнаружил груды тэхёновых книг, бумажные кораблики валялись на полу вместе с вырванными страницами. Он сглотнул, оглядывая помещение — карта содрана, грязные занавески еле держались на последних петлях на окне; воняло сыростью. Посреди комнаты, прижав колени к груди и обвив себя руками, сидела фигура в каком-то дранье спиной к двери.       Чонгук сглотнул, подавляя одышку, и медленно начал приближаться к фигуре, аккуратно спрашивая:       — Тэхён, это ты?..       В ответ — молчание и заметная дрожь. Кучерявые тёмные волосы, мощная спина — Чонгук понял, что это не мог быть Тэхён, потому что Тэхён раза в два меньше мужчины перед ним. Чон отшатнулся к стене, где с несколькими обвалившимися полками стоял стеллаж, и обошёл человека, наконец начиная слышать его тихие всхлипы.       — Вам нужна помощь?.. — неуверенно произнёс Чонгук и вытянул руку, желая коснуться широкого плеча, обтянутого пыльной джинсовой курткой, но незнакомец продолжал молчать, стискивая рукава грязными пальцами. — Эй…       Чон дотронулся до человека, и тот дёрнулся, поднимая голову и выставляя в защитном жесте руки, и Чонгук шокировано открыл рот, не веря своим глазам и отскакивая от мужчины; что-то словно блокировало его связки, не давая издать и звука, воздух покинул его тело и не набирался в лёгкие.       — Чонгук! — слышал он будто за сотни ярдов от себя.       Вдруг он почувствовал, как его хватают за плечо, и…       — Чонгук, мать твою! Ты проспал зарядку, какого чёрта?       Чон подскочил на месте и поцеловался лбом с деревянной перекладиной верхнего яруса кровати, тут же рухнув обратно на матрас.       — Чёрт… — промямлил он, прижав к ушибу руки и не осознавая происходящее до конца.       Голова кружилась, то ли от удара, то ли от резкой перемены окружающего его мира. Тело больше не сковывал холод, наоборот, было невыносимо жарко; в ушах внезапно зазвучала музыка, доносящаяся с улицы, и приветливое пение птиц.       — Я с утра вроде Джином был, — хмыкнул голос.       Чон, шипя от боли, разлепил глаза, встречаясь взглядом с качающейся в осуждающем жесте головой вожатого. Тот выпрямился, сложив руки на груди, и усмехнулся.       — Ну ты и даёшь. Мало того, что проспал, так ещё и орал как угорелый. Просыпаться не хотел, я уже думал принести свой водяной пистолет, чтоб наверняка.       Чонгук прикрыл глаза снова на секунду, откидывая голову на подушку и тяжело сглатывая. Горло саднило, лёгкие гудели внутри, всё тело ломило, как будто приснившееся отразилось на нём в полной мере в действительности. Он закрыл лицо руками, пытаясь прийти в чувства. Всего лишь сон. Но такой реалистичный, что по коже всё ещё гулял неприятный холодок, а картинки остались в памяти такими яркими, словно Чонгук вот-вот пережил всё это по-настоящему.       — Вставай давай, а то огребёшь, городской.       Джин похлопал Чона по животу и вышел из домика.       Парень уселся на кровати, потирая лицо руками и качая головой с закрытыми глазами. Он мог поклясться, что это был Тэхён.       Ким Тэхён, тот шестнадцатилетний парнишка, что завтракал в паре столов от него с отрешённым видом и повязанным вокруг тонкого загорелого запястья браслетом дружбы, сделанным Чонгуком — точно таким же, как и во сне, только чистым и совсем новым. И ещё — лет на десять младше того Тэхёна, что со слезами на глазах испуганно смотрел на него во сне.