Twin Creeks

Чимин показал Чонгуку ещё парочку мелодий, и всё это время они сидели в тишине природы с едва слышным прибоем со стороны побережья. Чонгук так и не нашёлся, что ответить на внезапную чиминову чистосердечность и открытость, но тот и не выглядел так, словно нуждался в развитии этого диалога. Он просто вздохнул и продолжил музицировать, мягко наигрывая какие-то незамысловатые мотивы, от которых у Чонгука слой мурашек покрывался новым, ещё более сильным.       Поблагодаривший Чимин был той версией мальчишки, которого Чонгук желал увидеть, всем сердцем желал, но вместе с тем и боялся. Потому что такой Чимин был слабым. Чонгук ничего не имел против слабости — сам он вряд ли мог похвастаться выдержкой и стальными нервами; но именно Чимин, хрупкий, маленький Чимин, что скользил по пыльным клавишам фортепиано пальцами, что совсем не хмурил брови и не пытался скрыть взволнованность, именно этот самый Чимин мог с лёгкостью сломаться от любого внешнего фактора. Чонгук не мог позволить этому случиться. И в этом была проблема — он не знал, как именно этого не допустить.       Он вспомнил слова Тэхёна в который раз — в ком нуждался Чимин? Чонгук хотел усмехнуться над жалким собой, понимая, что мог бы стать кем угодно, если бы пришлось, чтобы Чимину помочь. Он ведь только это и пытался сделать всю смену в лагере — буквально тонул в своих попытках наладить отношения. Однако, если Чонгук был прав в своих догадках, и Чимин с Тэхёном были прежде друзьями, но сейчас Чимин не нуждался в друге — кто тогда ему был нужен?       Может, семья? Чонгуку никогда не хватило бы смелости узнать у парня о его взаимоотношениях с отчимом. Они едва начали общаться — своим любопытством старший мог всё просто-напросто испортить. Может быть, Чимин искал родственную душу? По всему тому, что Чону было известно на тот момент, можно было сделать вывод о том, что Чимин со своей матерью был очень, очень близок. Возможно, Чимину нужен был кто-то, кто был бы способен возместить нехватку таких сильных связей.       У Чонгука от внезапно дошедшей догадки сердце ускорилось в груди и грозилось выскочить наружу. Он медленно и с опаской перевёл взгляд на мальчишку, закончившего играть. Светлые волосы его с пробивающимися тёмными корнями чуть ворошились тёплым ветром. Он смотрел на свои пальцы. Чонгук смотрел на его лицо.       Почему-то в ту минуту внезапно всё обрело смысл — вся его беготня, все его попытки, вся его жертвенность. Чимин был таким сложным, но парня это никогда не пугало. Желание помочь ему не было типичной жаждой осчастливить очередного человека; случай Чимина был особенным, всегда таким был. Потому что Чонгук влюбился. В лисьи глаза, в копну русых волос, в маленький носик, в совсем недетский взгляд, в покраснения на руках, в улыбку и в хмурые поджатые губы, в персики, в велосипед, в лук. В рубашки и шорты, в несуществующее озеро, в ядовитые слова. Во всё, что Чимин собой представлял, — Чонгук был влюблён в это.       Он облизнул губы. Чимин опустил ладони на свои бёдра и перевёл взгляд на старшего. Его глаза были влажными и блестели скопившимися в уголках кристалликами слёз. Чонгук думал, что задохнётся, если не прикоснётся к нему прямо сейчас, но он не мог. Он не мог. Как бы сильно этого ни хотел.       — Отведи меня домой, — попросил Чимин; его голос дрогнул.       Чонгук сглотнул и кивнул. Это было всё, что он мог себе позволить.       До домика Чонгук снова донёс Пака на спине — всё его переутомление словно рукой сняло. Осознание было таким отрезвляющим, точно таким же, как и благодарность Чимина. Где-то на задворках сознания парень понимал, что, хоть его и пугал слабый Чимин, он был ему нужен. Он был нужен самому Чимину, чтобы побороть страхи.       Ни разу за всё это время Чонгуку не удавалось побывать у Чимина в гостях, и отчего-то это было волнительным. Чону казалось, что, переступив порог домика мальчишки, он займёт почётное место в крохотном списке людей, которым Чимин доверял. Деревянная дверь скрипнула; Чонгука обдало ароматом цветов. В рыжей от солнца комнате с опущенными светлыми занавесками Чонгук быстро разобрал беспорядок — Чимин не потрудился застелить постель и разбросал повсюду свои вещи. Это было свойственно подросткам, так что Чонгуку не было смысла обращать внимание; он переступил через коробку с красками и бумажные листы, валяющиеся на полу, и аккуратно усадил Пака на матрас.       — Ты рисуешь? — Чонгук обвёл взглядом несколько рисунков, развешанных по стенам на металлические кнопки; все они были акварельными и отчасти помятыми.       — Немного, — выдохнул Чимин и расположил ногу на смятом клетчатом покрывале. — Я не то чтобы умею.       Он рисовал всё, что видел вокруг — леса, животных, поля и берег. Природа была яркой и небрежной в его исполнении, наполненной броскими пятнами мазков краски, но выглядело это органично и так экспрессивно, словно Чимин хотел вложить в рисунок не чёткость, а эмоции, испытываемые им во время лицезрения пейзажей.       — Я гуляю, потом прихожу сюда и рисую по памяти, — сказал Чимин.       — Довольно симпатично, — улыбнулся Чонгук. — Есть ли что-то, чего ты не умеешь?       Чон взглянул на Чимина, не вложив в свои слова ни капли издёвки, но он чувствовал, что Чимин мог зацепиться и сострить. Но парень, поудобнее устроившийся у изголовья двухъярусной деревянной кровати, лишь устало пожал плечами. Казалось, он был измотан, и у него вряд ли бы хватило энергии сгенерировать очередную колкость.       — Ты… пойдёшь на ужин?       Чимин отрицательно покачал головой, прикрыв глаза.       — Если хочешь, я могу принести тебе его сюда. Тебе всё равно нельзя много двигаться теперь, так что…       — Я просто… — Чимин сглотнул. — Хочу пока что побыть один.       Чонгук кивнул. Возможно, для кого-то нелюдимого вроде Чимина, общества на тот день и вправду было достаточно. Но, даже осознавая это, Чонгук всё равно ощущал неприятный осадок внутри — он понимал, что теперь Чимин был заперт в домике на какое-то время из-за травмы. Это могло бы пройти гладко с кем угодно, но только не с тем, кто сматывался из лагеря на регулярной основе, кто жил не стенами домиков и корпусов, а кручением педалей и прогулками по лесу. Чимин был птичкой, сломавшей крыло и оставшейся в клетке для излечения. Он понимал, что нуждается в отдыхе, но вряд ли мог так быстро и просто с этим смириться.       — Если тебе понадобится помощь, я всегда рядом, — напоследок сказал Чонгук.       Чимин повернулся набок и уткнулся носом в стенку. Это было его прощание. Чон не требовал большего.

***

На ужине парень вполуха слушал, как прошли походы отрядов, накручивая на вилку спагетти. Сумерки за окном заставили его вспомнить о том, что ночь приближается и вскоре он снова окажется в том самом мире. Но за день он совсем не приблизился к разгадке — да что уж там, у него даже не было удобного времени для того, чтобы спросить у Чимина про озеро. Как он вообще его нашёл? Почему о нём никто больше не знает? И самое главное — есть ли связь между грёбаным озером и тем, что происходит в их с Тэхёном снах?       — Чонгук сегодня настоящий герой!       Чон остановил вилку и поднял растерянный взгляд на старших.       — Да-да, это точно, — улыбнулся Большой Робби. — Молодец.       Чонгук как-то неловко пожал плечами.       — Ничего такого.       — Как ты вообще его нашёл? — поинтересовался Хосок.       Чон прочистил горло, подбирая слова.       — Я видел, что он отбился от отряда, поэтому решил, что нужно проконтролировать его, пока остальные на привале с Намджуном.       — Ну, хоть сейчас будет смирно в лагере сидеть, — усмехнулся Джин. — С больной ногой далеко не ускачет.       Чонгук поджал губы и вперился в тарелку, пресекая порыв ответить как-нибудь неправильно.       — Ему нужна будет помощь, — закивал Хосок. — Думаю, в лагере нет костылей, и вряд ли он по этим холмам сможет самостоятельно ходить, ну, скажем, в столовую.       — Среди нас есть только один человек, чью помощь Чимин может принять.       Чонгук снова поднял голову, встречаясь взглядом с четырьмя парами глаз, направленных прямо на него. Его спину обдала неприятная липкая испарина; он выпустил вилку из пальцев и сложил руки на бёдрах.       — Что…       — Побудешь сиделкой с мелким? — немного исподлобья спросил Сокджин.       — Я не уверен… — Чонгук сглотнул.       Он прекрасно понимал, что это было нужно и что никто, кроме него, во всём чёртовом лагере на эту роль больше не подходил. И было бы всё просто замечательно — ведь он и сам желал сблизиться с мальчишкой так долго, а тут такая возможность. Но… Чонгук ведь тем вечером кое-что понял. Вернее, подтвердил для себя. И это кое-что, во-первых, было под запретом в лагере, а во-вторых, под запретом здравого смысла.       Всё могло стать только хуже. Чимин влиял на Чонгука — пускай старший и прогрессировал в борьбе с чужими порывами чего бы то ни было, это всё ещё не было стопроцентной гарантией того, что Чонгук не сдастся и в будущем. Ведь он был честным с самим собой, давно уже присвоив себе звание слабака.       — Чонгук, — мягко начал Большой Робби; в ту секунду Чон понял, что ему не отвертеться — мужчине и договаривать бы ничего не пришлось. — Ты ведь сам понимаешь. Наверняка ты знаешь его историю. И наверняка ты понимаешь, что сейчас творится настоящее чудо, и ты — его часть.       Чонгук прикрыл глаза. Он чувствовал себя просто отвратительно. Если бы люди, сидящие перед ним, знали, что Чонгук на самом деле испытывал к мальчишке, что между ними произошло, они бы так не разглагольствовали. Они бы ненавидели его так же сильно, как ненавидел Чонгук сам себя.       — Он может быть немного невыносимым, — тепло улыбнулся директор. — Я знаю, какой он трудный. Но… это просто его черта. Одна из множества.       Большой Робби был прав. В Чимине было множество черт. Наивный Чонгук думал, что увидеть и узнать их все он хочет только лишь из-за любопытства, но нет. Дело было не в этом.       Он выдохнул, теребя полы вожатской футболки. Сказать старшим о своих чувствах он всё равно не мог, как и бросить Чимина в его положении — если бы Чонгук отказал в помощи ему, это всё бы разрушило. Доверие Чимина просто испарилось бы, а их едва построенный мостик — обрушился.       — Хорошо, — выдавил Чон. — Ладно.       — Отлично, — Намджун похлопал его по плечу. — Не подведи.       Чонгук вяло усмехнулся.       Он уже подвёл.

***

Сложив поданные на ужин спагетти с мясными шариками в контейнер, любезно предоставленный поварами, Чонгук незаметно прихватил пару персиков из деревянного ящика, стоящего поодаль в коридоре столовой, и поспешно отправился к мальчишке, чтобы, вопреки его желанию побыть одному, попытаться его всё-таки накормить. Чимину нужны были силы для восстановления, поэтому ужин был просто необходим, как бы он ни пытался отнекиваться — Чонгук чувствовал в себе достаточно боевого настроя для того, чтобы насильно запихать в него грёбаные спагетти.       После выматывающего похода было решено не проводить никаких мероприятий, потому все лениво расползались по кампусу, рассчитывая побыстрее провалиться в сон. Чонгуку сон не очень симпатизировал, хотя он, подходя к домику Чимина, вдруг подумал о том, что перенапрягшийся мальчишка мог уже спать к тому моменту. Парень притормозил с мыслью об этом, но, через несколько секунд метаний, всё же решил к Чимину заглянуть.       В домике было темно — в окнах не горел свет. Чон аккуратно постучал пару раз по дереву и, не дождавшись реакций, скользнул внутрь крохотного коридорчика. Фонарь с аллеи плохо освещал комнату сквозь занавески, но света было достаточно, чтобы старший мог добраться до стола, не споткнувшись о чиминов бардак. Он шагал тихо, максимально осторожно, чтобы не разбудить парня. По правде, у него не было плана — он просто положил персики на столешницу, даже не собираясь оставлять контейнер с едой, которая от тёплой ночи могла попросту испортиться. И встал, поджимая губы.       В комнате всё ещё витал аромат цветов — на углу подоконника лежал уже вялый цветочный венок. Кроме листов с красочными разводами на столе Чон обнаружил пару книг, а ещё — те самые бутыльки, которые купил для Чимина в городе. Рядом — его фенечка. Почему-то мысль о том, что Пак не избавился от неё, как от какого-нибудь хлама, приятным теплом расползлась по груди; Чонгук сам себе чуть улыбнулся и принялся дальше осматривать комнату.       Для любителя читать у Чимина было слишком мало книг. Наверное, это было первым, на что Чонгуку стоило бы обратить внимание, не будь он в таком эмоциональном состоянии и глубоко в своих мыслях. Но он всё же заметил — кроме тех, что были на столе, он больше ни одной не увидел.       Постель Чимина заскрипела, и Чонгук испуганно обернулся — тот перевернулся на другой бок, лицом к Чону. Он всё ещё спал, потому Чонгук мог бы сбежать, пока парнишка не обнаружил его любопытный нос и не заставил бы старшего за это поплатиться. Но Чонгук замер, глядя на умиротворённое лицо Чимина.       Он не должен был.       Господи, было так много вещей, которые он не должен был делать. Например, стоять в этой комнате так поздно. Ему следовало бы просто оставить еду и уйти. Он не должен был заходить внутрь. Не должен был смотреть вещи Чимина без его ведома. Он не должен был подходить к его кровати и садиться на корточки. Не должен был наклонять голову, чтобы лучше рассмотреть сопящего мальчишку. Он не должен был испытывать желание чмокнуть это беззащитное создание в нос. У Чимина были приоткрыты губы и слюнка бежала по щеке. Чонгук не должен был видеть этого.       Не должен был касаться его мягкой тёплой щеки. Боже, какая мягкая. Чонгук хотел взорваться на тысячи и тысячи пылинок, стать пыльцой, и, подхваченный июльским ветром, касаться Чимина, пока тот сидел бы на берегу озера.       Не должен был задыхаться, встречаясь с медленно открывающимися, заспанными глазами напротив него. Должен был отшатнуться, сделать вид, что ничего не произошло. Но Чонгук был связан — не страхом и не ужасом. Своими чувствами. Потому что Чонгук слабый.       Чимин причмокнул губами. Чонгук был готов огрести от младшего за внедрение в чужое личное пространство — он уже ощущал неторопливо подкатывающую к горлу панику, но не мог заставить пальцы левой руки перестать скользить по чужой скуле. Пак глядел на него, не шевелясь, только тихо дыша, размеренно — словно, в отличие от Чонгука, всё ещё умел пользоваться воздухом.       Чонгук сделал вдох и всё-таки убрал пальцы. Чимин смотрел на него из-под ресниц, не выглядя злым ни на сотую процента; в его лице Чонгук не мог ничего разобрать из-за бедного света и чиминовой способности контролировать себя. Старший не знал, что ему делать. Медленно, но верно рассудок начал возвращаться, и он опустил голову, пытаясь придумать оправдание.       — Извини, я хотел…       — Я знаю, чего ты хотел, — прошептал Чимин. Чонгук поднял на него удивлённый взгляд. — И, если ты не сделаешь этого, я тебя убью.       Чонгук, опешив, приоткрыл рот.       — Поцелуй меня, Куки, — ещё тише произнёс младший и привстал с постели. — Поцелуй меня.       Чонгук вскочил на ноги, отрицательно качая головой; биение его сердца можно было услышать с улицы. Чимин его раскусил слишком просто, но желания Чонгука не должны были стать реальностью.       Глаза Чимина заблестели. Он не выглядел так, словно его угроза вообще имела какой-то вес; он тяжело сглотнул и сжал пальцами краешек матраса.       — Пожалуйста, — выдохнул он, смотря на Чона так проникновенно, что старшему хотелось взвыть. — Просто поцелуй. Один поцелуй, ничего больше. Пожалуйста.       — Я не могу, Чимин, — выдавил Чонгук. — Нельзя.       — Пожалуйста, — Пак опустил голову, и Чонгук мог поклясться, что он всхлипнул.       Молчание заполнило комнату на пару мгновений, пока Чонгук усиленно пытался справиться с дрожью в коленях, а Чимин еле слышно всхлипывал. Нужно было ринуться к нему, нужно было успокоить его — вдруг ему просто тоже приснился плохой сон, как и Чонгуку? Вдруг ему было страшно? Может, он просто хотел перестать чувствовать себя одиноким. Такой же порыв, каким он руководствовался, когда они переспали…       — Я никогда не целовался ни с кем, — пробормотал Чимин и вытер щёки тыльной стороной ладони.       Чонгук облизнул губы. Он был уверен, что мальчишка лжёт.       — Это же неправда…       — Правда, — кивнул Чимин и тяжело выдохнул, притягивая к себе здоровую ногу. — Никогда не хотелось. Но с тобой хочется.       — Я не буду этого делать…       — Всё дело во мне, да? — Чимин взглянул наконец на парня, и тот весь напрягся — младший всё ещё не выглядел обозлённым, скорее отчаянным. — Скажи мне. Я ужасный, правда? Нестерпимый. С таким, как я, не получится подружиться, Чонгук. И уж тем более…       Он умолк и прикусил нижнюю губу.       Чонгук помолчал, обдумывая возможные варианты. Их было не так много. Он помедлил, но всё же подошёл к кровати и сел на самый край, не слишком близко.       — Я не буду целовать тебя, потому что ты не отдаёшь отчёт своим действиям сейчас, — пробормотал Чонгук. — Ты бы не стал меня просить, если бы не был таким уставшим и… ранимым.       — Поэтому я и прошу. Потому что иначе мне не хватит смелости.       Чонгук взглянул на него непонимающе. Чимин был таким храбрым — пожалуй, самым храбрым парнем из всех, что Чонгуку доводилось встречать за двадцать один год. Даже те, кто был старше его, вряд ли могли бы похвастаться такой силой воли, что была у Чимина. Так почему он говорит о смелости?       — Пожалуйста, — снова попытался Пак. Его робкие пальцы коснулись чужого предплечья, совсем невесомо, не так, как он делал это обычно, если пытался принудить Чонгука. — Я хочу… почувствовать это. Если я тебе противен…       — Нет, Чимин, — Чонгук покачал головой и убрал чёлку с лица пятернёй другой руки. — Дело не в тебе.       Чимин поджал губы и еле заметно кивнул, шмыгнув носом.       — Я принёс ужин, тебе нужно поесть. И ещё персики. Думал, что тебе захочется чего-нибудь сладкого.       Он встал с постели, собираясь уходить, но Чимин уцепился за его запястье, и он в недоумении обернулся.       — Побудь со мной. Пока я не усну.       Старший неровно выдохнул. Чимин выглядел совсем разбитым, и вряд ли его можно было бы оставить в одиночестве именно в тот момент. Так что он всё же согласился.       Включив в домике свет, парень передал Чимину еду, а сам немного прибрался в комнате — сложил вещи в комод, убрал краски и рисунки на стол. Они молчали, и Чонгук понимал, что не сможет поговорить с младшим нормально даже при огромном желании — тот был просто не готов, и было бы глупо пытаться выбить из него хоть малейшую информацию.       Чимин поставил не до конца опустошённый контейнер на стол и лёг; Чонгук выудил из-под него плед и накрыл им его. Чимин свернулся в калачик, и старший выключил свет и уселся на пол, прижавшись спиной к кровати, дожидаясь, пока младший начнёт сопеть.       — Почему тебе так важно это? — прошептал Чимин где-то совсем близко. Чонгук прикрыл глаза. — Что скажут другие… разве это вообще имеет смысл?..       — Всё не просто, Чимин… — деликатно начал Чон.       — Если бы я был старше, ты бы согласился поцеловать меня?       Чонгук поджал губы. Должен ли он быть честным?       — Дай мне руку.       Парень приоткрыл глаза и протянул Чимину левую ладонь; тот прикоснулся к ней своей тёплой рукой и переплёл их пальцы, засовывая их себе под подушку. Чонгук обернулся, но в темноте не мог разглядеть Чимина хорошенько. Фонарь за окном всё ещё работал, но Чимин будто специально лёг так, чтобы на лицо не попадал свет.       — Чимин…       — Не уходи.       Он ничего не ответил. Но Чимин, казалось, не нуждался в словах. Он поёрзал на подушке, сильнее сжимая чонгуковы пальцы, и через несколько минут по комнате уже распространялось его мерное, тихое сопение. Чонгук поудобнее — насколько это было вообще возможно на полу — расположился у кровати и склонил голову на матрас. Он не собирался спать так целую ночь, но дрёма и усталость всё же победили его разум, и он, сам того не заметив, отключился.

***

Первое, что Чонгук понял, едва открыл глаза — он был не в своей комнате. Через окно врывалось стальное свечение луны — в чонгуков домик оно не попадало. Парень сидел на полу, в точности так, как и уснул у Чимина; в тусклом свете он смог рассмотреть выцветшие и кое-где рваные рисунки на стене напротив него. Чиминовы рисунки.       Парень встал на ноги и оглядел себя — был в своей вожатской униформе. Вообще казалось, словно он просто проснулся там же и в тех же условиях, но он отчётливо чувствовал этот холод, могильный холод, коим было пропитано это место — не стоило обманывать себя надеждами на то, что этой ночью ему удалось избежать неминуемого.       Чимина в комнате не было, его постель была разбросанной; на столе был бардак, а рисунки, оставшиеся не подвешенными, от влаги все превратились в грязь. Чонгук осмотрелся и, не найдя признаков того, что Пак вообще мог находиться поблизости, вышел на улицу.       Парень дрогнул от мороза, неприятно пробежавшегося по его оголённой в летней одежде коже. Но переодеваться он не стал; осмотревшись и клацнув зубами от мурашек, он торопливо пересёк небольшое расстояние между домиками Чимина и Тэхёна. Они жили достаточно близко для того, чтобы бегать друг к другу в гости раньше, до того, как между ними что-то произошло — несмотря на тэхёнову скрытность и явную чиминову ревность, Чонгук никак не мог унять свои догадки о том, что эти двое были друзьями.       Тэхён по-прежнему сидел посреди комнаты, будто в этом мире время остановилось. Чонгук аккуратно подобрал с пола оставленную в прошлый раз сумку — к его удивлению, она не исчезла, — и, окинув комнату Кима быстрым взглядом, поспешил наружу.       У него было не так много времени — ночь здесь всегда проносилась с пугающей скоростью. Чонгуку нужно было попытаться найти хоть кого-нибудь ещё; он решил осмотреть спортзал и столовую на наличие выживших — от возникновения этого слова в голове парень поёжился, и к горлу подступила тошнота, — или чего-то, что могло бы натолкнуть Чонгука на разгадку.       Он перебирал ногами по скользкой от влаги тропе и крутил головой. Лагерь словно был погружен в вакуум темноты и холода; тишину всё ещё прерывало лишь поскрипывание старой древесины и шум волнующейся воды. Чонгук притормозил около сцены, ощущая смутное предчувствие чего-то плохого; глубоко вдохнув, он включил фонарик и медленно направился в сторону ступенек. Лавки в зрительском зале были все покосившиеся; вместо занавеса на карнизе покачивались оборванные тряпки.       Пол жутко скрипнул под ногой парня, и он, преодолев ужасное нежелание подняться дальше, всё-таки это сделал. Аккуратно ступая по прогнившим деревяшкам сцены, Чон с бешеным сердцебиением осматривал остатки кулис, пока не дошёл до места, у которого его дыхание напрочь сбилось, а сердце и вовсе остановилось — до фортепиано.       До сгоревшего фортепиано.       Чонгук резко выдохнул, подсвечивая фонариком чёрный, грязный, полусгнивший и полуразвалившийся инструмент. Он стоял не там, где был днём — если бы занавес был на месте, то он бы его скрывал. Чонгук подумал, скорее всего, с ним что-то произошло до того, как место погибло — если всё же допускать мысль о том, что этот лагерь и тот, в котором Чонгук работал, был одним и тем же.       Он постоял у инструмента ещё пару минут, ощущая, как в груди создаётся неприятный осадок. Единственное, чего Чон хотел в ту минуту — это чтобы Чимин никогда не видел этой жуткой картины.       Парень поправил лямку сумки и поспешно покинул сцену, уверенно направляясь в здание столовой. В нос ударил неприятный запах затхлой воды с побережья; Чонгук поморщился, и поторопился зайти внутрь.       Сквозь сломанные деревяшки пола кое-где прорастала трава; столы были сдвинуты к стенам. Было темно — лунный свет снова не попадал в окна; Чонгук с опаской наступал на выглядящие более или менее сносными для его веса балки, рассматривая пустое помещение. С потолка опасно свисали поломанные перекладины, пошатываясь от гуляющего и воющего ветра. Чонгук поёжился; откуда-то раздавалась негромкая капель.       Он прошёл через коридор, высматривая в настежь открытых комнатах кухонь намёки на воду, однако звук не становился громче от того, как Чонгук углублялся в корпус. Возможно, он шёл откуда-то снизу — Чонгук подумал, скорее всего, существовал какой-то подвал, в котором ранее хранились продукты. В поисках лестницы он дошёл до конца коридора, и, прежде чем развернуться, заглянул в последнюю комнату. И замер.       Внезапно откуда-то взявшаяся одышка охватила его. В этой части здания окна выходили на воду, а вместе с ней — на луну; сквозь побитое окно в помещение просачивалась вонь и вбивался свет. На одной из кухонных тумб он подсвечивал фигуру.       Чонгук медленно направил на неё фонарь, попутно освещая разбитую посуду, разбросанную по полу, и вынутые из шкафов ящики; висящие на стенах полки едва держались на последних гвоздях. Голубоватая плитка кое-где отвалилась, осколками разбросанная по тумбам. На окне колыхался драный тюль.       Человек, сидящий на тумбе, не сжимался и не дрожал. Он сидел лицом к окну, и Чонгук не мог быть уверенным в том, кто это был. Поэтому он подался вперёд, потихоньку перешагивая через куски фарфора и глядя на фигуру не мигая. От резкого света и появления в комнате кого-то ещё человек даже не дёрнулся. Одна его нога стояла на столешнице, вторая даже не болталась, свисая и не доставая до пола.       — Эй? — подал тихо голос Чонгук, наклоняясь, чтобы разглядеть парня — это точно был парень — лучше. — Вы в порядке?..       Чон приблизился к точке чуть поодаль от человека, с которой мог теперь видеть его лицо. И его он узнал.       — Хосок? — дрогнувшим голосом спросил Чонгук и в пару шагов сократил расстояние. — Хосок, ты меня слышишь?       Он поправил сползающую лямку сумки и прикоснулся к колену парня; одежда его была влажной и холодной, лицо совсем безэмоциональным — он смотрел в окно и тихо, практически бесшумно дышал. Но он был жив, и это уже было огромной радостью.       — Хосок? — попробовал ещё раз Чонгук. — Где Юнги? Где все?       Тот только замедленно моргнул, словно находился в трансе. Выглядел он ужасно уставшим. Чонгук поджал губы и выглянул в окно тоже — ничего, кроме поблёскивающей в лунном свете воды, он не видел. Чёрное небо тонуло в волнах, совсем без звёзд, мрачное и завораживающее; луна плавала в дымке тумана.       Парень сглотнул накатывающий ужас и снова посмотрел на вожатого. Скорее всего, подумал Чон, он был в таком же состоянии, как и Тэхён, и вряд ли мог бы ему чем-то помочь. Зато теперь он знал, что, проснувшись в настоящем кампусе, может обратиться к нему — а ведь Хосок как-то уже говорил, что тоже плохо спит.       — Я ещё вернусь, — пообещал Чонгук.       Он вышел из комнаты и прислушался, пытаясь уловить, с какой стороны слышалась капель. Поняв наконец, куда ему нужно идти, он пошагал обратно и свернул в один из отсеков, оказавшийся небольшим коридором, ведущим к спуску в что-то вроде подпола.       Дверь висела на последней петле; Чонгук подошёл ближе, всё отчётливее слыша шум воды. Сделав пару вдохов и выдохов, он нырнул в непроглядную темноту лестницы, благодаря небеса за то, что те подарили ему фонарик — без него он бы ни за что не решился туда спуститься.       Деревянные стеллажи с пыльными банками чего-то отвратительного были погружены примерно на ярд под воду; Чонгук предположил, что перекрытие, не позволяющее воде попадать в подвал, давно трещало по швам, отчего крохотное помещение начало затапливаться. Чонгук спустился до ступеньки, где начиналась мутная вода, и нагнулся, осматривая комнатку — с потолка капало, плавал какой-то мусор, ужасно воняло. Ни намёка на кого-то живого или не очень.       Чонгук выдохнул. Каждый его нерв был напряжён от предвкушения увидеть чьё-нибудь тело, и он безусловно с облегчением принял тот факт, что никого не нашёл. Сделав глубокий вдох и ещё один шумный выдох, Чон погладил себя по груди, пытаясь утихомирить сердцебиение, и поднялся обратно.       Выйдя на улицу, он осмотрелся, размышляя. Если в лагере был Хосок, который никак не вязался с тайнами «Твин Крикса», ведь совсем недавно там работал, это могло значить, что Чонгук вполне мог бы найти и остальных. Вот только где их искать?..       Парень двинулся в сторону спуска к побережью, прикидывая варианты. Хосока он впервые встретил в столовой, да и вообще — он довольно часто дежурил там, потому что сам вызывался — почему-то перспектива накрывать на стол ему симпатизировала. Хотя, если честно, Хосок просто был хорошим парнем — он старался никого не утруждать и помогать старшим вожатым по максимуму. Все те разы, которые Чон помогал ему — именно младший был инициатором.       Получается, Хосок сидел там, где проводил большее количество времени — не считая беседку младшего отряда. Тэхён был в своём домике, что тоже казалось логичным — чаще всего он читал книги именно там, если не занимался своими хобби в домике рукоделия. А где чаще всего был Намджун? В вожатской комнате он его не нашёл, значит, было другое место, но Чонгук пока не мог догадаться. Что насчёт Юнги? Ведь он был братом Хосока и наверняка тоже был там. Хотя, вполне возможно, место связывало только вожатых — однако, в таком случае, никак не вязался Тэхён.       Чонгук чуть толкнул калитку, оказавшуюся не запертой на замок, и аккуратно спустился вниз. Доски обрушенного пирса бились друг о друга. Чон прижал предплечье к носу, пытаясь справиться с запахом воды, и прошёл дальше по песку, рассчитывая осмотреть пирс ближе. И всё же существовала какая-то связь — он был в этом уверен. Пока что ничего не получалось в его голове, образовывалась каша вместо адекватной предположительной картины. Чонгук мог бы додуматься хоть до чего-то, если бы вместо Хосока нашёл Чимина, но теперь…       Он остановился. У берега, чуть дальше пирса, покачивалась лодка. Обычно все лодки были пришвартованы на конце пирса к балкам, но того уже не существовало; единственная во всей округе шлюпка дрейфовала среди досок. Чонгук взялся за фонарик, который потушил при спуске, и включил его снова, направляя луч на лодку. В ней что-то было. Оно дрожало.       Чонгук поднялся на небольшое деревянное сооружение, служившее началом пирса, и присмотрелся. Это был Сокджин.       Парень сунул фонарик в карман и ринулся в воду, разгребая ветки и доски на своём пути; ледяная вода казалась невыносимой, дрожь пробрала всё тело, но Чонгук упрямо направлялся к лодке. Схватившись за покрытый тиной скользкий канат, удерживающий ранее шлюпку у берега, Чонгук потянул её в свою сторону, возвращаясь на сушу. Кое-как затащив её на песок, Чонгук с одышкой повернулся к парню, обнимавшему себя за плечи и точно таким же отстранённым взглядом, каким сверлил воду Хосок, смотревшему в пустоту перед собой.       — Джин? — тяжело дыша, позвал его Чонгук. — Ты как там оказался?       Джин дрожал; его волосы были влажными, словно он совсем недавно сам вылез из воды; синие губы разомкнулись, но он ничего так и не ответил.       Отлично, подумал Чонгук. Теперь здесь ещё и Джин. Он точно никак с картиной не вязался.       Плюхнувшись на песок, Чонгук уставился на мутный из-за тумана горизонт. Сокджин называл себя хранителем этого побережья — здесь он и оказался. Три из трёх ситуаций сошлись с его догадками.       Но где был Чимин? Где был Намджун? Где был Большой Робби? А остальные дети? Чонгук помнил, что остался для обследования ещё спортзал — возможно, он нашёл бы кого-то там. Но что, если Чимина в лагере не было? Чаще всего мальчишка находился на озере или где-то в лесу — что, если это место не станет исключением? Как его найти в этой чаще? И что, если там-то Чонгук повстречает кого-то кроме своих знакомых во мгле?       Парень взглянул на подрагивающего Джина. Как бы ему ни было страшно, Чонгук понимал, что теперь это было чем-то большим, чем помощью Тэхёну — вполне возможно, старшие тоже видели эти сны, и они тоже испытывали этот ужас каждую чёртову ночь. Узнать наверняка, снится ли это место Намджуну и Чимину, было довольно просто — Чонгуку стоило всего лишь подойти к ним по утру. Но даже если бы он нашёл их там — что делать дальше? Почему только он во всей округе понимал — разумеется, относительно, — происходящее?..        Чонгук встал с песка и отряхнул ладони, намереваясь дойти до спортзала, пока было время. Он не был уверен в том, сколько прошло часов в реальности — его наручные электронные часы сходили с ума и показывали погоду. Сокджин не дрогнул, когда парень похлопал его по плечу. Мысленно обещая вернуться, Чонгук поплёлся обратно в лагерь; тогда он впервые услышал голос и обернулся, нахмурившись. Это не был голос Джина — тот даже позу не поменял в доказательство. Голос был тихий и слабый; Чонгук покрылся мурашками и взялся за фонарик, тут же подсвечивая заросли камыша в поисках источника.       — Куки?       Чон резко вдохнул.       — Чимин? — крикнул он, спускаясь обратно на берег. — Чимин, где ты?       — Куки…       Чонгук весь напрягся, направляясь в сторону дикого пляжа и пытаясь высмотреть хоть кого-то в темноте.       — Чимин? — снова неуверенно позвал он.       В одно мгновение его вместо ледяного воздуха окутало тепло; он поперхнулся на вдохе, перенаправляя фонарик на себя и пытаясь понять причину. Что-то мягкое прикоснулось к его лицу, и Чонгук отскочил в сторону, непонимающе мечась взглядом по берегу. Второе касание произошло через мгновение, и оно было робким, но задержалось на подольше — в самом уголке его губ. Чонгук зажмурился, почти выронив фонарик.       — Куки.       Чон распахнул глаза. В нескольких дюймах от него был Чимин, немного опухший ото сна. Карие глаза взволновано бегали по чонгукову лицу; маленькие ладони сжимали его щёки. Чонгук моргнул, пытаясь не свалиться с обмороком от резкой смены окружения.       — Куки? — шепнул Чимин ему в самые губы.       Слишком близко. Чонгук должен был пресечь это, но его конечности едва ли слушались его после американских горок по параллельным вселенным. Чонгуку казалось, что он даже всё ещё ощущал липкий слой тины на пальцах от каната лодки. Сделав жалкую попытку отшатнуться от мальчишки, Чонгук выдохнул. Боль от неудобной позы разлилась по всему его телу — он всё ещё сидел на деревянном полу, за окном совсем недавно только начало светать. Ночь была жутко, жутко длинной.       Чимин сглотнул, всё ещё удерживая лицо старшего близ своего.       — Ты так тревожно спал, — прошептал он. — Дёргался и вскрикивал…       — Мне снятся кошмары, — прикрыв глаза, ответил Чон. — Там мне страшно.       — Ты не выглядел как испуганный, — пробормотал Чимин. — Скорее, как запутавшийся.       В этом Чимин был прав. Помимо страха Чонгук отчётливо чувствовал абсолютную растерянность. Любой бы на его месте был в замешательстве.       — Ты поцеловал меня, — хрипнул Чонгук. — Я тебе запретил.       — Я сделаю это ещё раз, если потребуется.       Чонгук открыл глаза. Чимин смотрел на него слишком робко — ни разу он не выглядел так прежде.       — Ты успокоился, когда я обнял тебя.       Чонгук готов был поспорить, что это было не так.       — И проснулся, когда поцеловал, — продолжил светловолосый. — Если… если то, что я делаю, будет давать тебе спокойствие, зачем мне останавливаться?       Он придвинулся ещё ближе; они касались друг друга кончиками носов.       — Ты заставляешь меня успокоиться, — беззвучно произнёс Пак. — Я тоже хочу помочь тебе.       Чонгук пристально смотрел в глаза напротив него. Его рука приподнялась с пола и скользнула по чужому предплечью. Всё ещё существовало слишком много вещей, которые он не должен был делать. Но Чонгук устал. Во сне он был слишком храбрым для того, чтобы смелости осталось на реальность. Чтобы стойкости осталось на борьбу.       Он не должен был и не мог, но он всё равно подался вперёд, касаясь пересохшими губами чужих сухих губ.       Это не был какой-то наполненный чувствами и эмоциями поцелуй. Они прижимались губами и смотрели друг на друга, не решаясь шевельнуться. Чонгуку слишком тяжело давался контроль над собой, но он не смел перегибать палку; Чимин, вопреки его привычному поведению, не пытался давить и превращать поцелуй в полноценный; казалось, от переполнивших его чувств он только сильнее сжался и становился всё меньше, его веки потихоньку опускались, пока ресницы не легли на маленькие припухлости. Чонгук медленно отпрянул от него, и тот опустил голову, словно до этого её удерживал сам Чон.       Чонгук так отчаянно искал ответ на свой вопрос, когда они сидели у фортепиано, и в ту самую минуту он вдруг отчётливо прогремел в его голове, пока младший вяло укладывался обратно на подушку, переплетая их пальцы снова и глядя на Чонгука так разбито, будто и не спал до этого вовсе. Ответ тот был таким простым, что Чону могло бы стать безумно стыдно, если бы в такой ситуации в этом вообще был смысл.       Чимину не нужны были друзья и родственные души. Чимину нужна была любовь, только и всего.