Twin Creeks

Щекотка.       Это было первое, что Чонгук почувствовал сквозь сон, — ни холод, ни мурашки, ни яркую тревогу, как это происходило почти все предыдущие ночи; он почувствовал тепло и мягкое, щекочущее поглаживание на щеке, горячий воздух на своей коже от чужого размеренного дыхания. Его тело чуть вдавливалось в не самый мягкий матрас чужой тяжестью, а глаза заслепило врывающееся в комнату приветливое утреннее солнце.       Чонгук промычал и облизнул губы, пробуждаясь и начиная немного потягиваться. Краем уха сквозь пелену остатков дрёмы он слышал кроткий смешок, и тяжесть на нём немного шевельнулась. Чонгук с трудом разлепил ресницы и попытался сфокусировать взгляд на плывущем перед ним образе. Розовощёкий, лохматый и улыбающийся. Чонгук, кажется, в этот раз попал в рай, а не в чёртову преисподнюю.       Проморгавшись, Чонгук смог разглядеть лицо пред собой — пухлые персиковые губы были изогнуты в робкой улыбке; карие глаза поблёскивали от падающего на них через окно света. С улицы не было слышно и намёка на музыку — тихо, только вскрикивали птицы и скрипели насекомые.       Чонгук чуть повернул голову, чтобы рассмотреть лицо парня лучше — тот смотрел так пристально, внимательно, впитывая в себя образ сонного Чонгука так тщательно; от вида немного растерянного старшего Чимин заулыбался только шире, и глаза превратились в очаровательные щёлочки. Чонгук всё ещё ощущал кожей его тёплое дыхание; он полулежал на теле вожатого, уткнувшись подбородком в его грудь; касающиеся его лица пальцы остановились, и он подложил руку себе под голову, чтобы улучшить угол обзора.       Чонгук и вправду был растерян. Он не совсем осознавал, проснулся ли он в реальности или теперь ему снились сны приятные, обволакивающие мягкой ватой трепетного уединения с самым прекрасным созданием на свете. Утренний Чимин был невероятным — буквально волшебным, как одно из вымышленных существ-хранителей леса. Чонгук мог поклясться, что в Чимине было что-то такое — недоступное обычным смертным, что-то загадочное, что-то, делающее его особенным.       — Я сплю? — на всякий случай решил уточнить он, хрипнув.       Чимин еле слышно хихикнул; Чонгук пропустил удар собственного сердца.       — Что, если да? — светловолосый склонил голову немного вбок.       — Тогда… — Чон облизнул губы снова.       — Тогда… я смогу сделать так?.. — продолжил за него младший.       Его глаза сверкнули, веки стали медленно опускаться, и он потянулся вперёд.       Те миллисекунды, что Чимин приближался к его губам, Чонгук думал о том, что искренне желает, чтобы это оказалось сном — местом, где он будет чувствовать себя в безопасности. Где он не будет винить себя за то, что не оттолкнул Чимина, как пытался (в последние разы тщетно) сделать это в реальности, за то, что прикрыл глаза тоже, принимая порцию ленивого, неглубокого поцелуя, по ощущениям схожего с тем, какие обычно дарят друг другу влюблённые ежедневно по утрам. Словно они с Чимином вместе уже столетие, и это их типичное пожелание «доброго утра» без слов.       Чимин умел целоваться. Не как какой-нибудь действительно опытный парень, не было ощущения, что он перецеловал весь «Мегаполис», но он знал, как и что ему делать. Он будто за эти неловкие и дурацкие несколько раз адаптировался к движениям Чонгука и знал наверняка, как тому нравится, он не был настойчивым и целовался нежно, так, будто боялся причинить Чонгуку боль или сбить с нужного ритма; возможно, он научился целоваться на персиках — такая мысль посещала голову старшего пару раз, потому что такими робкими были движения губ Чимина. Словно он не нуждался в укусах, чтобы получить сок.       Лёжа на кровати, Чонгук падал в бездну с каждым медлительным движением губ. Он совершенно точно не хотел просыпаться и так сильно надеялся, что в действительности был во сне. Потому что опиравшееся на него тело и маленькая ладонь, порхающая по линии его челюсти, скользящая по шее, были слишком реальными, однако ему было привычным проживать столь реалистичные сновидения. Но, если бы он обнаружил, что всё происходящее — этот долгий, становящийся достаточно влажным и постепенно ускоряющийся вместе с биением сердца поцелуй, и его непослушные руки, сами собой улёгшиеся на тонкую тёплую фигуру, сжимающие и прижимающие ещё ближе, — если бы всё это было на самом деле, Чонгук был бы разочарован в себе ещё больше. Вот так быстро и вот так просто — сколько бы он ни боролся, именно так он и считал, что проиграл в своих метаниях. Отвратительная выдержка и слабый внутренний стержень.       Но это уже происходило, и Чонгук вряд ли смог бы оторваться, даже осознав, что всё взаправду. Дыхания утяжелялись, касания становились требовательнее, поцелуи, едва они отрывались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, с каждым разом накрывали их обоих новой горячей волной, и перед глазами яркими вспышками воспламенялось сознание. Этого было недостаточно, этого было так мало, будто они жаждали подобных ощущений на протяжении долгих лет, будто им бросили бутылку воды после недельного волочения по пустыне.       Всякое движение, всякий сдавленный звук, срывающийся с их уст, давлением отдавался внизу живота; они и так были возбуждены — утро и мужские гормоны каждый день напоминают о себе совсем не неожиданным стояком, — но теперь это возбуждение разливалось по клеткам организма, оно раскаляло кровь и пульсировало внутри, как готовящаяся взорваться звезда. Чонгук чувствовал дрожь тела на себе всё отчётливее с каждым скольжением собственного языка по чужому, и вскоре Чимин вцепился в него пальцами так сильно, что Чон зашипел в поцелуе, а Чимин захныкал и толкнулся в его бедро своим пахом, так резко, что из Чонгука вмиг вышел почти весь воздух.       Старший открыл глаза; темнота пред ним не хотела расходиться ещё несколько долгих секунд, пока он пытался снова взглянуть на разомлевшего и до безумия в лице возбуждённого младшего. Чимин продолжал крепко стискивать кожу его надплечья, несдержанно потираясь и жмурясь, кусая раскрасневшуюся влажную нижнюю губу и скуля. Боже, — Чонгук готов был взмолиться, но это — совсем не тот, к кому он должен обращаться в этом случае.       Он дёрнулся вперёд и перевернул младшего, подминая его под себя. Чимин вцепился в его плечи и распахнул завлажневшие глаза, приоткрыл распухшие губы в учащённом дыхании. Он был близок, Чонгук понимал это по его дрожи и поплывшему взгляду масляных глаз.       Секунда, две, три. Сон или реальность? Рискнуть или остановиться? Имело ли на самом деле это значение?..       Чон помедлил, прежде чем уложить податливое тело под собой удобнее, чтобы оказаться между без труда разведённых коленей, и вернулся к сладким губам; молчавший всё это время Чимин с выдохом облегчения обвил его шею руками и ответил на поцелуй, так, что Чонгук понял — Чимин хвалил его за выбор. Старший ухватился пальцами одной руки за гладкое изголовье кровати и двинул бёдрами вперёд, врезаясь своей обтянутой боксерами эрекцией в чужую, и Чимин вжался головой в подушку, жадно хватая воздух и сдерживая стон. Его пальцы переместились на покрытую испариной шею старшего, и он надавил на неё, чтобы приблизить его ещё сильнее, но сил продолжить поцелуй в нём не осталось.       Чонгук продолжил толчки, создавая трение сквозь тонкий мягкий хлопок белья, и принялся целовать румяное лицо младшего. Было так жарко; он скинул одеяло на пол, заходясь на более активные движения бёдрами, и сам был готов стонать в голос от того, как сильно желал содрать одежду с них обоих и наконец повторить то, что произошло на озере в первый день; Чимин остервенело жевал губы, вжимаясь в подушки, не сдерживая тихие всхлипы. Они были в домике одни, но их могли услышать с улицы, а этого ни в коем случае не должно было произойти.       Старая кровать скрипела, а изголовье почти хрустело от смертельной хватки длинных пальцев и постукивало о деревянную стену; футболки неприятно липли к разгорячённым вспотевшим телам. Воздух в комнате раскалился, как песок на пляже в жару, и был таким же ощутимым на коже возбуждённых до предела и готовых вот-вот взорваться парней. Чимин скулил, его тело сильно напрягалось, и он прижимал Чонгука к себе, а тот не переставал целовать раскрасневшуюся кожу шеи и лица, посасывать мочку уха и зарываться носом в взмокшие на висках волосы. Младшему порой не удавалось сдержать некоторые неаккуратные звуки, и они вонзались в разум Чонгука в точности как стрелы, с таким профессионализмом выпускаемые из чиминовых рук.       — Куки, — всхлипнул еле слышно Чимин между рваными вдохами. — Я сейчас…       Чонгук вернулся к его губам, жмурясь от собственного накатывающего пика; стон Чимина, обещающий быть слишком звонким в тишине утра, утонул в губах старшего, и он замер, крепко сжимая пальцами волосы на затылке парня. Чонгук зажмурился так сильно, что стало больно, и кончил с першением в горле от прорывающегося во всеуслышание рыка, мыча в застывшие от оргазма губы Чимина.       Он не мог заставить себя прийти в сознание ещё некоторое время, пока они разбито делили воздух в нескольких дюймах друг от друга. Чонгук прижался влажным лбом ко лбу младшего, и они не удосужились даже открыть глаза. Пальцы Чимина расслабились, и руки бессильно упали на подушку. В воздухе пахло смолой и сексом. Никто не должен был попасть в эту комнату в ближайшее время, пока второй запах не выветрится.       Вдруг за окном послышались первые звуки музыки — треклятый гимн. Чонгук устало оторвался от Чимина и поднял голову, глядя на окно. Реальность. Та самая, в которой только что случившегося не должно было произойти. Но они уже это сделали, Чонгук уже благополучно обрёк себя на вечные муки в аду, и внезапно пришедшая в его голову мысль была до смешного простой и логичной — поздно метаться и бессмысленно жалеть.       Он опустил глаза, всматриваясь во всё ещё пытавшегося оклематься Чимина, в его блестящее лицо и мокрые прядки чёлки. Опершись одной рукой на матрас, пальцами другой Чонгук провёл по скуле и щеке парня; тот сглотнул и из-под ресниц глянул на него.       Сердце старшего пульсировало в горле, так сильно и так отчётливо, и оно не давало прорваться тем нескольким словам, что так хотелось ему передать Чимину, поделиться, чтобы тот знал, чтобы тот услышал их и поверил ему. Чимину на самом деле нужны были эти слова. Наверное, каждый хотел бы хоть раз услышать эту фразу в свою сторону, но Чимин был тем, кому эти слова могли бы перевернуть целую жизнь, возможно, спасти её. Но Чонгук не мог их сказать — они застревали внутри, слоги не складывались в слова, будто не хотели быть озвученными. Чонгук лишь надеялся, что Чимин всё понимает по его глазам — ведь он был уверен, что в них можно было увидеть гораздо больше, чем услышать в словах.       — Я всего лишь хотел поцеловаться, — выдохнул Чимин, и Чонгук почувствовал, как заливается румянцем сильнее, красный уже только оттого, что они наделали. Пак облизнул губы и положил ладони на лопатки старшего. — Но ты, кажется, сводишь меня с ума.       Чонгук усмехнулся и покачал головой.       — Кто бы говорил. Ты соврал мне.       — Формально — нет, — Чимин хмыкнул. — Я не утверждал, что ты не проснулся.       Его глаза сощурились, и он прикусил губу.       — Только не говори, что тебе не понравилось.       Чонгук глубоко вдохнул и чмокнул парня в нос.       — Больше… такого не повторится, — пробормотал он. — Это только…       — Чонгук, ты проснулся? — послышалось с улицы; глаза Чимина округлились, и Чонгук заткнулся и повернул голову к двери.       Он не был глупым. Он закрыл её на щеколду. Но вожатый — и это был Намджун, Чонгук узнал его по голосу, — со скрипом досок поднялся по небольшому крыльцу и постучался, крикнув ещё:       — Чонгук? Давай вставай.       Чон быстро глянул на опешившего Чимина под собой. Они были потными, взъерошенными, они буквально выглядели так, словно только что занимались сексом, но ведь они… чёрт. Чонгук громко ответил: «встаю!», и вскочил с постели; мокрые от спермы трусы чувствовались и выглядели отвратительно, но у него не было времени что-то кардинально менять. Намджун потребовал открыть дверь — и Чонгук не был теперь совсем уверен, зачем, — и потому тот быстро натянул шорты прямо поверх грязного белья, а сжавшийся на кровати Чимин хлопал ресницами, наблюдая за тем, как старший пытается придумать, как выкрутиться. Он встал посреди домика, оглядывая стены. Если бы у Чимина не было травмы, он бы мог залезть под кровать, но Чонгук не мог позволить ему сделать это в его положении.       Мозги почти не варили; парень безмолвно велел Чимину лечь прямо и накрыл его одеялом, спрятал туда же всё ещё влажноватые вещи младшего и ринулся к двери, искренне рассчитывая на то, что выпуклость не кажется подозрительной. Кого он обманывал вообще?       Он с одышкой отодвинул щеколду и распахнул дверь. Намджун удивлённо обернулся, до этого наблюдая за собиравшимися на зарядку детьми.       — Эм, — Чонгук прокашлялся. — Привет.       — Выглядишь так себе, — усмехнулся старший и похлопал Чона по плечу.       — Я… плохо спал, мне нужно ещё немного времени… сегодня же очередь Сокджина проводить зарядку?..       Он опёрся на косяк, чтобы не допустить нахождения Намджуна в домике или хотя бы не позволить ему увидеть кровать.       — Да, но я хотел спросить тебя, — Намджун прочистил горло и чуть наклонился; Чонгук вздрогнул, леденея с кончиков пальцев постепенно всем телом. Если Намджун догадался… — Почему ты не пришёл?       Голос Намджуна стал в разы тише, чем до этого.       — Куда? — шепнул Чонгук.       — Ко мне в архив! Мы же договаривались вчера…       Чонгук завис, уставившись на тропу перед домиком.       Он не был там в эту ночь. Именно поэтому образ Чимина казался ему сном — он рассчитывал увидеть этой ночью очередное путешествие в параллельные вселенные или куда-то ещё, но вместо этого ему снова ни черта не снилось.       Вмиг в его голове вспыхнуло понимание, соединяющее ниточки событий. В последний раз ему не снилось ничего тоже с Чимином. Поначалу, конечно, он попал в тот мир, уснув так же рядом с ним, но во второй раз парень уже там не оказался. Теперь, проведя целую ночь в объятиях младшего, Чонгук не увидел ни намёка на то место — он вообще ничего не видел. Он спал как убитый. Возможно, он так сильно устал, но, возможно, и что более вероятно, всё дело было в Чимине. Ведь ему тоже ничего не снилось.       — Я… — Чонгук поджал губы, пытаясь придумать ответ. — Мне ничего не снилось сегодня.       Намджун нахмурился.       — Как это? Ты же сказал…       — Я знаю, но сегодня ничего не было, — Чонгук пожал плечами.       — Ты не заболел? — старший оглядел его, и Чон искренне надеялся, что его внешний вид не был красноречив на все сто процентов. — Весь красный. Тебе бы температуру померить… может, дело в этом?       Чонгук неуверенно кивнул, переступая с ноги на ногу.       — Если ты заболел, то как быть с Чимином? — начал рассуждать вожатый. — Кого мне к нему поставить?       — Никого, — решительно ответил Чон; Намджун вскинул брови, и тот поумерил свой пыл. — То есть всё со мной в порядке. Я не болен.       — Ну, смотри мне, — Ким хмыкнул. — Давай, собирайся.       Он оглядел парня ещё раз, и под этим взглядом Чонгук был готов стереться в порошок; кивнув, Чон шагнул обратно в прихожую домика, а старший развернулся и поторопился в сторону флагштока.       Тихо прикрыв дверь, Чон прижался к ней спиной и тяжело, протяжно выдохнул. Сердце от напряжения сжалось до боли в грудной клетке. Если бы Намджун пришёл немного раньше, он мог бы услышать их. Он мог бы их спалить, и тогда всё — прощай, милашка Чонгук-и, золотой помощник вожатого. И кто знает, остановилось бы начальство только на изгнании его из лагеря или же привлекло полицию и отчима Чимина?       Пак осторожно вынырнул из-под одеяла и посмотрел на пытающегося справиться с паникой Чонгука. Тот сглотнул ком в горле и двинулся к кровати, медленно осел на неё и взглянул на лохматого мальчишку. В ответ на его немой вопрос он лишь покачал головой.       Чимин аккуратно сел, вытягивая ногу, и подполз к Чонгуку ближе, утыкаясь подбородком в его плечо.       — Всё будет хорошо, они не узнают, — прошептал он.       — Мы рискуем, — выдохнул Чонгук и прикрыл глаза. — Меня выгонят с работы, и мы с тобой…       Он остановился и поджал губы, уставившись куда-то в пустоту на полу. На душе неприятно заскребли кошки. Даже если им удастся сохранить отношения в тайне, лето закончится уже очень скоро, но что потом? Чонгук не хотел, чтобы у его чувств был срок годности, и он не воспринимал это как какой-нибудь дурацкий курортный роман. Но проблема была в том, что Чимин жил в другом штате, он должен был закончить там школу, а Чонгук учился в университете и тоже совсем никак не мог бы назвать себя мобильным.       И помимо всего прочего, это было ещё одной вещью, которая его пугала — расстояние, расставание. Он не был уверен насчёт того, что значит всё это для Чимина. Ведь тот всё ещё подросток. Не то чтобы Чонгук совсем уж взрослый, но…       — Мы будем вместе, — пробормотал Чимин ему в шею. — Не думай, что сможешь избавиться от меня так просто.       — Чимин, — Чон опустил голову и прикрыл глаза. — Отношения на расстоянии — это ужасно.       Пак помедлил, прежде чем ответить:       — Я не хочу быть на расстоянии. Я могу сбежать.       Чонгук усмехнулся. Вот в Чимине и проснулся наивный ребёнок.       — Не глупи.       — Я серьёзно.       Чон покачал головой и повернулся к нему, заглядывая в серьёзные глаза. Он был таким упрямым.       — Тебе шестнадцать.       — Почти семнадцать, — исправил он. — И мне всё равно. Я не хочу жить дома. Я хочу работать здесь вожатым и жить где-нибудь ещё. Я был готов даже поселиться здесь и быть отшельником девять месяцев в году, пока лагерь пустует, лишь бы не оставаться дома.       Он умолк, поджимая губы, и Чонгук настороженно сощурился. Почему Чимин так сильно не хотел возвращаться домой? Что его так сильно там тревожило? Разве дело было только в воспоминаниях о матери? Или проблема была в чём-то другом…       — Не имеет значения, — продолжил Чимин ровным голосом, отвечая на неозвученные вопросы. Его руки поднялись и обвили шею старшего. — Я не отпущу тебя, хочешь ты того или нет.       — Не рановато ли тебе быть собственником? Больше похоже на подростковый максимализм, — усмехнулся Чонгук.       — Называй как хочешь, — Чимин приблизился к его лицу. — Но ты в моих сетях.

***

После завтрака, когда вся остальная часть лагеря пошла загорать на пляж и купаться под руководством Сокджина и Намджуна, Чонгук всё пытался придумать, чем занять Чимина. Погода выдалась приятной и тёплой, гораздо больше смахивающей на июль, чем в предыдущий день; в домике сидеть совсем не хотелось, но и на прогулку младшего Чонгук взять не мог. Поэтому, немного пораскинув мозгами, он предложил Чимину тоже спуститься на берег, и когда тот решительно отказался, Чонгук перешёл к плану «Б».       — Сыграй мне снова.       Чимин, неохотно покачивающийся на качелях с помощью рук Чонгука, стрельнул на него недовольным взглядом.       — Нет.       — Но почему?       — Они могут услышать, — закатил глаза Чимин, крепче хватаясь за цепи качелей.       Чонгук огляделся и никого не увидел.       — Кто?       — Если ты не видишь никого вокруг сейчас — это не значит, что их не будет потом. Я сделал исключение только для тебя, сыграв в прошлый раз. Больше никому играть я не хочу.       — Чимин, — Чон чуть притормозил качели и встал напротив парня; тот скрестил руки на груди. — Твоя игра невероятна. Даже если они и услышат её, ничего, кроме этого слова, им на ум не придёт.       Чимин фыркнул.       — Ты же стреляешь из лука у всех на виду.       — Стрельба из лука показывает меня защищённым, — возразил Чимин. — А игра на фортепиано показывает меня уязвимым.       Чонгук сел на корточки, заглядывая Чимину в глаза.       — Сила не измеряется опасностью вида инструмента, Чимин.       Пак прикусил нижнюю губу, хмурясь.       — Ну же, — Чонгук мягко улыбнулся. — Весь мир жаждет снова услышать твою магию.       — Ты говоришь слишком красиво, — буркнул тот. — Ладно. Но, когда все вернутся, я прекращу.       Чонгук кивнул.       На импровизированных праздниках и соревнованиях отрядов обычно на фортепиано играл Большой Робби, поэтому остальное время инструмент просто пылился на краю сцены. Чимин, усевшись на деревянную лавочку пред ним, прошёлся ладонью по крышке, убирая слой пыли, и отряхнул руки, открыв клавиши. Чонгук с трепетом наблюдал за Чимином в эти минуты — сосредоточенность была ему к лицу.       — Итак, — произнёс Чимин, скользя кончиками пальцев по краям белых клавиш. — Что мне сыграть?       — Ну, не знаю, — пожал плечами Чон. — Что хочешь. Что любишь. Кстати, какая музыка тебе нравится?       Чимин задумался на пару секунд.       — Думаю, королева Ри.       Чонгук моргнул.       — Что?..       Чонгук был готов к чему угодно — к великим классикам-пианистам, к замысловатой, многогранной музыке и элитарному искусству, но никак не к Рианне.       — Что? — не понял младший.       — Рианна? Серьёзно?       — Что ты имеешь против Рианны? — возмутился Чимин. — Она бесподобна!       Чонгук в неверии усмехнулся.       — Я ожидал чего-то более… сложного?       — Если я люблю читать и играть на фортепиано, это ещё не значит, что я — зануда, — покачал головой Чимин. — Вот ты что слушаешь?       — Эм, — Чонгук замялся, почёсывая затылок. — Много разного. Я скорее меломан, чем сторонник одного исполнителя или жанра.       — Назови парочку.       — Пусть будут… Imagine Dragons и Билли Айлиш.       — Никогда не слышал.       Чонгук вскинул брови. Да что с этим парнем вообще не так?       — Ладно, — выдохнул Чон, — есть одна песня Рианны, которая мне правда нравится.       Чимин расставил пальцы в аккордах на клавишах и глянул на него с интересом.       — Она пела её с каким-то кудрявым парнем, — Чонгук задумался. — Майкл? Микки? Как-то так его звали.       — Не припоминаю, — нахмурился Чимин. — Ты ничего не путаешь?       — Это точно была Рианна, — кивал Чонгук. — Песня называется «Stay». У меня всегда мурашки, когда я её слушаю.       По Чимину было видно, что он усиленно пытается вспомнить её.       — Можешь напеть?       — Я? — удивился Чонгук.       — Ну не я же.       Чонгук напрягся — он никогда не считал себя отличным певцом, хотя вплоть до конца средней школы пел в церковном хоре. Он облизнул пересохшие губы и уставился на своё отражение в лаке фортепиано с крапинками пыли.       — Хорошо, эм…       Он глубоко вздохнул. Чимин справа от него опустил руки на колени, глядя на него с ожиданием. Чонгук перерыл все архивы в своей голове, еле вспомнил строчки песни и, снова сделав глубокий вздох, запел.       «Не совсем уверен, что думать по этому поводу. Что-то в твоих движениях заставляет меня чувствовать, что я не смогу без тебя. Это чувство меня захватывает, и я хочу, чтобы ты остался».       В тепле летнего полудня и жужжании насекомых, в пении птиц и шуме прибоя, в тишине тенька и умиротворении уединённости Чонгук пел строки с лёгким дрожанием в голосе с непривычки и от смысла, вложенного в песню.       «Не всё так уж гладко в твоей жизни. Ты этого не выбрал — тебе это дано».       Чимин робко коснулся инструмента и попытался угадать ритм и тональность мелодии; Чонгук остановился, и Чимин, более-менее настроившись, велел ему продолжить.       «Ты — причина, по которой я держусь. Потому что мне нужно, чтобы эта пустота ушла».       Мелодия Чимина не совсем повторяла оригинал, проигрываемый точно так же на фортепиано, но от этого песня становилась ещё более особенной, несмотря на и так наполненный эмоциями и значением текст. Чонгук опустил глаза на пальцы, порхающие по клавишам, и старался держать голос ровным, потому что от происходящего в груди образовывался вакуум, и воздух давил на горло, пение давалось с трудом.       «Забавно — сломлен ты, но именно меня нужно было спасти. Потому что, если ты никогда не замечаешь света, сложно понять, кто из нас проваливается во мрак».       Чонгук умолк, и руки Чимина остановились. Кровь пульсировала у Чонгука в висках от волнения; он бегал взглядом по инструменту, пытаясь придумать, как выплыть из создавшейся неловкости, но вдруг услышал хлопки со стороны зрительского зала — обернувшись, он заметил приближавшегося к сцене Большого Робби.       Сердце бухнулось куда-то на скрипучие доски.       — Браво! — крикнул он, продолжая аплодировать. Чонгук сглотнул, округлив глаза и не находясь в ответе. — Вы, ребята, отлично сработались. Песня такая красивая!       — С-спасибо, — сдавленно выдохнул Чонгук, натягивая на лицо улыбку.       — Вам надо бы выступить с ней на закрытии смены, — сказал директор и, подойдя к самому краю сцены, упёрся в него руками. Лицо с аккуратными усами выглядело доброжелательным, и это подарило Чонгуку каплю надежды о том, что их с Чимином всё ещё ни в чём не подозревают. — Было бы здорово.       Чон перевёл взгляд на Чимина, и тот, сжимая губы в тонкую полоску, покачал головой.       — Ну же, — светился Большой Робби. — Будет отличное завершение. Смелее.       — Я не буду тебя заставлять, — прошептал Чонгук, всё ещё глядя Чимину в строгие глаза. — Но разве это не было бы… чем-то значимым?       Большой Робби со своего места не мог видеть лица Чонгука, повёрнутого к Паку, и не мог слышать его. Чимин молча всматривался в него, и Чон видел, что тот метался, что ему удалось, возможно, не сильно, но подцепить его. Чимину хотелось бы значимости. Не для остальных, но для них двоих.       Он шумно вдохнул через нос и кивнул.       — Замечательно! — восторженно произнёс директор. — Вы будете звёздами шоу.

***

Позже они сидели в беседке старшего отряда; Чимин читал, поедая очередной персик, а Чонгук принялся доплетать начатую ещё пару недель назад фенечку. Над лагерем сгущалась жара, и остальные дети и вожатые всё ещё торчали на берегу, а парни сбежали со сцены сразу, как только Большой Робби скрылся в главном корпусе.       — У тебя… красивый голос, — вдруг услышал Чон — совсем тихо, так тихо, что он решил даже, что ему послышалось.       — Что? — удивился он.       — Что слышал, — буркнул младший.       Чонгук смущённо улыбнулся, завязывая очередной узел.       — Спасибо.       — Хотя я должен был догадаться, — откусив ещё персика, прочавкал Чимин. — В тот день на озере…       — Чимин, — строго оборвал его Чонгук; младший захихикал с полными щеками фрукта.       Он уткнулся обратно в книгу. Они сидели бок о бок, и вдруг Пак повернулся и вытянул больную ногу по скамье, завалившись спиной на чонгуково плечо; тот от неожиданности чуть не свалился на землю.       — Эй!       — Занимайся своими делами, — пробубнил Чимин.       Он дожевал персик и проглотил, откладывая косточку в сторону.       — Кто тебя научил этому?       — Браслетам? — уточнил Чонгук; Чимин кивнул. — Тэхён.       Чимин промолчал.       — Вы ведь были друзьями, верно? — осторожно спросил Чон.       Чимин молчал ещё с полминуты, прежде чем снова сел ровно и отложил книгу. Его взгляд медленно переместился с шершавой столешницы на лицо Чонгука, и тот вскинул брови, останавливая плетение.       — Ты наверняка задавался вопросом о том, где все мои книги, — начал тихо Чимин. В его лице не было эмоций — ни положительных, ни отрицательных. Он ни злился, ни грустил. Он просто констатировал факт. Чонгук неуверенно кивнул. — Ты ведь был у Тэхёна в домике, так?       Чонгук моргнул и кивнул опять.       — Это — мои книги.       Чон озадаченно выпустил цветные нити из пальцев.       — Твои?       — Мои, — кивнул Чимин. — И не только они. Плёночная камера, с которой он постоянно таскается. Мы с мамой подарили её ему на десятилетие. Мы учимся в одном классе, Чонгук.       Чон округлил глаза.       — Что?..       — Ага, — усмехнулся Пак и перевёл взгляд на сосновый лес за высоким сетчатым забором. — Так что, да. Мы дружили.       — Почему больше нет?       Чимин вздохнул.       — Наверное, дело во мне. Думаю, что так и есть, — он сложил руки на столе и уставился на свои пальцы, теребя их. — Мама умерла в мае. Когда это случилось, меня перевели на домашнее обучение, потому что я не хотел выходить из комнаты. Тэхён приходил ко мне, но я не выходил к нему, и мы не общались, потому что я не хотел говорить ни с кем. И когда я приехал сюда, я был не в себе всё ещё. А он попытался достать меня теперь здесь. Мне это надоело, и мы разругались. Мне казалось, он не понимает моей боли, — Чимин прикрыл глаза. — Мне просто нужно было побыть одному, я больше ничего не просил.       — Он переживал за тебя, — сказал Чонгук. — И делает это до сих пор.       — Не может быть, — Чимин вяло усмехнулся. — Я наговорил столько дерьма, что сам себе бы дал по башке.       — Но это так, — возразил Чон. — Тебе нужно поговорить с ним. Попытайся извиниться. Даже если ты не хочешь продолжать общаться с ним, тебе стоит сделать это, потому что я не думаю, что Тэхён на самом деле заслужил игнорирования, — Чонгук поджал губы. — Не знаю, каким он был тогда, но сейчас он слишком застенчив, чтобы заговорить первым.       — Он замкнулся, — кивнул Чимин. — Я знаю. Я вижу это. Мы все изменились с тех пор, как были детьми.       Чонгук приобнял Чимина за плечи, мягко улыбнувшись.       — Всё в твоих руках, Чимин.       Они договорились, что Чимин обязательно подойдёт к Тэхёну поговорить в этот же вечер до или после запланированных посиделок у костра, на которые Чонгук точно так же каким-то магическим способом — не иначе — уговорил Чимина сходить. В предыдущие разы парень никогда там не появлялся, и вожатский состав во главе с Большим Робби и окружённый тремя десятками детей завывал песни и рассказывал страшные истории без Чимина в качестве слушателя. Тем вечером по программе были страшилки, и Чонгук обещал, что Паку понравится, и тот, пускай и через жуткую неохоту, но согласился, взяв с Чонгука обещание, что тот проводит его потом до домика и поцелует перед сном.       Собирая по кусочкам всё происходящее, Чонгук теперь мог с уверенностью сказать, что, пусть он и не был пока близок к разгадке снов, он потихоньку начинал узнавать историю Чимина — не только ту, в которой он — сирота, но и ту, в которой он любил Рианну и не умел плавать; ту, в которой его бывший лучший друг бережно хранил все его книги, а Чимин пробирался в домик в его отсутствие и менял прочитанные тома на новые. Ту, в которой Чимин был больше, чем персики, надменный взгляд и велосипед.       После ужина они собрались на костровой площади и расселись по брёвнам, окольцовывавшим гигантскую чугунную чашу, где обычно разводился костёр. Сумерки легли на лагерь, воняло средством от насекомых и жидким розжигом. Все кутались в принесённые из домиков пледы; Сокджин притащил с собой гитару и подыгрывал, пока Намджун пытался разжечь чуть подсыревшие дрова. Чонгук помогал Большому Робби и раздавал всем чашки со сваренным поварами какао.       Едва огонь подчинил себе капризную древесину, вожатые вклинились меж детьми на брёвнах; Чонгук сел рядом с Чимином, но под свой плед. Тот вытянул больную ногу и широко раздвинул колени, доставляя дискомфорт при этом только сидящему со стороны здоровой его конечности Чонгуку — возможно, немного по-детски, но он пытался создать контакт, касаясь своим бедром бедра Чона. Тот же вкладывал все свои силы в мимику лица, чтобы оставаться невозмутимым.       — Ну что, ребята, есть кто желающий рассказать историю? — поинтересовался Намджун.       — Давай я, — подал голос Джин.       Он важно прочистил горло.       — Это случилось в «Твин Криксе» лет сорок назад, когда он был ещё школой-интернатом. Было лето, такое же жаркое, как сейчас, только длилась жара все три месяца. Все летом разъезжались по домам. И вот, в конце августа прибыл автобус с детьми. Когда они вышли из него и ступили на землю, они почувствовали, что она мягкая. Преподаватель опустилась на корточки и присмотрелась, и обнаружила, что вся земля, брёвна, лавочки, дома — всё было устлано червями. Живыми червями. Но это ещё не всё. Это были не обычные черви, а трупные личинки.       Несколько девчонок вокруг них взвыли от отвращения.       — Да-да. Поднялась паника, никто не понимал, в чём дело. Люди спрятались в автобусе, но черви лезли в салон через щели, облепили стёкла, заползали на людей. Водитель попытался выехать с территории и уехать обратно в город, но колёса скользили по грязи, и он не мог выбраться из колеи. Один толстый пацан так перепугался, что выскочил из автобуса и побежал прочь, но споткнулся об ветку и упал неподалёку от автобуса. Тогда дети и учителя стали свидетелем того, как мальчишку заживо сожрали червяки, медленно, и он кричал, звал на помощь, пытался ползти обратно к автобусу, но никто не смел выйти и помочь. Черви залезали ему в рот, в нос, в глазницы, прогрызали кожу и ползали под ней, и он перестал хныкать только через несколько часов. Один из школьников нашёл сигнальную ракету и выстрелил через форточку, и позже приехала полиция. Вызвали службу, и к ночи та потравила всех червей и насекомых в округе. Оказалось, что во времена второй мировой в лагере проводились эксперименты над людьми, и их трупы были похоронены здесь же, под землёй, и потом был построен интернат. Из-за жары черви, пожиравшие трупы, повылазили наружу и расплодились.       Девчонки продолжали издавать громкие «фу» и жаться друг к другу на брёвнах; Чонгук светился, потому что был просто в восторге от вечеров со страшилками. Сокджин посмеивался с реакции младшего отряда и округлившего глаза Хосока, присоединившегося к костру после уборки в столовой.       Костровая площадь находилась в пролеске, и сквозь ветки деревьев белым блеском сверкала луна, и россыпь голубоватых кристаллов окропила тёмно-синий небосвод. Было немного прохладно, но от перьев большого костра воздух вокруг стал прогреваться. Где-то хрустнула ветка, и Чимин дрогнул, придвинувшись к старшему; Чонгук еле сдержал усмешку — этот мальчишка рядом с ним просто обожал строить из себя жертву, хотя знал лес вдоль и поперёк, и, даже если бы там водились хищники, парень наверняка уже успел с ними подружиться.       — Что ж, кто следующий? — хлопнув в ладоши так резко, что все дёрнулись, спросил Намджун.       — Я! — поднял руку один из парней старшего отряда.       Намджун кивнул ему, позволяя начать; Чонгук глотнул тёплого какао и поставил его на землю, мягко касаясь колена Чимина, как бы спрашивая, в порядке ли он, и тот прочистил горло и кивнул, словно отмахнулся от комара.       — Это история про учителя из «Мегаполиса», — начал парень. Чонгук пригляделся и понял, что это был тот рыжий хулиган, друг младшего брата Хосока. — Он был единственным учителем в округе, потому что все старые учителя умерли, а новых не было, ведь все уезжают отсюда, как только выдаётся возможность. Так вот, он был одним-единственным преподавателем в городе, и у него было очень много работы. Он работал без выходных, мало спал по ночам. В конце концов, когда он попросил отпуск и ему отказали, ему сорвало башню. Он убежал в лес, и его не могли найти несколько месяцев. И в мае, когда началась подготовка лагеря к открытию, пропал один из вожатых. Тогда подумали, что он ушёл ночью один и был пойман хищниками. Однако в июне, в одну из ночей, пропало несколько детей, и тогда начались поиски. Всё, что было найдено, — обглоданные кости одного из детей, при этом даже без головы. Все испугались, и вышел указ закрыть смену, а полиция завела дело о нападении волков и отправила в лес охотников, однако те не вернулись в обозначенное время обратно.       В тишине раздавался только треск горящих брёвен и рваные дыхания испуганных детей, но вдруг послышался шорох и хруст откуда-то справа; Чонгук нахмурился и огляделся, но в кустах никого не заметил. Дети жались друг к другу, круглыми глазами глядя на рассказчика. Чонгук прочистил горло и вернул внимание к рыжему парню; Чимин подвинулся к нему ещё ближе на пару дюймов.       — В последнюю ночь было решено спать всем вместе в спортзале. Было полнолуние, прямо как сейчас. Все уже уснули, когда послышались громкие стук и царапанье по центральным дверям. Кто-то проснулся, но открывать никто не стал, и поэтому звуки продолжились, становились громче, пока наконец не прекратились. Все выдохнули, но через несколько минут в дверь прилетел топор. Дети собрались в кучу в углу спортзала, плакали, звали на помощь, но никто из вожатых не появлялся. Дверь разлеталась на щепки с каждым ударом топора всё больше, пока не свалилась с петель, и в лунном свете перед ними предстал образ получеловека-полуживотного с топором в лапе с длинными когтями. У него были красные, налитые кровью глаза и огромные зубы. На покрытой редкой шерстью груди была разодранная белая рубашка. Ноги-лапы медленно двигались по полу зала, стуча когтями. Из пасти чудовища стекала кровь. Это был тот самый учитель. Он одичал в лесах и превратился в монстра, пожиравшего всё на своём пути. Он сожрал вожатых, и потом — всех тех детей. От них остались только кровавые следы по всему спортзалу. Его так и не поймали, но ходят слухи, что он до сих пор бродит по лесу…       Снова послышался хруст, и внезапно — громкое ледяное рычание; дети закричали, и Чонгук испуганно подскочил со своего места, оборачиваясь; из кустов выскочило чудовище, держащее в руках топор. Отряды врассыпную понеслись с костровой площадки; Чонгук одеревенел, пялясь в кроваво-красные глаза и открыв рот. Чудовище бросилось на него, и Чон упал на задницу, едва не угодив в костёр.       И через мгновенье над площадкой разлился мальчишеский смех.       Чонгук, не понимая ни черта, присмотрелся — голова чудовища больше походила на какое-то чучело или игрушку. Это всё был дурацкий розыгрыш?       — Ты бы видел себя, — хрюкая, смеялся рыжий со своего места.       — Бедный помощничек чуть штаны все не намочил, — послышался голос из-под маски. Чонгук знал его.       — Юнги? — пробормотал Чон.       Чудовище отпрянуло от него и выпрямилось, сняло маску, тряхнув головой с обесцвеченными волосами. Чонгук всё ещё задыхался от пережитого испуга, пальцами сжимая хвою на земле.       Юнги усмехнулся.       — Так и знал, что ты только строишь из себя крутого мачо.       Чон открыл рот, но не успел ничего ответить — откуда ни возьмись выскочил Тэхён и встал перед ним, оттолкнув белобрысого в сторону.       — Эй! — вскрикнул рыжий.       — Отвали от него, — подал голос Тэхён. Его руки были сжаты в кулаки.       Чонгук уставился на это и опешил настолько, что не мог пошевелиться.       — Посмотрите-ка, кто тут у нас такой бойкий, — ядовито заулыбался Юнги. — Откуда в тебе смелость вообще?..       — Оставь их обоих в покое.       Чонгук захлопнул рот и глянул за спину Юнги.       Чимин всё ещё сидел на своём месте на бревне. Его лицо было напряжённым, пальцы до белых костяшек сжимали стороны пледа. Он не был напуган ни на грамм, его больная нога по-прежнему была вытянута, и вообще он выглядел так, будто сыгранный хулиганами спектакль ничуть его не задел.       — О, так ты, оказывается, разговаривать умеешь? — съехидничал Юнги. — Думал, ты язык проглотил.       — Общаться с такими, как ты, бессмысленно — умного в ваших головах всё равно нет, — спокойно ответил Чимин. — А теперь вали отсюда, клоун.       — А иначе что? — усмехнулся рыжий. — Мамочку позовёшь?       Чонгук моргнул.       Чимин ухмыльнулся.       Возможно, Чонгуку показалось. Возможно, нет. Но он не был уверен в том, что произошло в следующие несколько секунд.       Ночь над лагерем будто сгустилась сильнее, и поднялся какой-то странный, леденящий ветер. Чонгук почти задохнулся холодным воздухом, торопливо вскочил с земли и отпрыгнул от вмиг разбушевавшегося в кострище огня; деревья вокруг площадки заскрипели ветками и стволами. Чимин ухмылялся, сверля лицо Юнги уверенным, сжигающим взглядом.       — Позову.       — Что за хрень? — проскулил рыжий.       Юнги задрал голову и оглядел ветки, принявшиеся трястись и крошиться мелкими палками прямо на них. Чонгук и Тэхён подняли руки, закрывая головы; Юнги полуиспуганно дал команду, и они с другом быстро убежали в сторону домиков.       Когда они скрылись во мраке, всё прекратилось.       Парни опустили руки и переглянулись, а затем синхронно посмотрели на Чимина. Устрашающее выражение лица исчезло; Чимин теперь дрожал, и когда Чон хотел спросить, что вообще только что произошло, тот повалился на бок, теряя сознание. Вожатый тут же подскочил к нему, ловя, прежде чем парень успел бы удариться об землю головой.       Наступила свинцовая тишина. Чимин отключился, костёр потухал, весь мир вокруг заткнулся. Чонгук и Тэхён смотрели друг на друга, тяжело дыша от пережитого ужаса.