Twin Creeks

Ответ — в дне шторма.       Чонгук прокручивал эту фразу снова и снова на зарядке, потом — по дороге в столовую, и даже сидя напротив коллег и пережёвывая панкейки на завтрак. Он не стал переодеваться из толстовки, потому что скрывал бинт под её рукавом, и Намджун, встретившись с ним на аллее между домиками, ничего на этот счёт не сказал. Они не перекинулись и парой слов — только многозначительно кивнули друг другу и последовали за остальными к флагштоку.       Чимин молчал. Он чувствовал, что виноват, но никак не мог — или не хотел — объяснить свои действия. Чонгук решил отложить разговор с ним на время после завтрака, при этом считая своей обязанностью позвать Тэхёна тоже. Он не мог быть до конца честен с Намджуном, и это убивало его, но Тэхён был неотъемлемой частью их с Чимином истории, а потому он думал, что выяснять всё нужно было всем вместе.       После завтрака парень подловил Тэхёна и велел ему и Чимину ждать его у Кима в домике, и после этого пошёл к Намджуну. Старший выглядел немного потерянным всё утро и явно нуждался в диалоге — очевидно, оставшись посреди лагеря во сне в одиночестве, он был в замешательстве. Чонгук очень хотел верить, что Намджун всё же проверил спортзал и убедился, что им нужно было на озеро, но в то же время не злился бы, если бы вожатый не сделал этого.       Они поднялись в вожатскую комнату, и старший достал из шкафчика аптечку, чтобы помочь Чонгуку сделать перевязку. Младший плюхнулся на диван, стянул с себя толстовку и бросил её на спинку, наблюдая за нервозностью Намджуна сквозь лёгкую пелену пляшущей на солнце пыли. Ким поставил пластиковый контейнер с медикаментами на столик и сел рядом, кусая щёки.       Разрезав бинт на чонгуковой руке, он стал медленно отдирать его от подсохшей раны; Чон зашипел от боли, сжимая подушку дивана пальцами свободной руки так сильно, что их почти свело. Хотелось что-то сказать, хотелось выразить свой ужас и шок по поводу происходящего — как вообще такое возможно? Но Чонгук понимал, что вряд ли кто-то из них способен ответить на этот вопрос.       — Что произошло утром? — спросил вдруг Намджун; складка меж его нахмуренных бровей никак не разглаживалась.       Чонгук поджал губы. Врать. Опять врать.       — Думаю, это был дятел или что-то вроде того, — как можно более невозмутимо сказал он.       Намджун понимающе промычал, с горем пополам отодрав бинт от пореза. Чонгук отвернул голову.       — А ты… — хрипнул он и прочистил горло. — Ты остался там?       По комнате поплыл запах спирта; старший смочил вату и аккуратно прочистил порез.       — Я забрал твои фонарик и сумку и пошёл в спортзал, — ответил он; Чонгук взглянул на него, затаив дыхание. — Там было пусто.       Младший, помедлив, кивнул и опустил взгляд на свои бёдра в голубых шортах. Он не знал, стоило ли ему радоваться — с одной стороны, Намджун проявил смелость и проверил оставшуюся локацию, и Чонгук оказался прав насчёт того, что она пуста; но с другой стороны он просто ещё раз подтвердил догадки о том, что Чимина в лагере нет.       — Ты всё ещё хочешь пойти на озеро? — подал голос Ким через пару минут молчания.       — Да.       — А что, если его там нет?       — А что, если он там? — Чон посмотрел на Намджуна; он был уверен, что в его глазах плещется всё его отчаяние, но порыв сдержать не мог.       — Чонгук, — старший завязал последний узел и сложил руки на коленях, качая головой. — Он просто ребёнок. Он бы не…       — Не говори так, — перебил его Чонгук, не желая слышать чужие догадки.       — Ты же понимаешь, как опасно находиться в лесу в одиночку, — попробовал тот ещё раз. — Тем более там, где… непонятно, что это за место и кто там водится… а он безоружный и… слабый.       Чонгук подскочил с дивана, почти задыхаясь от возмущения. Чимин не слабый. Чимин сильнее всех, кого Чонгук когда-либо встречал в своей жизни. Кто угодно мог бы погибнуть в этом лесу, но точно не Чимин. Не имело значения, в какой вселенной — он бы справился. Чонгук верил в это.       Он сглотнул ком в горле и едва смог сдержать порыв возразить Намджуну, прекрасно понимая, что не сможет аргументировать своё поведение; приоткрыв рот, он готовился сказать хоть что-нибудь, чтобы как можно скорее уйти к Тэхёну и Чимину, но не успел — с улицы послышались вскрики и мальчиковая ругань. Вожатые уставились на окно, и через пару секунд Чонгук узнал сорвавшийся голос Чимина. Он натянул толстовку и ринулся с места, за несколько шагов преодолевая шаткую лестницу.       На зелёной лужайке у сцены Чонгук заметил потасовку. Намджун выскочил на улицу вслед за ним, и они понеслись к трём ругающимся парням, среди которых вожатые разглядели Чимина, Тэхёна и Юнги. Голос Пака был высоким и громким, разбивая приятную тишину солнечного утра; мальчишка толкнул Юнги в грудь на глазах у Чонгука, и тот от увиденного пропустил удар собственного сердца.       Тэхён испуганно выскочил перед Чимином, пытаясь предотвратить драку; Чонгук перехватил Пака сзади поперёк живота и потянул на себя, оттаскивая его подальше.       — Отпусти меня! — воскликнул младший, пытаясь вырваться, но Чон лишь крепче сжал его талию.       — Что здесь происходит? — громко произнёс Намджун, со строгостью глядя то на Юнги, то на Чимина.       — Он накинулся на меня! — Юнги вытянул руку и ткнул в Чимина пальцем. — Он ненормальный!       — Ты сжёг его! — закричал Чимин, постепенно прекращая брыкаться. Чонгук сжал губы, испытывая острую необходимость успокоить парня, но он не был уверен в том, как именно сделать это, потому просто не отпускал его. — Придурок!       Юнги фыркнул и сложил руки в защитном жесте.       — Как будто оно было твоим.       — Тэхён, уведи Чимина к себе, — выдавил Чонгук.       Опешивший Ким проморгался и посмотрел на него. Старший ослабил хватку, но напряжённое тело в руках дёрнулось, и Чимин резко развернулся к нему лицом — в его взгляде переплетались отчаяние и злость.       — Мне не нужна ваша опека! — вскрикнул он.       Чон открыл рот, от неожиданности не находя слов, и отступил назад. Пак гневно посмотрел на остальных парней и быстрым шагом покинул лужайку. Чонгук шагнул за ним, но помедлил и обернулся. Чиминова злость, казалось, передалась и ему, и он сжал кулаки, сдерживая новый порыв дать Юнги по голове.       — Что, доволен собой? — выплюнул Чонгук. — Хорош шутник.       — Вы оба с головой не дружите, — усмехнулся Юнги, и Намджун грозно взглянул на него. — Что?       Чонгук фыркнул.       — Ты думаешь, что, делая подобные вещи, ставишь себя выше других, верно? — Чонгук цокнул; Юнги закатил глаза.       — Чонгук, — насторожился старший.       — Да ты просто маленький засранец! — не выдержал Чон. — Сначала ты выносил мозг своему брату, который искренне за тебя волнуется, а теперь это. Надеюсь, ты рад, что причинил боль самому близкому человеку и тому, кто вообще ничего тебе не сделал.       Чон покачал головой и, развернувшись, поспешил вслед за Чимином, намереваясь найти его как можно скорее, пока мальчишка не натворил дел, ослеплённый яростью.       Чимину было больно. Чимин был импульсивным и ранимым гораздо больше, чем он показывал всем вокруг, но Чонгук знал это, и потому ему было беспокойно. Он не мог быть уверенным наверняка в том, как младший может пережить случившееся — что, если он вновь замкнётся в себе? Или, что, если он сорвётся и сделает что-то с собой? Чонгук не смог бы пережить это.       Ни в своём, ни в чиминовом домиках он младшего не нашёл. Единственным местом, куда ещё Чимин мог бы пойти, было озеро — мысль об этом появилась как что-то само собой разумеющееся, ведь сам Чимин говорил о том, какие целебные свойства оно на него оказывало. Примчавшись в амбар, Чонгук обнаружил, что велосипед Пака исчез, и это ещё раз подтверждало его мысль; забрав свой велик, он направился прямиком к выходу из лагеря, игнорируя попытки завидевшего его Намджуна его остановить.       Конец июля жарил поле; насыщенный аромат цветов просачивался в организм и превращал любые мысли в кисель. Яркое солнце заставляло щуриться; Чонгук нёсся по пыльным дорогам, беспощадным к его старенькому велосипеду со своими кочками и колдобинами. Рама скрипела, но парень этого не слышал — звук заглушала стучащая в висках кровь.       Чимин бросил велосипед прямо у поворота в заросли высокой травы. Чонгук затормозил пятками по мелкому щебню и спрыгнул на землю, оставляя свой велик рядом с чиминовым, и помчался сквозь траву на опушку, пытаясь успокоить накатывающую панику.       Озеро искрилось меж расступающихся ближе к берегу деревьев; Чонгук врезался в паутину и замедлился, пытаясь смахнуть её с себя и осматриваясь, ища следы Чимина поблизости. Вдруг он услышал хруст и замер, взглядом бегая по усыпанной хвоей земле с мелкими вкраплениями кустиков зелёной травы.       — Чонгук?..       Парень обернулся на голос и наткнулся на сидящего под одним из деревьев в нескольких ярдах от него Чимина. Тот откинулся спиной к стволу, поджимая колени к груди, и выглядел таким маленьким и хрупким, Чонгук мог поклясться, что слышал, как внутри него что-то рухнуло.       — Чимин?       Он аккуратно приблизился к понурившему взгляд парню и сел на корточки рядом; Чимин прикрыл глаза.       — Ты цел? — на всякий случай спросил Чон.       Чимин едва заметно кивнул, запрокинул голову назад, прижимаясь макушкой к ребристой коре, и тяжело сглотнул; его кадык на тонкой шее дёрнулся.       — Извини, — шепнул Чимин. — За то, что я сказал.       — Ничего, — старший убрал прядку светлых волос за небольшое ухо. — Как ты?       Младший мельком пожал плечами, поджимая губы.       — Пойдём на поляну.       Чимин устало поднялся с земли и поплёлся в сторону берега; Чонгук неуверенно последовал за ним. Добравшись до поляны, он усадил на неё Чимина и сам опустился рядом. Пак шумно и продолжительно выдохнул и упал спиной на траву, закрыв глаза.       Воцарилась тишина, прерываемая только журчанием воды и шелестом листьев; пустота заполонила сердца обоих парней. Чонгук медленно лёг к Чимину, нервно кусая губу. Повернувшись на бок, он рассматривал плавные черты лица мальчишки, в прикрытых глазах которого вдруг заблестели слёзы. Чонгук, будто онемевший и застывший, приоткрыл рот, но ни звука издать, ни пошевелиться не смог. Капелька, похожая на частичку хрусталя, скатилась по виску и разбилась о траву. Губы младшего дрогнули, и он взглянул на Чонгука; его блестящие глаза влажно переливались в лучах приглушённого ветками солнца.       Пальцы старшего смогли дотянуться до капель, и Чонгук вытер их с щеки Чимина. Сердце колотилось в каждом дюйме его тела; он почувствовал острую необходимость поцеловать его, со всей испытываемой им нежностью. Чимин выглядел таким слабым, он был таким беспомощным, таким отчаянным, что Чонгуку было необходимо поделиться частичкой своей духовной силы, своей души в целом. Он приподнялся на локте, аккуратно приближаясь к лицу Чимина; тот не сводил взгляда с глаз старшего ни на секунду. Их губы осторожно соприкоснулись, сухие и искусанные накрыли влажные и мягкие, и парни закрыли глаза, замирая.       Чонгук никогда так не целовался. Если бы они стояли на ногах, его коленки наверняка бы затряслись из-за внезапно напавшей на его тело слабости. В трепетном, бережном поцелуе, который они не торопились углублять, эхом отдавались тоска, одиночество, обида. И этот самый поцелуй должен был стать необходимым пластырем, способным подлатать их покалеченные сердца хотя бы ненадолго.       Рука Чимина скользнула вверх по спине Чонгука; он провёл пальцами по его щеке, и тот отстранился, завершив поцелуй. Он так и не зашёл дальше, ведь они оба знали, что в этом не было необходимости. Открыв глаза, Чон увидел во взгляде младшего столько теплоты, что снова испытал лёгкую слабость. Он не помнил, чтобы хоть кто-то в его жизни так на него смотрел — так, будто Чонгук протянул ему руку на краю обрыва.       Ласково убрав прядки светлых волос с чужого лба, Чонгук вытер с полупрозрачного лица остатки солёной влаги. Изредка Пак вздрагивал и всхлипывал, однако Чонгук ясно видел, как тот пытается спрятать эти чувства обратно туда же, откуда они жаждали вырваться на свободу.       — Чимин, тебе нечего бояться, — пробормотал Чонгук, поглаживая его мягкую щёку. — Я не осужу тебя за эмоции.       — Я не могу сохранить то, что осталось от неё, — шепнул Чимин вдруг сипло, едва заметно качая головой. — Я постоянно пытаюсь, но воспоминания сыплются, а вещи рушатся. Я не могу сохранить её…       — Чимин, — Чонгук сглотнул колкий ком в горле и взял лицо младшего в ладони. Чимин прикрыл глаза. — Это нормально.       — Я обещал сохранить всё для неё, — ответил Пак, снова издавая всхлип. — Но я не могу. Я ужасен.       — Ты любишь её и помнишь о ней, — возразил Чонгук. — Ты вырос замечательным сыном, она бы гордилась тобой. Ты не обязан сохранять всё, чего касалась её рука, потому что для неё был важен ты, в первую очередь.       Пунцовые губы Чимина опять задрожали; из зажмуренных глаз потекли новые капли. Вожатый улёгся обратно к парню и обнял его, утыкая носом себе в грудь. Его футболка пропитывалась слезами, Пак дрожал, крепко сжимая плечи и руки Чона так, будто боялся потерять и его.       Чонгук поглаживал его лопатки, смахивая попутно с футболки остатки хвои и коры, и целовал в макушку, нашёптывая слова поддержки, уверяя, что никуда не денется. Природа пыталась помочь ему, как могла — деревья создавали мягкую, приятную тень, не позволяя солнцу больно ужалить чувствительную кожу мальчишки; вода легко колыхалась, отражая в себе ясное голубое небо с небольшими сахарными облаками. Вокруг летали бабочки, ярко пахло хвоей и травой, немного — влажностью. Бабочки щекотали кожу, принимая парней за цветы, а голоса птиц слились в единую утешающую мелодию, приводя их умы в порядок.       Немного погодя, когда Чимин более или менее успокоился, Чонгук помог ему устроиться между своих ног, чтобы он мог откинуться на его грудь спиной. Чон обвил талию младшего и чмокнул в затылок, пытаясь расслабить напряжённого парня, и потихоньку тот поддавался, всё больше подставляясь под лёгкие касания кожи кончиком носа.       — Есть кое-что, о чём я хочу рассказать тебе вот уже долгое время, — подал голос Чимин и сглотнул, — но мне не хватало смелости.       Чонгук растерянно оторвался от нежного плеча и взглянул на его профиль. Глаза Чимина были прикрыты, лицо оставалось спокойным, немного блестя.       — И от того, как ты отреагируешь на это, зависят очень многие вещи, — добавил полушёпотом тот.       — Я слушаю, — ответил Чонгук, насторожившись. — Ты можешь быть честен со мной.       — Мне было одиннадцать, когда моя мама заболела, — с хрипотцой напомнил Чимин. — Сначала прогнозы были утешительными, была большая вероятность того, что она выкарабкается. Но потом ей становилось хуже и хуже. Я был в школе, когда директору позвонили из больницы, — Пак прерывисто вздохнул. — Я остался с отчимом. Он никогда мне не нравился, и я говорил об этом, но мама не слушала меня. Она повторяла постоянно: «Ты просто не привык к нему», или: «Не будь эгоистом», или: «Перестань накручивать себя». Она никогда не слушала меня, — Чимин сильно зажмурился, выдавливая слезу на свою щёку, и крепче схватился за свои ноги. Чонгук чувствовал, как он дрожит. — После её смерти он начал пить и… сначала всё обходилось лёгкими издевательствами. Он мог шлёпнуть меня или ударить, переводя всё в шутку. Мог даже унизить. Но… однажды я делал уроки, и он ворвался в мою комнату, просто до смерти пьяный, и схватил меня… — Пак сглотнул; Чонгук смотрел на него, не мигая и не дыша. — Я не мог вырваться. Я был ужасно худым в детстве, у меня не было шансов. А ему было наплевать на мои слёзы и мольбы.       Сердце Чонгука дробилось как стекло от молотка с каждым словом Чимина всё сильнее. Вид его, такой разбитый, тихие хныканья, которые он так старался сдержать, рассказывая о ранах, что скрывал такое долгое время, искры слёз на румяных щеках — всё это убивало старшего.       — Это случилось однажды, и наутро он ничего не помнил, — продолжил Чимин. — Но потом это повторилось в следующий раз, а потом снова и… снова. И даже когда он был трезвым, он продолжал делать это. Ему было так плевать, он не пытался сделать растяжку или что-то вроде того. Каждый раз он просто облизывал ладонь — и это была вся смазка, как будто он специально делал так, чтобы помимо всего прочего мне было больнее, ещё больнее в тысячи раз…       Чонгук, оцепенев, уставился в рябь воды и покачивающиеся камыши перед ними, чувствуя, как глаза резко стало щипать; он рвано вдохнул и моргнул, и одна слеза ухнула на щеку. Всё его тело будто пронзило тысячами тысяч игл, и эта боль была такой отчётливой, что хотелось взвыть, она буквально была физической, разражаясь очагом глубоко в груди и распространяясь по организму дюйм за дюймом.       — Я плохой сын, потому что я приезжал сюда не для того, чтобы сохранить память, а для того, чтобы спастись от него хотя бы на три месяца из двенадцати. Я плохой сын, потому что злюсь на неё из-за того, что она бросила меня с ним, хотя она не виновата, я знаю, что она просто любила его…       — Т-ты… — Чонгук зажмурился и сжал Чимина крепко-крепко, утыкаясь лбом в его макушку. — Боже, Чимин…       — Я не мог пожаловаться, — его голос дрогнул; теперь по берегу разнёсся эхом чонгуков всхлип. — Мне было так страшно, что я просто не мог порой и слова выдавить из себя.       Слёзы — это не то, что могло бы помочь Чимину, могло бы поддержать его. Но Чонгук не смог сдержать порыва. Он слишком сильно любил его, чтобы и на секунду представить себе, что с Чимином могло случиться что-то подобное хоть раз — тем более, что это происходило на постоянной основе. Хрупкий, солнечный мальчик Чимин не только лишился мамы — он попал в ад, и Чон не мог никаким образом изменить это, как бы сильно ни хотел.       — Это… до сих пор происходит?..       Чимин покачал головой:       — Он пытается, но… сейчас я могу постоять за себя.       — Чимин…       Младший подался вперёд, выбираясь из его рук, и повернулся к нему, усаживаясь на колени. Его образ плыл в глазах старшего из-за слёз, и Чонгук не мог понять его чувства по выражению лица.       — Теперь, когда ты знаешь, — произнёс он дрожащим голосом, — хочешь ли ты продолжать быть со мной?       Чонгук фыркнул, сдерживаясь, чтобы не разрыдаться окончательно.       — Хочу ли я?       Чимин робко кивнул несколько раз, жуя распухшие губы.       Чонгук приоткрыл рот, но от возмущения не нашёлся в ответе. Покачав головой, он быстро придвинулся к младшему и прижался своими влажными от слёз губами к его точно таким же влажным, сминая их с дрожью и вырывающимся хныканьем.       — Я никогда не позволю ему дотронуться до тебя снова, — всхлипнул Чонгук, обвивая парня руками и утыкаясь своим лбом в его. — Он ответит за всё, что натворил, Чимин, и больше никогда не приблизится к тебе.       Чимин закивал.       — Я верю, — беззвучно ответил младший, — верю тебе.

***

Вернувшись в кампус, Чимин направился в домик немного передохнуть, а Чонгук, весь взвинченный от его рассказа, вместо боли теперь ощущал только острый гнев. Он готов был расправиться с отчимом Чимина хоть собственными же руками. Чимин не заслуживал всего того, что ему пришлось пережить, и худшим было то, что Пак всё ещё переживал это. Он жил с этим человеком под одной крышей, наверняка задерживая дыхание каждый раз в ужасе, когда слышал шаги за дверью в собственную комнату.       Чонгук никогда не был жертвой насилия или изнасилования, и он и понятия не имел, что Чимин чувствовал. На самом деле, Чон, может, определился и давно, но сексуальный опыт у него начался только в семнадцать, и он совершенно точно был по обоюдному согласию, со всеми необходимыми мерами безопасности, чтобы первый раз был максимально комфортным.       Хорошо, когда у человека есть выбор — с кем, в каком возрасте, в каком месте. У Чимина выбора не было.       Катясь на велосипеде за Чимином по дороге в лагерь, Чонгук перематывал в голове снова и снова их первый раз на озере, заигравший в его сознании абсолютно новыми, совершенно не яркими красками. Чимин тогда сделал это — то, что делал его отчим. Лизнул ладонь в качестве смазки, хотя у Чонгука был презерватив, — будто по привычке. От одного осознания этого у Чона вновь набиралась влага в глазах, и ему приходилось стараться, чтобы не улететь куда-нибудь в канаву, разрыдавшись.       Потом он думал о том, что у Чимина, возможно, больше не было сексуальных партнёров. Он не мог быть уверенным наверняка, но все его внутренности сжимались, едва в мозгу гремела мысль о том, что Чонгук мог быть его первым нормальным партнёром, тем, с кем Чимин мог бы ощутить себя не просто вещью для удовлетворения грязных потребностей.       Он думал и о чиминовой матери — мальчишка так любил её, но она не слышала его, не хотела слышать. Она строила в сыне сильный внутренний стержень, и Чимин справился с этим всем только благодаря этому, но Чонгуку всё равно не давала покоя мысль о том, что Пак чувствовал вину перед ней тогда, когда не должен был.       Полдня прошли слишком незаметно для него — он пытался игнорировать любые попытки Намджуна заговорить про сон, пытался абстрагироваться от мыслей о Чимине и его отчиме, о Чимине и озере, о Чимине в слезах и напуганном Чимине, о Чимине. Но о чём бы ни шла речь, чем бы он ни пытался забить себе голову, неизбежно он возвращался к холодящему ужасу и сжигающей ненависти. Он не знал, что был способен на такие эмоции, но они буквально съедали его изнутри, заставляя сердце остервенело колотиться, а разум туманиться.       Ближе к вечеру Чонгук не выдержал и пошёл к Чимину в домик. Каша, наполнившая его череп вместо мозга, сумела родить идею, благодаря которой они с Чимином могли бы провести ещё немного времени вместе и отвлечься. Чонгук думал, им обоим пошло бы это на пользу — очередная поездка в город. Недолгая, лишь для того, чтобы позвонить матери и забрать готовые фотографии Тэхёна. Но ему казалось, что даже такая мелочь могла бы облегчить его ношу и вырвать Пака из цепких лап хандры.       Чимин выглядел немного уставшим, а глаза его были всё ещё припухшими, но он легко согласился, а Намджун лишь молча провожал их взглядом до выезда из лагеря. Он не мог перечить — шаткое состояние Чимина мог увидеть любой, кто умеет пользоваться глазами. Поэтому Чонгук был рад, что Пак отозвался на дурацкое предложение, и теперь совсем не задумывался о том, как отреагирует старший вожатый. Ему было плевать. Он был погружён в попытки помочь Чимину и самому себе.       У мальчишки за спиной был небольшой холщовый рюкзак — он сказал, что хочет взять каких-нибудь сладостей в магазинчике, пока Чон будет решать вопрос с фотографиями. Чонгук глупо улыбнулся — младший хотел бороться с тоской с помощью вкусностей, и это так было похоже на Чонгука в его возрасте.       Оставив Чимина у магазинчика, Чонгук поспешно доехал до таксофона, быстро наговорил матери дежурных фраз, избегая любых вопросов, на которые не смог бы придумать вразумительного ответа, а также игнорируя тему развода родителей — едва женщина поднимала её, Чонгук торопился завершить диалог, совсем не желая возвращаться в ту действительность, в которой жил до поездки в лагерь. Перед тем, как повесить трубку, Чонгук вдруг вспомнил о шторме и спросил, не было ли слышно в прогнозах что-то на этот счёт, но ответ матери был отрицательным, так что Чон снова остался ни с чем.       После этого, точно в таком же быстром темпе, Чон забрал фотографии в ателье, запечатанные в бумажный конверт, и не стал их смотреть на случай, если бы Тэхён был против — он подумал, было бы отвратительной наглостью с его стороны нарушать границы чужого личного пространства. Ким показал бы сам, если бы захотел. Так что, сунув конверт в карман толстовки, в которой он парился вот уже целый день, он выехал из города, сразу у поворота в поле встречая полуулыбающегося Чимина.       Вокруг не было ни души, а в русых волосах младшего играло вечернее солнце, окрашивая их в нежный персиково-оранжевый цвет. Чонгук не сдержал улыбку, подошвами кед останавливая велосипед рядом с парнем; тот ждал его, сидя на высокой кожаной сидушке, покачиваясь с ноги на ногу вместе с велосипедом, и мечтательно вглядывался в розовеющее небо.       — Нога больше не болит? — спросил Чон неуверенно.       Чимин вопросительно взглянул на него, не понимая, но тут до него дошло, и он приоткрыл рот.       — Э-э… да.       Чон хмыкнул и задрал голову, вглядываясь в сахарные облака над лесом.       — Какие-то твои волшебные штучки?       — Что-то вроде того, — усмехнулся Чимин и скрипнул велосипедом, приблизившись к старшему. — Чонгук.       Старший вздёрнул бровь, глядя на парня; тот прочистил горло, и хитринка в его лице сменилась на некую обеспокоенность.       — Я чувствую… что тебя тревожит то, что я рассказал сегодня. Весь день.        Чонгук разомкнул губы и нахмурился.       — Просто… дай мне руку.       Чон гулко сглотнул, протягивая Чимину целое предплечье, закатав рукав толстовки. Младший поджал губы и медленно переплёл их пальцы, словно боялся ожидаемого результата, и прикрыл глаза. Внезапно Чонгук ощутил тепло, такое ясное и мягкое, как если бы ему на ладонь улёгся пушистый кот; вожатый уставился на Чимина, и лицо парня на мгновение — Чонгук мог поклясться, — засветилось.       — Ч… Чимин… — пискнул Чонгук; колосья поля вокруг них гораздо оживлённее зашевелились, поднялся небольшой ветер, и Чон вцепился второй рукой в руль своего велосипеда, вспоминая события прошлого вечера.       Но вдруг вместо тревоги его голову наполнило спокойствие, так внезапно, как не работают ни одни аптечные успокоительные средства; словно Чонгук за раз сумел выпить целую бочку мятного чая, и кипевшие от злости внутренности теперь обдавала приятная прохлада. Чонгук прикрыл глаза, с его уст непроизвольно сорвался стон облегчения.       — Что ты… что ты сделал…       Пальцы рук начало покалывать от приятной неги, разлившейся по телу, будто Чонгук успел принять горячую ванну и расслабить каждую мышцу; он чуть пошатнулся, пока пальцы Пака продолжали легко поглаживать кожу внутренней стороны его запястья, а сам парень робко приоткрыл глаза, кусая губы.       — Ну… как?       — Как будто я — желе, — пробормотал Чонгук, чуть оперевшись грудью на руль — сил в теле едва ли хватало для того, чтобы стоять на ногах. — Что за…       — Больше… не думай об этом, — попросил тихо Чимин, и Чон с усилием разлепил тяжёлые веки, чтобы взглянуть на него. — Я рассказал тебе об этом не для того, чтобы ты чувствовал себя плохо.       Откуда Чимин об этом знал? То есть наверняка он догадывался, что Чонгук не мог просто взять и забыть об этом. Но… что он сделал?       Головой Чонгук понимал, что только что перед ним произошло очередное чудо, сотворённое мальчишкой, но он не мог отреагировать слишком эмоционально — Чимин превратил его в вату мимолётными поглаживаниями кончиками пальцев. Было видно, что он знал, что делал — значило ли это, что и прошлым вечером, навлекая лесной гнев на шутников, Чимин действовал сознательно?       — Что ещё ты умеешь? — выдавил из себя Чонгук, слегка усмехаясь.       — Ну… — Чимин не сдержал лёгкой смущённой улыбки. — Я покажу тебе, — лукаво произнёс тот и, подмигнув ему, выехал на дорогу.       Чонгук вскинул брови, немного медля. Он не мог поверить — Чимин чувствовал себя теперь таким же кокетливым и спокойным, каким был в самом-самом начале; вернулась эта его хитрая часть, которую Чонгук так шарахался, узнав возраст парня. Но сейчас Чонгуку хотелось продолжать улыбаться, потому что вид раскрепощённого, совсем не грустного Чимина заставлял бабочек в животе старшего сходить с ума, а грузные мысли по поводу всего происходящего — отходить на второй план. Этот вид означал, что, поведав свою историю и частично показав свои способности, Чимин почувствовал облегчение и полностью Чонгуку доверился.

***

Чонгук не был осторожным, откладывая попытки разгадать тайну лагеря в долгий ящик. Когда он находился в реальности, ему хотелось как можно больше проводить времени с мальчишкой, ему хотелось наслаждаться летом даже тогда, когда ночью по коже бежал мороз от страха и накатывала тоска. При одном только воспоминании о том, что скоро их с Чимином роман закончится — в лучшем случае, временно приостановится, — у Чонгука разрывалось сердце. Он не хотел думать об этом.       Уже вечером, после отбоя, вожатый принял душ и улёгся в постель на спину и в желтоватых фонарных сумерках, освещавших комнату сквозь окно, по привычке уставился на матрас, лежащий на втором ярусе кровати. Рука, на которой Чон сменил повязку, чтобы промыть, неприятно ныла. Чонгуку хотелось бы обладать такими же силами, как Чимин, чтобы избавиться от этого чувства.       Поймав себя на этой мысли, он усмехнулся — так странно думать об этом столь… спокойно. Чимин явно постарался над тем, чтобы Чонгук не воспринимал всё происходящее слишком остро, но, возможно, дело было и в самом Чонгуке. Было странно также не ощущать страх — ни из-за сил Чимина, ни из-за «дня шторма», ни из-за опасности сна. Ему наоборот нужно было скорее попасть туда, и чтобы его настрой остался тем же — чтобы Чон мог справиться с предстоящей задачей добраться до озера.       Он прикрыл глаза. Спокойствие, словно его больше ничего не тревожило, продолжало разливаться через вены по всему телу. Наверное, это Чимин всё ещё старается. Ему отчего-то нравилось так думать — что, лёжа в своей постели, у себя в домике, Чимин пытался сделать Чонгуку чуточку легче.       Но перед глазами вдруг возникло фортепиано — сначала целое, затем — горящее, и после — то самое, из кошмара. Теперь, когда Чон был спокоен, а его голова была чиста, он снова вспомнил слова Сокджина — как оно могло так легко загореться? Ведь лакированная поверхность не может просто вспыхнуть, словно спичка…       Чон резко распахнул глаза, напрягшись. Опять же, откуда Чимин вообще узнал об этом? Откуда ему стало известно, что виноват именно Юнги? Как они оказались у сцены?       Почему он не подумал об этом раньше?       Нет, Чонгук, конечно, понимал, почему — он был полностью поглощён успокаиванием Чимина и не стал бы задавать такие вопросы. Но в те минуты, когда Чонгук был один, больше не ослеплённый тревогой за парня, он вдруг задал себе эти вопросы и понял, что не знал ответа и что остро в них нуждался.       Он сглотнул. Идти к Тэхёну или Чимину среди ночи для того, чтобы выяснить это, было глупо. Нужно было разобраться с этим как можно скорее, и он принял решение поговорить с парнями с утра.       Чонгук перевернулся набок и подложил под голову руку, вперившись в темноту комнаты. Ему было спокойно и тревожно одновременно — странное, холодящее чувство покалывало ладони. Минутой ранее он был разнежен размышлениями о Чимине, но теперь, вернувшись в реальность, смахнув пелену влюблённости и осознав произошедшее, он не мог просто расслабиться. Что, если поджог был неслучайным? Но разве кому-то это вообще нужно? Никому не сдавшийся инструмент, приносящий радость одному-единственному мальчишке во всём чёртовом лагере. Зачем его поганить специально?       Могло ли случиться такое, что правду рассказал Чимину именно Тэхён? Но зачем ему это нужно? Он хотел разозлить его? Хотел, чтобы Юнги получил по голове от самого Пака? За то, что тот так долго Тэхёна доставал… Чонгук дёрнул головой, прогоняя эту мысль прочь. Тэхён, пусть и казался странным в последнее время, пусть и явно чего-то недоговаривал, не мог поступить таким образом. Чимин был дорог ему, а душа парнишки была слишком чистой для того, чтобы совершать такие поступки. Тэхён не мог.       Чонгук принялся крутиться в постели, не имея возможности заснуть; поскрипывание кровати звучало слишком громко в тишине погруженного в ночь домика. Предплечье болезненно тянула рана, а сердце неприятно стучало где-то внизу горла. Сверчки, шелест листьев, хруст покачивающихся веток, раздающиеся за приоткрытым окном, старались помочь парню вновь обрести спокойствие, но Чон их не слушал.       Вспышки воспоминаний, составляемые разумом картинки замерцали перед его глазами. С Тэхёна всё началось — вся его история с погружением во сны. Тэхён поведал ему о том, что его мучали кошмары, в которых он просыпался один посреди умершего лагеря. Что он искал других людей, что он видел лагерь с улицы, а не из окна домика. Тогда почему, стоило Чонгуку оказаться там, он вдруг замер и больше не вставал? И где его астма?..       Зажмурившись, Чонгук протяжно вдохнул. Запахло персиками. Густо, так, будто ему подсунули один такой под нос; на мгновенье парень задержал дыхание, не понимая, в действительности ли ощущает аромат, или же это всё — игры его перенапрягшегося разума. Нежный, сладкий аромат превратился в привкус, осевший на языке. Мелкая щекотка пробежалась по его телу, словно касания невесомого пёрышка; парень весь напрягся, выгнувшись на постели от мурашек, и громко выдохнул:       «Чимин…»       Через секунду послышался глухой, робкий стук. Чонгук распахнул глаза, без сомнений осознавая, кто бы это мог быть. Он торопливо вскочил с кровати, натянул на себя свитер и поспешил открыть дверь гостю.       — Что ты здесь делаешь?       — Я сказал, что покажу тебе.       В карамельных глазах тепло сменилось на стальной блеск отражавшейся в них луны; на юном лице — ухмылка, нечто завораживающее в плавных чертах, заставляющее поджилки трястись. Чонгук сглотнул. Омут засасывал его медленно, но с жадностью; воздух застрял в нём где-то на полпути наружу.       — Пришло время, — небольшая ладонь была протянута в сторону вожатого. — Идём со мной.