Twin Creeks

Чонгук торопливо шагал за парнем, утягивавшим его за собой в сторону ворот лагеря, опасливо оглядываясь по сторонам. С лица Чимина не сходила ухмылка, тёплая рука крепко удерживала Чона, и тот просто поддавался, сдерживая глупое хихиканье, вызываемое внутренней взволнованностью.       Чимин больше ничего не сказал. Он терпеливо дождался, пока опешивший Чонгук созреет и вложит свою руку в его, и тут же потянул за собой по ночной улице кампуса, уверенно и быстро, чтобы не попасться никому из резидентов на глаза. Вожатый понимал, что, вполне вероятно, в эту самую тёплую летнюю ночь, он станет свидетелем нового проявления сверхъестественных сил, коими был наделён Чимин, и осознание этого заставляло его сердце ускоренно биться, его ноги — идти, а ладони — потеть.       Они приблизились к самому выходу, и Чонгук всё же притормозил, заставляя Чимина повернуться к нему. Мальчишка непонимающе взглянул на него, всё ещё удерживая его руку.       — Что такое?       — Чимин, куда мы идём? — пробормотал тихо Чон; слабая жёлтая лампочка фонаря, под которым они остановились, трещала и чуть подмигивала, но она освещала малую часть дороги за воротами. Потом начиналась густая темнота, один вид которой заставлял Чонгука чувствовать холодок на коже.       Мальчишка улыбнулся, шагнув в его сторону.       — Ты веришь мне?       Чонгук моргнул, приоткрыв рот; Чимин, он мог поклясться, на мгновение обрёл совершенно взрослые черты лица.       — Конечно верю, — выдохнул старший.       — Тебе нечего бояться, — прошептал Пак, пальцы его свободной руки дотронулись до чонгуковой щеки. — Я смогу защитить тебя. Идём.       И Чонгук пошёл.       В кустах за воротами Чимин оставил велосипеды, в корзинках которых лежали фонарики. Чонгук задыхался от предвкушения, от переполняющей его влюблённости, от теплоты воздуха, от пугающего мрака леса. Первые ярды ночной дороги давались столь же трудно, как первая поездка на велосипеде за смену; но, едва он смог привыкнуть и поднял глаза, он уже увидел гораздо больше, чем когда-либо: вдалеке лес расступался перед полем, и пейзаж перетекал в красивейший ночной небосклон, полный миллионами ярчайших звёзд. Переливающиеся тысячами оттенков, большие и маленькие кристаллы усыпали иссиня-чёрное бездонное полотно под предводительством яркой неполной луны. Кое-где небо окрашивалось в фиолетовые оттенки, высокие чёрные силуэты деревьев на его фоне казались больше завораживающими, нежели пугающими.       Стоило им выехать из леса в поле, Чонгук открыл рот, но ни звука от восхищения издать не смог. Оранжевые, красные, пурпурные переливы пятнили на синем полотне; несильный приятный ветер покачивал колосья, над которыми кружили жёлтые огоньки светлячков. Маленькие ёжики перебегали пыльную дорогу; где-то посреди поля прогуливались олени. Природа, казалось, не ушла спать, а наоборот — вышла из леса для того, чтобы поприветствовать парней.       Чонгук был весь в мурашках и дышал через раз. Они оставили велосипеды у поворота, и Чимин снова взял его руку в свою, ведя старшего через заросли на опушку. Среди веток вверху мерцали виднеющиеся звёзды; меж стволами кружили провожающие людей к озеру светлячки. Слились в тихую успокаивающую мелодию пение сверчков, уханье совы, поскрипывания древесины; всё ещё бушующий где-то глубоко внутри Чонгука страх медленно, но верно засыпал.       Они добрались до озера, и на берегу Чонгук заметил разложенный на цветочной поляне плед из чиминовой комнаты; на нём стояла тарелка с персиками, и ещё — пакет со сладостями; пара керосиновых ламп, которые Чон точно видел в амбаре до этого, ещё не была зажжена. Неподалёку валялся чиминов рюкзак, с которым мальчишка ездил с Чонгуком в город. Из него торчала коробка с какой-то настольной игрой.       — Это что…       — Свидание, — как-то просто ответил Чимин, отпуская чонгукову руку; тот не сдержал улыбки, вопросительно глядя на мальчишку.       Чимин прошёл вперёд и повернулся к Чонгуку лицом, продолжая делать небольшие шаги в сторону пледа спиной.       — Настоящее, — он прикусил губу, выглядя каким-то застеснявшимся. Чонгук остановился, и Пак поднял на него глаза. — Только я и ты.       В какой-то момент Чонгуку показалось, что он готов вот-вот треснуть от переполнявших его чувств. Чимин сцепил свои руки, его щёки розовели даже в темноте ночи, подсвечиваемые лишь луной, звёздами и хилым фонариком. Видеть его таким смущённым было слишком для слабого чонгукова сердца — оно готово было сделать несколько оборотов внутри старшего, прежде чем вовсе взорваться яркой цветной вспышкой.       Чонгук облизнул пересохшие губы и подошёл ближе. Он чувствовал, как дрожит от эмоций, от любви, от ароматов цветов и изумительных видов, от осознания, что этот мальчишка с вероятностью в девяносто девять процентов точно так же по уши влюблён в него самого. Его рука потянулась к чужому лицу, пальцы ухватились за подбородок, чтобы Чимин взглянул ему в глаза. Хотелось поцеловать его, до скрежета зубов хотелось. И больше Чонгук не видел причин для отказа себе в этом.       — Мне нравится, — сказал тихо он.       Глаза Чимина сияли. Он сам первым подался вперёд, вставая на носочки для того, чтобы оставить лёгкий поцелуй на губах старшего. Чонгук крепко обнял его, и руки Чимина обвили его шею, а поцелуй затянулся, такой ленивый, медленный, осознанный, выражающий поддержку, благодарность, любовь и взаимопонимание. Доверие.       Они плюхнулись на плед; земля под ним, укрытая цветочным ковром, казалась немного прохладной, но ночь была приятной, ветер лишь изредка колыхал воду в озере и растущие в ней камыши. Где-то в зарослях трещали сверчки, шуршали листья извилистых ив, клонящихся прямиком в озеро. Чимин похлопал по карманам джинсовых шорт в поисках спичек, но на его лице отразилось замешательство, благодаря которому Чонгук понял, что мальчишка их забыл.       — В темноте, конечно, романтично, но немного страшновато, — усмехнулся Чонгук. — Может, в сумке?       Чимин виновато поджал губы и покачал головой. Однако вдруг он весь засветился — не буквально, но Чонгук почти мог увидеть лампочку над его головой.       — Есть идея. Сиди здесь.       Парнишка выудил из рюкзака небольшую стеклянную банку и открыл её. Чонгук вскинул брови, не понимая его задумки; тот с хитринкой в улыбке встал на ноги и отправился прямиком обратно в лес; через мгновенье немного запаниковавший старший увидел, как Чимин возвращается к нему, а баночка в его руках светилась чем-то жёлтым, словно Чимину удалось поймать в неё несколько звёзд. Стоило ему поставить сосуд на землю, Чонгук разглядел в нём нескольких живых светлячков, однако банка не была закрыта, а они будто и не собирались улетать.       — Что за… — нахмурился Чонгук.       — Они согласились нам немного помочь, — пожал плечами Чимин, усаживаясь напротив вожатого.       — Что? — переспросил Чонгук недоумевающе; Пак захихикал.       — Мои магические штучки, забыл?       Он поджал губы, выглядя всё ещё безумно взволнованным, и Чонгук соврал бы, если бы сказал, что этот вид младшего не бил его особенно сильно. Отставив баночку чуть в сторону, Чимин подвинул ближе сладости, немного дрожа от предвкушения, и Чон не сдержался, потянувшись вперёд и взяв младшего за руку. Тот испуганно поднял на него глаза, но через секунду выдохнул, будто бы виновато улыбнувшись.       — Я так… я так давно хотел этого, — пробормотал он. — И из-за этого я нервничаю. Я ни разу не был на свиданиях.       Чонгук широко улыбнулся, крепче сжимая чужие пальцы. Это было слишком трогательно.       — Ничего особенного там не делают. Не пытайся впечатлить меня, — он прикусил губу, бросая быстрый взгляд на банку. — Хотя, должен признаться, у тебя отлично получается.       — Уж чего у меня не отнять, — усмехнулся Чимин, и в его глазах всё ярче проступало это тепло, ставшее для Чонгука уже родным.       Они аккуратно переплели пальцы, глядя друг другу в глаза. У Чонгука сердце билось так быстро, что он уже стал побаиваться, не вырвется ли оно наружу; рука младшего была такой маленькой и милой, немного прохладной и влажной, но идеальной в его руке. Он не сдержал порыва поцеловать тыльную сторону его ладони, и Чимин округлил глаза, словно совсем не ожидал подобной нежности.       Но ему стоило привыкнуть к ней, думал Чон. Он собирался подарить Чимину всю нежность, на которую вообще был способен.       — Ты… хорошо отвлекаешь, — прошептал Чимин; старший слегка ухмыльнулся. — Но я тоже хорош в отвлечении.       Чонгук вскинул брови, следя за действиями младшего; тот со странной полуулыбкой встал, отпуская чонгуковы пальцы, и добрался до своего рюкзака; через мгновенье он повернулся к Чонгуку со стеклянной бутылкой в руке, внутри которой плескалась прозрачная жидкость персикового оттенка.       — Что это?       — Персиковый сидр, — восхищённо вздохнул Чимин. — Очень вкусный.       — Ты за ним к Мими ходил, да? — догадался Чон; Чимин с улыбкой закивал и вернулся на место. — Это алкоголь, Чимин. Я не могу…       — Ну, пожалуйста, Куки, — заканючил младший. — Он очень, очень вкусный и почти не пьянит. Всё будет хорошо.       — У меня будут проблемы, — покачал головой Чонгук. — Это нарушение правил лагеря. Тем более тебе нет ещё…       — Бла-бла, — Чимин закатил глаза. — Мы здесь вдвоём, на улице ночь, все спят. Ничего не случится, Куки.       Он оглядел сидящего перед ним вожатого и прикусил губу.       — Это поможет немного расслабиться и отвлечься.       Чон нахмурился. Чимин выглядел так, будто что-то снова задумал. Разумеется, он задумал. Чонгук буквально ощущал, как крупицами сквозь пальцы рассыпается его самообладание рядом с Чимином, а от алкоголя оно могло просто вывалиться за борт его несчастной лодки и оставить его наедине с маленьким искушением, с этими его хитро сверкающими карамельными глазами. Чимин не переставал улыбаться, пока Чонгук вёл кровопролитные войны со своим взрослым правильным «я».       — Она одна?       Чимин показал два пальца. В сумме у них было два литра сладкого алкоголя.       — Выпьем одну? — выдохнул он, постепенно сдаваясь.       В конце концов, они уже нарушили целую тонну правил лагеря. Он предполагал, хотя, если честно, скорее точно знал, что в лесу проблем у них не будет — Чимин позаботился бы об этом. Но проблемы ожидали их вне этого озера, вне опушки и густого леса.       — Посмотрим, — Чимин легко открыл бутылку и понюхал горлышко с прикрытыми глазами. — Обожаю его.       Он протянул бутылку Чонгуку, и тот с каплей недоверия принял алкоголь. Запах был резким и больше цветочным, чем спиртовым; он глянул на Чимина, и тот кивнул с полуулыбкой, призывая Чонгука сделать первый глоток. Немного помешкав, он так и поступил, отпивая совсем немного, всего лишь на пробу.       Чувствовалось небольшое жжение, словно в этом сидре градусов было несколько больше, чем в пиве, например; однако сам вкус был неплохим, сладкий персик оттенял спирт, и Чонгук, просмаковав первый глоток, тут же сделал ещё парочку под победное хихиканье младшего.       — Вот так, — улыбался Чимин, забирая бутылку. — Я говорил, он вкусный.       Чонгук облизнул губы с остатками алкоголя и опёрся на поставленные за спиной руки, запрокидывая голову, чтобы взглянуть на небо. В какой-то момент его окутало небывалое спокойствие, лёгкая щекотка ласкала кожу, ощущения были схожими с теми, что он испытал в домике до прихода Чимина. Он прикрыл глаза, чувствуя, что даже теперь, нарушив очередное правило, совсем не жалел обо всём содеянном.       — У меня есть «Монополия», — подал голос Чимин. — Забрал её из твоего домика. Можем поиграть в неё или, может, в карты, — Чонгук вернул немного поплывший взгляд на младшего, и тот заиграл бровями. — На желания или раздевание.       Чонгук усмехнулся.       — Ты неисправим.       — Но ведь именно за это я тебе и нравлюсь? — Чимин закупорил бутылку и подполз ближе к Чонгуку, залезая ему на ноги и ухаясь на коленки. Чон не мог прекратить улыбаться — у Чимина зарозовели щёки пуще прежнего, он сам был похож на самый вкусный наливной персик во всём мире. — Признай.       — Да, — без капли сожаления кивнул старший. — Но я за «Монополию».       Чимин выпятил нижнюю губу и устало вздохнул, но всё же достал игру и разложил её на подстилке. Садиться с другой стороны карты он не захотел, плюхаясь рядом с вожатым и укладывая голову на чужое плечо; Чонгук весь собрался, подогнув ноги под себя, и расставил фишки.       Какое-то время они играли в тишине, изредка потягивая сидр из бутылки и откусывая от одного персика, перекидываясь ленивыми ругательствами, когда кто-то начинал побеждать или солил другому. Чонгук заметил, что алкоголь и вправду заметно расслаблял Чимина, делая его более эмоциональным, чем обычно; но, уже на пути к тому, чтобы обыграть Чонгука, Пак заметно притих, а потом и вовсе отвлёкся, пока Чонгук продумывал ход, и прошептал, чуть оттолкнувшись от старшего:             — Я… могу предположить, что произошло на костровой площади.       Чонгук округлил глаза, отрываясь от карточек.       — Что?..       — То, что я расскажу тебе сейчас, может… напугать тебя, — продолжил тот, неуверенно поджимая губы и поворачиваясь лицом к глади озера.       — Ты же знаешь, что я не брошу тебя, — покачал головой Чонгук, но Чимин перебил его:       — Сначала выслушай.       Вожатый фыркнул, сдаваясь, отодвинул игру и кивнул. Младший сделал глубокий вдох, выглядя снова взволнованным, хоть Чонгук и видел, что Чимин пытался контролировать это. Придвинув колени к груди, Чимин обнял их и сделал глубокий вдох, прежде чем сказать:       — Такое… иногда случается. Не очень часто, и ни разу ещё не было так сильно. Но я знаю это чувство. Когда кажется, что тебе весь мир нипочём, — он прикусил губу, собираясь с мыслями. У Чонгука по спине забегали мурашки. — Началось это, когда я впервые пришёл сюда. Я уже говорил тебе, что мне стало тогда гораздо легче, но кроме того… — Чимин опустил взгляд. — Когда мама умерла, я готов был поклясться, что у меня внутри образовалась дыра. Огромная, болезненная дыра, словно целый кусок сердца выдрали и оставили так. Будто я каждый божий день истекал кровью и не мог остановить это, как ни старался. И тогда на озере я впервые за долгое время перестал ощущать пустоту, будто воздух здесь или, может, сама природа залатала брешь. До этого я много плакал, я был отвратительно эмоциональным, и именно здесь вдруг перестал. Весь негатив и вся боль, с которыми я жил, сменились на удовлетворение, как будто я избавился от зуда, почувствовал свежий ветер, смог снова дышать. Потом, когда я вернулся в лагерь, я всё ещё ощущал это странное чувство насыщения, но вскоре оно покинуло меня. Я думал, дело в озере и в связи с мамой, что я, найдя его, каким-то образом стал к ней ближе. Но затем я понял, что дело в другом.       Чимин облизнул пересохшие губы и сменил позу, укладывая ноги по-турецки и поворачиваясь к Чонгуку лицом.       — Я… наверное, правильно выразиться «эмпат». Чувствую природу и эмоции других людей, — пробормотал он так, будто боялся произносить это вслух; его глаза с расширенными зрачками бегали по лицу Чонгука, он пытался понять реакцию старшего, но тот только ступорно моргнул в ответ, переваривая услышанное. — Я не уверен, как это работает, но я могу… управлять некоторыми вещами и знаю, что испытывают люди, могу это… испытать на себе. Напитаться этим. Это придаёт мне силы — природа и сильные эмоции окружающих.       Чонгук нахмурился. Подобными способностями на его памяти обладали только дементоры в «Гарри Поттере», но те питались страхом и вообще были не самыми приятными персонажами. А Чимин не был похож на дементора.       — Что-то вроде страха? — решил всё-таки уточнить вожатый.       — Страх — самая простая эмоция, — мягко улыбнулся Чимин. — Ещё радость, грусть, отчаяние, гнев, любовь. Все они. И… возбуждение тоже. В первый день в магазинчике я сразу почувствовал его, — он тихо усмехнулся.       Чонгук хмыкнул, пряча глаза и заливаясь лёгким румянцем.       — Я не высасываю их, но могу сделать легче, если человеку, например, больно или грустно, — добавил Чимин.       — Ты пробовал такое? — удивился Чон; Чимин кивнул. — Как это работает?       Чимин снова чуть заметно кивнул.       — Первым был «Фред». Это было через пару дней после того, как я сбежал впервые. Я во второй раз был на озере и вернулся поздним вечером, и по пути до домика встретил его и почувствовал, как сильно он был напуган из-за того, что я сделал. Он был помощником вожатого и старался делать вид, что всё в порядке, пытался выглядеть злым и отчитать меня, но я знал, что он притворяется. Тогда я просто… прикоснулся к нему. Взял за руку. После этого он успокоился, а я ощутил невероятный прилив сил. Мы даже не говорили, потому что я тут же убежал. Идея прикоснуться к нему будто не принадлежала мне… и это пугало. — Младший сжал пальцами свои икры, вглядываясь в траву перед собой. — Потом был Хосок. Он очень злился из-за своего брата, а я просто проходил мимо и встретился с ним взглядом. Он будто выдохнул и после этого замолчал, — Чимин пожал плечами. — И Сокджин.       — Что с ним?       — В детстве он занимался плаваньем, — ответил Пак. — Потом случилась какая-то травма, из-за которой ему запретили продолжать тренировки. Поэтому он никогда не лезет в воду с остальными, — Чимин вздохнул. — Иногда у него случаются срывы. Он может сидеть на причале по несколько часов ночью и просто смотреть на горизонт. Это чувство опустошения, и он прячет его за своим идиотским образом взрослого ребёнка. Но с тех пор, как я обрёл эту способность, я чувствовал, что он скрывает.       — Ты когда-нибудь помогал детям? — пробормотал Чонгук, пытаясь сопоставить чиминов рассказ с тем, что он уже имел.       — Только Тэхёну, — Чимин покачал головой. — Младшие боятся меня, а старшие не хотят иметь со мной дело, потому что считают странным. Есть и такие, как Юнги. Но в глубине души они тоже боятся, — Пак ухмыльнулся.       Чонгук поджал губы, чувствуя своё убыстрённое сердцебиение где-то в горле. Картинка потихоньку складывалась в его голове. Во сне были лишь те, на ком Чимин испробовал свои способности — оттуда и ответ на вопрос о том, где все остальные дети лагеря.       — И на костровой площади…       — Он был весь такой уверенный в себе, — кивнул Чимин. — Но его друг меня боится. Я чувствовал это, и это придавало мне сил. Я… — парень облизнул губы. — Почувствовал себя сильным. Словно я могу дать им отпор, и это не будет стоить мне ничего, — он отвёл взгляд. — Это заполнило меня. Появилась эйфория, и мозг будто… отключился? Когда он сказал про маму, стало больно, но я не хотел плакать. Они пытались найти рычаги давления, но их страх, смешанный со злостью, только делали меня сильнее в те секунды.       Неприятный холодок облепил тело старшего; он больно закусил губу, стараясь успокоиться — его действительно пугали вещи, о которых говорил Чимин, и тот наверняка знал об этом — его рука аккуратно опустилась на чонгуково бедро и сжала её в успокаивающем жесте, а сам Пак выглядел виноватым.       — И… есть ещё кое-что, — помолчав, сказал Чимин.       — Ещё? — опешил Чон.       Безусловно, он хотел узнать всё, что Пак скрывал, но он не был уверен, как сможет справиться с таким количеством столь захватывающей информации.       — Да, — Чимин снова весь подобрался, притягивая к себе ноги, и повернул голову в сторону, заметно нервничая. — Ты… наверное, ты не помнишь, как я сказал тебе, что ждал тебя. Ну, в первый день.       Чонгук задумался и вспомнил — а ведь и правда, Чимин говорил что-то такое. Однако в тот момент Чон даже не догадывался о том, с чем ему предстоит столкнуться в этом месте, поэтому странную фразу спустил на провокации мальчишки. Теперь он покрылся новыми мурашками — неужели Чимин действительно ждал его?..       — За пару ночей до того ты снился мне, — произнёс Чимин полушёпотом, и, если бы журчание озера было чуть громче, Чонгук бы его не услышал. — Я никогда прежде не видел никого похожего на тебя и был… удивлён, наверное. Что моё сознание способно создать такого красивого парня, — уголки чиминовых губ приподнялись в смущённой улыбке; Чонгук не верил своим ушам, с приоткрытым ртом глядя на младшего. — Потом я услышал о том, что кто-то откликнулся на должность помощника вожатого, и я чувствовал, что… что ты снился мне не случайно, потому что во сне ты был в вожатской униформе.       — Хочешь сказать, что ты знал, что я приеду и как я выгляжу? — выдавил Чон, ощущая, как мурашки охватывают тело.       — Я хотел этого, — Чимин принялся пальцем вырисовывать круги на пледе, выглядя чрезмерно смутившимся. — Я так сдерживался, когда увидел тебя в чёртовом магазинчике, Куки. И ты… твои эмоции. Я сразу почувствовал их. Я знал, чего ты хочешь, и я готов был дать тебе это. Все последующие разы рядом с тобой я отчётливо ощущал, как ты борешься, но интерес и возбуждение всегда были сильнее, ярче. Поэтому я не отставал. Но… когда ты узнал правду, тебя охватила тоска, и тебе было так больно, что я не мог вынести. Это не было сожаление, какое испытывали другие рядом со мной. Было чувство, что ты пережил утрату вместо меня, и это пожирало. Я не мог и не хотел находиться рядом с тобой, даже когда весь негатив на долю секунды снова сменялся влечением.       — И всё это время я был как на ладони у тебя? — криво усмехнулся Чонгук.       — Вы все, — Пак пожал плечами. — Я не могу контролировать это. Когда я чувствую сильный эмоциональный всплеск… это похоже на курение. Приятно кружит голову, успокаивает, заставляет облегчённо выдохнуть. Если у меня что-то болит, то оно перестаёт. Этого никогда недостаточно для того, чтобы полностью избавиться от боли, но временный эффект приятен.       — И тебе не страшно? — изумился Чонгук. — Это ведь… странно, как минимум.       — Поначалу было очень страшно, — чуть улыбнулся младший. — Я не знал, что происходит, и не мог никому рассказать, потому что это тоже было страшно. Но потом я привык, — Чимин выпрямил ноги, укладывая их на чужие бёдра, и как-то робко взглянул на старшего. — А твои эмоции остаются для меня самыми пугающими и самыми сладкими одновременно. Я не чувствую силу, как бывает это из-за других. Я чувствую слабость. Мне не нравилось это, и, хотя я так сильно жаждал нашей встречи, я жалел, что она всё-таки произошла. Я не привык быть слабым, а ты делаешь меня таким постоянно.       Чонгук не знал, как ему стоит воспринять это откровение, но в одном он был уверен наверняка — сбежать после услышанного ему не хотелось. То, что Чимин хранил в себе всё это время, было больше похоже на историю из подросткового фэнтези, но Пак был настоящим, из плоти и крови, и Чонгук натыкался на доказательства его слов буквально каждый день, проведённый в этом месте.       Чем могли оказаться эти силы? Возможно, озеро почувствовало, что Чимин нуждается в его защите, а затем стало питаться с помощью Чимина силой других через эмоции. Младший сказал о том, что не контролировал себя, когда проявлял способности, и, вполне возможно, за него это делало озеро. В первый день оно помогло ему справиться с болью, чтобы расположить к себе и заставить довериться, а потом Чимин, сам того не подозревая, пошёл на поводу у сверхъестественного.       Может быть, их сотрудничество было и вправду выгодным для обеих сторон, но это всё ещё пугало — не Чимин, проявляющий чудеса экстрасенсорики или чего-то ещё, а аномалии и необъяснимые явления. Никто не мог быть уверенным наверняка, что это было и как далеко оно могло зайти в своих желаниях — вдруг оно имело такое сильное влияние на Пака, что могло бы сделать его своей марионеткой? Охватить его целиком, как это произошло на костровой площадке, и не на какие-то мгновения, а навсегда. Как можно было с этим бороться? И как сильно мог пострадать Чимин?       — Я бросил курить, потому что рядом с тобой я… — Чимин сглотнул и прикрыл глаза, опуская голову. — Я чувствую всё то, что ты испытываешь, и это слишком.       Чон распахнул глаза, не понимая.       — Что ты хочешь этим сказать?       — Я не знаю, как ты выдерживаешь это, потому что я не выдерживаю, — Чимин прикусил губу, сдерживая улыбку. — Это сильнее всего того, что я ощущал прежде.       Лицо Чонгука загорелось красным — Чимин видел его насквозь, он знал, какие чувства роятся в старшем всё это время, и это отчего-то его дико смутило — словно Чимин в открытую говорил, что прекрасно осведомлён, как сильно Чон был влюблён, хотя тот не был готов признаваться.       Но вместе с тем к нему пришло облегчение — он всё не знал, как признаться, но теперь, казалось, нужды в этом уже и не было.       — Так ты… никому не говорил раньше? — выронил взволнованно Чонгук и прочистил горло; Пак не сдержал смешок.       Чимин покачал головой.       — Только тебе, — он умолк, дуя губы, размышляя, и спросил: — А тебе не страшно?       Чонгук прикусил щёку изнутри.       — Ты ведь чувствуешь, правда? — аккуратно пробормотал он; Чимин вздохнул. — Но… я всё ещё никуда сбегать не собираюсь, — младший неверяще уставился на него, и Чонгук улыбнулся. — Теперь у меня точно есть материал для книги.       Чимин моргнул, ничего не отвечая, и вдруг дёрнулся, налетая на Чонгука с объятьями, и тот повалился на траву, не сдерживая хихиканья — Пак был похож на ласкового щеночка, прижавшись к нему и зажмурившись. Конечно, старший понимал — не каждый способен так легко вынести преподнесённую ему информацию, но ведь Чонгук догадывался, а рассказ Чимина звучал органично, он идеально вписывался в реалии этого места — такой же таинственный и непонятный.

***

Немного успокоившись и доиграв, они устроились поудобнее, продолжая распивать сидр и поедать нарезанные персики. Чимин рассказывал Чонгуку о том, как хотел бы продолжить заботиться об этом месте, снова напоминая парню о своём желании стать в будущем вожатым; Чонгук расспрашивал его о возможностях руководить погодой — что, к слову, тоже было в арсенале неподдающихся Чимину способностей, — о его общении с животными и даже о персиках. Оказалось, компанией, с которой Большой Робби подписал выгодный контракт, была фирма чиминовой матери.       Чимин сидел у Чонгука между ног, спиной к груди, и Чон делал ему лёгкий массаж, слушая невероятные рассказы младшего. Тот чуть расстегнул рубашку, спустив её с плеч, чтобы парню было удобнее проработать эту зону. Но Чонгуку в голову ударяла интимность атмосферы, пускай и под совершенно отвлечённый разговор; он остановил движения пальцев и замер на мгновенье, пристальным взглядом уставившись на худые плечи, плавные линии лопаток молочной кожи с мягкими тенями от жёлтого света неяркого фонаря. Чимин дышал немного тяжелее, чем обычно, молча ожидая действий старшего, а тот не мог остановить себя — глупо моргнув, он наклонился чуть ближе к аккуратному сгибу надплечья и закрыл глаза, нежно прикасаясь губами к тёплой коже, покрытой мурашками. Чимин замер.       Чон оставил этот невесомый поцелуй и выпрямился, дрожа всем телом. Кожа Чимина пахла дурманяще, ночь стала такой душной — или, может, Чонгуку так показалось. Он толком и не опьянел даже — персиковый сидр на деле казался не больше, чем забродившим соком, — но перед глазами от этого прикосновения и этого податливого Чимина плыло, разум его становился ватой, ночная интимная тишина обволакивала совсем по-особенному.       Плечи Пака опустились в неспешном выдохе. Он медленно повернул лицо вбок, полузастенчиво и полупризывающе вглядываясь в лицо Чонгука тёмными глазами с полуопущенными веками. Его рот был приоткрыт, а щёки алели в тёмной подсветке; он глянул в чонгуковы глаза и без излишнего смущения опустил взгляд на губы старшего, чуть напрягшись.       Чонгук подловил дольку персика с покрывала и поднёс её к лицу младшего. Чимин, коротко облизнув губы, глянул сначала на фрукт, а затем снова на Чона, и медленно приблизился к руке, захватывая в рот вместе с персиком и чужие длинные пальцы. Чонгук дрогнул; мягкие мокрые губы обхватили фаланги, язык скользнул меж них, поглаживая подушечки и костяшки. Сок надкушенной дольки скользнул изо рта и потёк по подбородку вместе со слюной, пока Чимин сверлил вызывающим взглядом чонгуковы глаза, не испытывая и толики смущения, вытворяя столь грязные и пошлые вещи — он сосал пальцы с причмокиванием, мокро, шумно, не позволяя старшему убрать руку. Чонгук гулко и вязко сглотнул; внизу живота словно вспыхнул пожар.       — Что ты делаешь? — просипел он, не смея моргать, чтобы не упустить ни миллисекунды зрелища.       Чимин приоткрыл рот, широко облизнув пальцы в последний раз, и сел ровнее, лицом к старшему; меж блестящими губами и подушечками протянулась ниточка слюны, искрящаяся в лунном свете, и тот разорвал её, вытирая рот тыльной стороной ладони и не прекращая зрительного контакта.       — Пытаюсь сделать так, чтобы ты захотел меня.       — Ты же знаешь, что я хочу, — промямлил Чон.       Внутри всё буквально скрутило от пережитого; влажные пальцы обдало тёплым ветром, охлаждая. Чонгук так хотел, чтобы Чимин продолжил свои грязные шалости.       — Тогда, чтобы ты сделал с этим уже что-то наконец.       Чон быстро облизнул пересохшие губы, поднимая взгляд в потемневшие карие глаза — чёрные, хищные, хитрые.       — Ты уверен?       — С тех самых пор, как я впервые увидел тебя во сне, — Чимин чуть улыбнулся, и выражение лица немного смягчилось, — я думал лишь о том, чтобы это был ты, Чонгук. Всегда только ты.       Всегда только ты, Чонгук.       Резкий, кроткий вдох — на большее у Чонгука, казалось, не хватило сил; он подался вперёд, но притормозил у самых губ, мельком оглядывая лицо перед ним — румяное, немного блестящее, расслабленное, с полуопущенными веками и приоткрытыми губами, ожидавшими поцелуя.       Не закрывая глаз, Чон прикоснулся своими губами к чужим, совсем невесомо, медленно, ощущая, как пожар, возродившийся внутри него от шалости мальчишки, разгорался, заставляя тлеть его, атом за атомом, распространяя мурашки и горячительное по организму с новой, невиданной прежде скоростью. Губы у Чимина были персиковыми, мокрыми, такими вкусными, что Чон не смог удержаться — провёл языком по пухлости нижней, сразу скользнув внутрь, очерчивая ряд зубов. Пак поддался, раскрывая рот шире и встречая его своим юрким языком с ярким вкусом и остатками мякоти персика, и у Чонгука закружилась голова.       Руки старшего быстро разделались с чиминовой рубашкой, пробежались по лопаткам и вдавили младшего в грудь Чона; мягкая горячая кожа так и требовала внимания вожатого — Чонгук жаждал испробовать на вкус каждый участок изящного тела, он хотел трогать, целовать, обнимать, он хотел позволить себе то, чего не позволял всё это время, он хотел видеть, изучать, запоминать, вызвать дрожь и заставить Чимина подать голос, и ему было наплевать, каким громким он может оказаться в такой плотной тишине леса.       Глубокий, чувственный поцелуй был влажным, хмельным и шумным; чем дольше их языки сплетались, тем больше Чонгук терял контроль над собой и ситуацией. Младший поднял руки и зарылся пальцами в его волосах, притягивая его ещё ближе; потянув одну из прядок в сторону, Чимин заставил старшего несдержанно замычать прямо в горячий рот. Чонгук разорвал поцелуй и впился в тонкую шею — Пак тут же безоговорочно откинул голову назад и тяжело сглотнул, прикусывая нижнюю губу.       Ладони жадно исследовали изгибы, язык мокро скользил по впадинкам ключиц и плеч. Чимин шипел от прикосновений, выгибаясь и позволяя старшему дотронуться до каждого дюйма его тела, давая понять, что жаждал того же, чего и Чонгук. Твёрдая грудь с небольшими упругими горошинами сосков часто вздымалась под пальцами старшего; подтянутый живот и выраженная талия горели от ненасытных поглаживаний. Чон прикусил нежное плечо и плавящими сознание поцелуями подобрался к аккуратному ушку, кончиком языка провёл по раковине и заставил Пака издать первый стон — приглушённый, но слышимый, заставляющий Чона хотеть ещё один, и ещё, как можно больше голоса Чимина.       Он легонько прикусил мягкую мочку и зарылся носом в волосы младшего у виска.       — Чёрт, Чимин, — выдохнул он, и Пак издал кроткий скулёж, вызвав у Чонгука усмешку. — Так хочу тебя.       — Вперёд, Куки, — почти застонал Чимин.       Как много Чонгуку пришлось пережить и узнать о Чимине, чтобы он наконец осмелился произнести эту фразу вслух? Чтобы она не была пущена в воздух, а целенаправленно сообщала Паку о том, что Чонгук намеревался сделать. Вот так — в глуши, у загадочного озёра, с шестнадцатилетним парнем, который сам был сплошь загадкой. Чонгук хотел его с самого первого взгляда тогда в магазине, и даже после всего того, через что им вместе и ему в частности пришлось пройти, он продолжал хотеть близости с Чимином, и больше он её не боялся.       Раненый Чимин выбрал его — он позволил ему стать частью его жизни, рассказал о самых сокровенных тайнах, о своих шрамах и боли, о том, о чём ни единая живая душа даже не догадывалась. Чимин был больше, чем шестнадцатилетним постояльцем лагеря, он был больше, чем просто мальчишкой. И Чонгук любил его, и, несмотря ни на что, хотел быть с ним, больше не страшась встретиться лицом к лицу со всей последующей за это ответственностью.       Чонгук втянул аромат цветов полной грудью, с прикрытыми глазами скользя по согнутым у головы рукам младшего, что пальцами все ещё перебирал его пряди, и чмокнул левое плечо.       — Так хочу сделать тебе приятно, — прошептал он хрипло; Чимин заелозил на пледе. — Хочу хорошо позаботиться о тебе.       — Всё, что хочешь, — выдохнул Пак. — Пожалуйста, позаботься обо мне.       Чон, так и не открывая глаз, маленькими поцелуями по коже нашёл губы младшего и снова поцеловал его, аккуратно укладывая его на спину и нависая сверху, опираясь на одну руку и второй продолжая поглаживать мягкую кожу чужого тела, скользить пальцами по выпирающим рёбрам и едва виднеющимся мышцам пресса. Чимин потянулся вниз, ухватываясь за полы его свитера, и в поцелуе потянул его, чтобы снять со старшего вместе с майкой.       Каждый поцелуй, каждое прикосновение, каждый глоток воздуха и каждый звук, издаваемый ими, казались такими яркими и одновременно — словно отдалёнными. Кожа Чонгука горела от выдохов младшего, его небольшие ладони хватались за его тело, пальцы сжимали, впиваясь короткими ногтями. Он закинул икры Чонгуку на спину, пуская его максимально близко к своему телу, и Чонгук не мог противиться чувствам и эмоциям, сжигающим его изнутри от происходящего.       Он мягко прикусил острый подбородок Чимина и поцеловал его шею, спускаясь вниз, скользя руками по телу юноши, прихватывая небольшой сосок, стараясь быть максимально нежным, чтобы компенсировать Чимину все те негативные ощущения, что он когда-либо получал от занятий сексом. Чонгук хотел заняться с Чимином любовью, он хотел, чтобы Чимин чувствовал себя в его руках защищённым и знал, что Чон не причинит ему боли.       Он сел на колени, мельком оглядывая порозовевшую влажную кожу парня. Тот тяжело дышал, масляными глазами смотря на него и сжимая пальцами плед; сделав глубокий вдох в попытке выровнять собственное дыхание, он с мелкой дрожью в пальцах провёл руками по чужим бёдрам вверх, по ткани джинсовых шортов, цепляясь за пояс, из-под которого выглядывала резинка чёрных боксеров. Прикусив губу, парень аккуратно разделался с молнией и потянул обе вещи на себя, и Чимин поддался, позволяя себе остаться перед ним полностью без одежды.       Он был так красив. Его кожа словно блестела в сумерках, будто бы переливалась, как гладь озёрной воды. Каждый дюйм его тела был прекрасен, каждый изгиб и даже волосинка. Чонгуку доводилось лишь раз — самый первый — видеть его обнажённым, и даже тот факт, что освещение было бедным, не делал картину менее прекрасной. Он тяжело сглотнул, пытаясь подавить ноющую боль в груди, видя неаккуратные шрамы на юношеском теле, покрасневшие от солнца участки кожи, места, где бледное переходило в загорелое.       Чимин смотрел на него из-под ресниц, всё ещё тяжело дыша и не решаясь задавать темп самостоятельно. Чонгук опустился к его животу, снова целуя, гладя покрывшуюся мурашками кожу, спускаясь ниже и ниже, на тазовые косточки и верхнюю часть бёдер, помогая Чимину вновь раздвинуть колени. Он покрывал поцелуями коленные чашечки, икры, возвращался к бёдрам, и Чимин дрожал в его руках, тихо хныкая и поскуливая. Когда Чон добрался до влажной головки парня, тот непроизвольно дёрнул тазом и от смущения закрыл лицо ладонями.       Чонгук слизнул капельку выступившей солоноватой смазки, покрывая мелкими поцелуями его возбуждение, закидывая ноги Пака себе на плечи, тем самым открывая доступ к колечку мышц, и младший всхлипнул, тут же вцепившись в руку Чонгука. Тот приподнял голову, вопросительно глядя на него.       — Н-не… не надо.       — Почему?       Чимин сел, рвано дыша от возбуждения.       — Н-не стоит…       — Я хочу сделать тебе приятно, — Чонгук приподнялся. — Ты боишься?       — Я никогда… — Чимин прикусил губу, прикрывая глаза. — Мне никогда не делали ничего подобного. Я не думаю, что готов.       Чон оглядел лицо младшего и легко чмокнул его искусанную нижнюю губу.       — Я же пообещал позаботиться о тебе, помнишь? — Чимин робко кивнул.       Старший потянулся к нему, вовлекая в новый поцелуй, чтобы успокоить взволновавшегося парня. Он прекрасно понимал, что Чимин вряд ли получал когда-либо подобные ласки. Если его первым и единственным до Чонгука был только насильник-отчим, то о каких ласках вообще могла идти речь? Но Чонгук хотел, чтобы Чимин почувствовал наслаждение, он хотел, чтобы Пак понял, каким может быть другой секс с тем, правильным человеком.       Он правда хотел позаботиться о нём. Многочисленными поцелуями и нежными касаниями он пытался помочь Чимину почувствовать себя желанным и любимым, но и подготовка была одним из главных шагов к тому, чтобы донести до Чимина чувства Чонгука в ещё большей степени.       Уложив парня обратно на спину, Чонгук вернулся вниз и снова устроился между его ног, мягко скользя пальцами по подрагивающим бёдрам. Его мысли туманились от липкости и теплоты чужого податливого тела; под негромкий скулёж он провёл кончиком языка по стволу Чимина, останавливаясь на самой уздечке, и взял головку в рот, мягко погружая его глубже. Чимин выгнулся на пледе, его пальцы сжали ткань подстилки, а губы широко распахнулись; из груди прорвался высокий стон.       Чонгук сжал его бёдра чуть сильнее, поднимаясь выше и спускаясь обратно, медленно и очень тягуче, помогая парню привыкнуть к ощущениям; у Чимина в уголках зажмуренных глаз заблестели слёзы, он остервенело жевал губы между надломленными стонами, когда Чонгук начинал сосать сильнее или вылизывал его. Вскоре парень обнаружил, что слюны недостаточно, и тогда, выпустив член изо рта, он потянулся к тарелке с персиками.       Это было будто бы неосознанно, на самом деле. Будто бы не он делал это, но прекрасно видел, не имея возможности остановить. Мякоть персика опала на чужую мягкую кожу, сжимаемая в пальцах. Чимин всхлипнул, широко открывая глаза и глядя на Чонгука. Тот, недолго думая, впился в нежную кожу нижней части живота, медленно водя рукой по налитому кровью члену светловолосого, и он вскинул бёдра, хныча всё громче, наблюдая, как старший скользит языком по каплям персикового сока на собственном теле.       Он был таким вкусным, таким восхитительным на ощупь и слух; Чонгук чувствовал, как терял голову от всего происходящего. Чимин всегда ассоциировался с персиками, и теперь он был таким же сладким, как их сок. Старший сунул себе в рот два пальца, смачивая их соком, смешанным со слюной, и, снова опускаясь губами к напряжённой головке, скользнул средним к сжавшемуся колечку мышц.       Чимин резко выдохнул, едва парень протолкнул первую фалангу внутрь.       — Пожалуйста, расслабься, — прошептал Чонгук, опаляя головку дыханием. — Я не хочу, чтобы тебе было дискомфортно.       Чимин тяжко сглотнул, постепенно расслабляясь и позволяя Чонгуку на пробу высунуть палец и протолкнуть его чуть дальше. Старший принялся отвлекать его ленивым минетом, пока осторожно разрабатывал колечко мышц. Пускай это не был первый раз Чимина, он относился к этому именно так.       Вскоре Чон смог нащупать простату, и, стоило ему пару раз оказать на неё давление, Чимин громко всхлипнул и замычал, кусая губы и кончая Чонгуку в рот.       — П-про… — выдыхал он, полностью поглощённый оргазмом. — Прости, я…       Чонгук сглотнул вязкую горьковатую жидкость и выпустил член изо рта, останавливая растяжку.       — Всё в порядке, — пробормотал он, чувствуя, что сам чуть ли не кончил от произошедшего. Внизу живота узлы перевязывались уже тысячи раз, бельё неудобно сдавливало эрекцию и мокло от смазки, но он терпел, и должен был вытерпеть до конца. — Если хочешь, можем остановиться.       Чимин активно закрутил головой, всё ещё лёжа и выглядя абсолютно разбитым. Кожа блестела выступившими каплями пота, чёлка липла к влажному лбу, а губы болезненно краснели.       — Нет, я просто… не сдержался, — Чимин сделал глубокий вдох, успокаиваясь, и взглянул на Чонгука. — Я хочу тебя в себе.       Чонгук смущённо улыбнулся. Младший сел и заставил Чонгука сесть на задницу тоже, перекидывая одну ногу через его бёдра. Пошатываясь от слабости и лёгкого опьянения, Чимин помог парню стащить свои шорты вместе с бельём и сел на него, очерчивая ладонями выступающие мышцы подтянутого тела. Он поцеловал старшего, скользя руками по плечам, спускаясь вниз, к предплечьям, и замер, нащупав повязку на руке.       — Что это?       Он отстранился от губ старшего, и тот, совсем позабывший про это, невольно напрягся.       — Ерунда.       — Болит? — Чимин взглянул ему в глаза, поглаживая кожу рядом с бинтом пальцами. — Я могу сделать так, чтобы не болело.       — Это не имеет значения, — выдохнул Чонгук, укладывая свои руки на чужой талии. — Я не чувствую боли рядом с тобой.       Чимин придвинулся ближе, соприкасаясь с Чонгуком грудью и устраиваясь на его бёдрах. Он смотрел старшему прямиком в глаза, взял его лицо в ладони, дыша через приоткрытый рот. Чонгук чувствовал лёгкие покалывания во всём своём теле, и они были приятными.       — Чонгук, — еле слышно шепнул он, оставляя горячее дыхание на его коже.       — Что?       Чимин сглотнул, глядя на него так, словно хотел что-то сказать, но не решался. Чонгук крепче обнял его, сжимая хрупкое тело и прижимая его к себе, давая понять, что Чимину нечего было бояться.       — Я… — Пак облизнул губы.       Чонгук чувствовал его ускоренное сердцебиение собственной кожей и прекрасно понимал, что Чимин пытался сказать. Это было буквально выгравировано в его зрачках, но всё ещё слишком тяжело для того, чтобы произнести вслух.       — Я знаю, — прошептал Чонгук.       Он поднял руку, поднося пальцы к лицу Чимина, и тот открыл рот, чтобы смочить их слюной. После того, как Чон опустил руку за его спину, он подался вперёд, накрывая губы Чонгука своими и целуя его так же размеренно, как Чонгук растягивал его — бережно, будто бы смакуя, пробуя остатки собственного вкуса на чонгуковых губах, временами хныча от стимуляции простаты прямо Чонгуку в рот, потираясь своим снова назревающим возбуждением о чонгуково.       Как только он смог принять три пальца, старший отпрянул от него, сплёвывая на руку их общую слюну и размазывая её по собственному члену. Чимин вжался лбом в его надплечье, прерывисто дыша ему в шею; приподнявшись, он помог Чонгуку устроить себя поудобней и медленно опустился на головку, стискивая зубы. Чонгук зашипел — несмотря на подготовку, Чимин всё ещё казался слишком узким, и он мог кончить с минуты на минуту.       Не позволяя Чимину руководить, Чон подхватил его под бёдра, насаживая дальше как можно более аккуратно. Как только Чимин смог полностью принять его, Чонгук поцеловал парня в висок, и тот поднял голову, желая вернуться к поцелую; сплетаясь языками, они осторожно начали двигаться. Чимин зарылся пальцами в чонгуковы волосы, они шипели друг другу в губы, Чимин всхлипывал и поскуливал, когда Чонгук попадал по простате. Их тела, такие мокрые и липкие, так хорошо чувствовались кожа к коже, и Чонгук пьянел ото всего этого будто с новой силой.       Он трогал, он целовал, он рисковал своей работой и оставлял метки, пока Чимин небыстро двигался на нём, запрокидывая голову и пытаясь сдержать голос; они целовались, так много, что губы болели, но они не прекращали, как будто пытались добиться от этой ночи всего, что только могли — как будто это был первый и последний раз, когда они могли быть настолько откровенными. Чонгук запоминал ушами, руками, глазами, языком, наслаждаясь Чимином каждой клеточкой тела и каждым мгновением, даря ему всего себя, всё, что он чувствовал, всё, что он мог бы дать ему. Чимин отдавал взамен ровно столько же.

***

Уже глубокой ночью они, придя в себя, но всё ещё пребывая в эйфории, собрались и покинули озеро, намереваясь вернуться в лагерь до восхода солнца. Оставив велосипеды в кустах у ворот, они тихо прошли по аллее кампуса, и Чонгук не упустил возможности проводить младшего до его домика, не желая потерять ни одной возможной секунды в уединении с ним.       Уже стоя на пороге его домика, Чонгук чмокнул Чимина в улыбающиеся губы и, сглотнув, с такой же мягкой улыбкой прошептал:       — Мне нужно кое-что тебе сказать.       Чимин вскинул брови; старший поднял их переплетённые пальцы и поцеловал тыльную сторону ладони чиминовой руки.       — То есть признаться кое в чём, — пробормотал он, рассматривая подсвеченное фонарями румяное лицо младшего; карие полуприкрытые глаза всматривались взаимно.       — Да? — выдохнул Чимин и кокетливо прикусил нижнюю губу. — И в чём же?       Чон заулыбался шире; мурашки бегали по его телу, волнение захлёстывало так, будто их свидания не существовало, и будто прежде Чонгук ни разу не признавался кому-то в симпатии. Но ведь, если на чистоту, для него это и вправду было впервые, и ему было немного страшно, однако этот страх был приятным, он ознаменовал скорый переход на более высокий уровень, начало совершенно новой жизни, которую Чонгук уже никак не мог себе представить без Чимина. И ему так сильно хотелось поведать младшему об этом — о том, что он делает с ним. Как он перевернул мир третьекурсника с ног на голову, о том, как, будучи разбитым, Чимин сумел исцелить Чонгука.       Старший оставил новый нежный поцелуй на чужих губах, чувствуя лёгкую приятную дрожь от предвкушения. Чимин нуждался в этих словах — тех, что почти соскользнули с чонгукова языка уже несколько раз, но никак не достигали ушей младшего. Тех, что Чонгук поначалу так боялся, но теперь готов был хоть всему миру поведать о том, что испытывал. Ничего в мире не имеет значения. Никто не в праве диктовать ему, как он должен поступать, если правильные поступки не способны сделать его счастливым.       — Я… — выдохнул он в паре дюймов от лица Чимина и сделал глубокий вдох, чтобы озвучить фразу, но вдруг его ослепил мигающий огонь со стороны аллеи, и он ступорно повернулся к источнику и тут же одеревенел.       — Чонгук, где вы были…       Это был Намджун.