Twin Creeks

«Чонгук».       Парень приоткрыл глаза, но тут же закрыл их, встречаясь с резким солнечным светом. Тело немного ломило; он попробовал встать, но сил было недостаточно.       — Чонгук, просыпайся.       Чонгук попробовал снова открыть глаза, щурясь и кривясь; казалось, солнечные зайчики решили поиграться на его лице. Он проморгался, избавляясь от остатков дрёмы, и взглянул на источник звука — тихий голос ласкал уши, а его хозяин сидел на краю импровизированной постели парня.       — Какая же ты соня, — хихикнул голос.       Образ парня перед ним светился солнцем, спрятавшимся за его головой; едва на лицо Чонгука пала тень, он смог наконец сфокусировать зрение на таком знакомом лице.       — Чимин? — прохрипел он, тут же вскакивая на месте.       Чимин нежно улыбнулся, его рука потянулась к чёлке Чонгука, чтобы убрать выбившиеся пряди, но Чон тут же отшатнулся от прикосновения.       — Что ты здесь делаешь? Как ты меня нашёл?       — Я всегда был здесь, Куки, — мягко произнёс тот. — Прямо здесь, — он опустил кисть, застывшую в воздухе, и дотронулся до груди вожатого.       Чонгук резко вдохнул, чувствуя, как сердце начинает стучать быстрее.       — Я попросил тебя оставить меня.       — Увы, я не могу сделать этого, — парень встал со скамьи, где Чонгук ранее уснул, и отошёл на пару шагов, глядя Чону прямо в глаза. — Ты не понимаешь?       Чонгук отрицательно покачал головой, напрягшись.       — Ты спишь.       Старший нахмурился, тут же оглядываясь — казалось, ничего вокруг не изменилось с тех пор, как он упал на лавочку на вокзале у «Мегаполиса» и случайно задремал. Только солнце откуда-то выглянуло из-за облаков, и небо было голубым, чистым и высоким, похожим на то, что сияло над этим местом в лучшие его времена.       — С чего я должен тебе верить? — справедливо поинтересовался Чонгук. — Я никогда не видел тебя в своих снах.       — Это… другой сон, — Чимин поджал губы, всё ещё немного улыбаясь. — Настоящий сон. Тот, в котором я есть.       — А во втором тебя, получается, нет?       Чимин развернулся и кивнул в сторону дороги в поле.       — Пойдём. Мне нужно кое-что тебе рассказать, пока ты не проснулся.       Чонгук не был уверен, что должен делать это. Он закатал рукав куртки и решил ущипнуть себя, но услышал:       — Ну уж нет, Куки, — Чимин вдруг оказался совсем рядом с ним, а его ладони накрыли руки Чонгука. — Не сбегай хотя бы здесь.       Старший сглотнул, ощущая, как клеточка за клеточкой покрывается мурашками. Тонкие пальцы сжали его запястья, и лицо Чимина в десятке дюймов от его собственного лица заставило неумышленно разомкнуть губы с едва заметным кротким выдохом. В блестящих глазах этого Чимина плескались забота и нежность, веснушки на его переносице и щеках и пылинки, летающие в воздухе вокруг него, разгоняли по телу Чонгука долгожданную патоку спокойствия.       Чонгук мог бы почувствовать слабость в коленях, если бы стоял. Его взор пал на пухлые персиковые губы, а воспоминания о прикосновениях и поцелуях Чимина заставили сердце Чонгука трепетать в груди, напоминая о том, что он испытывал к парню напротив него на самом деле, не ослеплённый страхом и недоверием.       Он опустил голову, скрываясь за своей чёлкой и ощущая, как румянец медленно растекается по его лицу. Он запутался, и чувства путали его только сильнее. Он не знал, мог ли доверять им, не знал, мог ли доверять Чимину даже во сне, потому что сны и реальность переплетались тугой косой всё это время. Но всё же он решил последовать за Чимином — если тот хотел рассказать ему правду и объяснить, что происходит, он должен был его выслушать.       Они завернули в поле, ступая по привычной пыльной дороге, и мимо них пронёсся велосипед; приглядевшись, Чонгук узнал в парне на нём Чимина.       — Что это?       — Воспоминания, — ответил младший. — Мои воспоминания.       — Ты хочешь показать мне, что случилось в тот день?       — Нет, — Чимин улыбнулся. — Это — твоя задача. — Он вдохнул горячий воздух лета полной грудью и благоговейно прикрыл глаза. — Забавно, правда? С чего всё началось, тем всё и заканчивается.       — О чём это ты?       — Вот мы с тобой снова идём по этой дороге…       Чимин щёлкнул пальцами; Чонгук моргнул, и вдруг одетый прежде в белоснежные рубашку и брюки парень оказался перед ним в синей рубашке и коротких шортах, выглядя в точности так же, как и в день их знакомства. Сунув руку в карман, Чимин вытащил пачку сигарет, какие Чонгук видел до этого у Большого Робби — очевидно, мальчишка не стеснялся воровать их даже у директора лагеря.       — Вот я спрашиваю зажигалку, а у тебя нет.       Чимин бросил упаковку куда-то назад, но, обернувшись, Чонгук не заметил её на земле.       — На озеро звать не стану, — хихикнул младший. — У нас другие дела.       — Какие?       — Я пришёл к тебе, потому что ты во многом запутался и многое тебя пугает. Я это понимаю.       Чимин подошёл к кусту ромашек и сорвал одну.       — Ты не понимаешь, — покачал головой Чонгук.       — Зря ты так думаешь, — Пак глубоко вздохнул и принялся отрывать по одному лепестку, медленно шагая вдоль поля. — И зря боишься меня. Я никогда тебе не врал, когда говорил о своих чувствах, Чонгук, — Чимин остановился, и старший остановился в нескольких шагах от него. — И всё, что ты испытывал ко мне, тоже не было ложью.       — Как я могу тебе доверять? — выдохнул парень. — После всего, что произошло?       — Я могу ощущать, что чувствуют другие, и у меня есть силы, которые я не могу объяснить. Но то, что испытываешь ты… никогда не было результатом моего вмешательства. Это всегда был только ты, Чонгук. — Чимин заложил ромашку за своё ухо.       Чон облизнул губы, всматриваясь в лицо парня и пытаясь найти в нём признаки лжи.       — Как ты можешь доказать это?       — Я не могу и не хочу доказывать это, — младший шагнул вперёд, едва слышно договаривая: — Но ты… можешь сделать это сам.       Чонгук остался на месте, наблюдая, как тот медленно делает ещё один короткий шаг и поднимается на носочки. Его рука легко прикоснулась к плечу старшего, а губы вдруг оказались совсем близко — горячее дыхание обжигало покусанную кожицу губ Чонгука. Чимин неуверенно подался вперёд, и Чонгук не стал его останавливать.       Старший прикрыл глаза. Его дыхание прервалось; мягкие подушечки пальцев Чимина касались его подбородка. Солнечные лучи целовали его кожу, ветер ласковыми пёрышками касался его щёк. Он прислушался и услышал кузнечиков в траве и шелест листьев. Чимин поцеловал его, совсем невесомо и трепетно, так, как не целовал никогда прежде, лишь касаясь губами.       Пошёл дождь. Чимин отпрянул, и Чонгук задрал голову, встречая прохладные капли лицом и часто дыша. Мимо промчался велосипед и послышался смех. Чонгук обернулся, видя, как в сторону лагеря едут две фигуры на одном велике.       Резко поднялся ветер и наступила кромешная тьма; деревья угрожающе скрипели, было слышно, как ломаются ветки и опадают на землю. И вдруг всё затихло — затрещали сверчки, засияла над полем луна. Скрип цепи и педалей был слышен издалека.       Чонгук помнил каждую из этих поездок. Помнил, что чувствовал, когда впервые встретил Чимина. Он помнил, как яростно пытался заставить Пака довериться ему, хотя бы немного, и как ему было больно, когда Чимин создавал между ними дистанцию. Помнил, как бешено стучало его сердце, когда Чимин впервые для него улыбнулся. Помнил, каким отчаянным был первый поцелуй в домике Чимина посреди ночи, когда младший просил не отвергать его.       Его глаза щипало от подступивших слёз. Каждое мгновение рядом с Чимином было волшебным, каждая секунда рядом с ним заставляла Чонгука испытывать что-то совершенно иное, что-то, что помогало ему быть сильным всё это время. Он не боялся попадать в кошмары, он всеми силами хотел найти Чимина, потому что любил его, а не потому что был одурманен. С самого первого взгляда и до самого конца.       — Но как я могу… Это не так-то просто, — Чонгук шмыгнул носом. — Я не могу просто взять и довериться тебе снова.       Чимин грустно улыбнулся, делая шаг назад.       — Но у тебя нет выбора.       Чонгук прикусил губу, с трудом проглатывая острый ком в горле. Сердце болезненно било по рёбрам.       — Почему именно я?       — Ты веришь в судьбу, Чонгук? — спросил вдруг тот. — В предназначение?       Чон выгнул бровь, понимая, что слышал подобный вопрос от Большого Робби. Пак протянул ему свою руку.       — Открой своё сердце, и я покажу тебе.       Чонгук сглотнул, уставившись на розовую ладошку, приветливо открытую для его собственной руки. Несмотря на то, что теперь он отчётливо осознавал природу своих чувств к Чимину, доверять ему было всё ещё опасно. Но, в конце концов, Чонгуку всё равно было нечего терять. Он должен был узнать правду.       Он вдохнул и взял Чимина за руку, легко сжимая короткие пальцы; приятный прохладный вихрь в секунду закружил их, и напуганный Чон перестал ощущать землю под собственными ногами. Чимин напротив него ухватился за второе чонгуково запястье, всё ещё улыбаясь, так нежно, что Чон на мгновение вовсе перестал дышать. Глаза младшего отливали тёплым карамельным цветом, таким красивым, завораживающим и совсем не пугающим.       Чонгук чувствовал себя будто в полёте; мир вокруг него превратился в цветные пятна, но он даже не мог оторваться от разглядывания чужих глаз, зачаровывающих его с каждым мгновением всё больше, так, что Чонгук даже не заметил, когда Чимин приблизился к его уху и прошептал:       — Сейчас. Вставай.       Чонгук моргнул и вытянул ноги, и так же резко под его ботинками вдруг образовался серый мокрый асфальт. Чон осмотрелся: они стояли посреди оживлённого авеню в самом центре какого-то шумного города — совсем непохоже на чонгуково родное Орландо или Чикаго.       — Нью-Йорк, — ответил на неозвученный вопрос Чимин и повернулся в сторону. — Идём.       Громкие сигналы автомобилей, торчащих в пробках, голоса людей, гулкие рекламные объявления, — Чонгук чувствовал слишком сильный контраст с тишиной леса, оставленного где-то позади. Дискомфорт и лёгкий испуг скрутились в его животе в неприятный ком, вызывая тошноту, и лишь рука Чимина, которую он продолжал держать, заставляла его не паниковать.       Слишком много людей, слишком много машин, грязный серый воздух и такое же грязное затянутое тучами небо; они быстро пересекли людный перекрёсток и оказались у витрины какого-то книжного магазина, но Чимин не поторопился заходить внутрь. Он потянул Чонгука к себе и указал пальцем куда-то в сторону уютного торгового зала, украшенного рождественскими гирляндами и искусственными венками.       — Смотри. Внимательно.       Чонгук присмотрелся: многочисленные покупатели стояли в очереди к какому-то столу, и Чон не мог разглядеть его из-за количества людей. Однако, едва первая девушка забрала покупку в руки и с удовлетворённой улыбкой отошла в сторону, Чонгук заметил рекламный стенд, а затем — и человека за столом.       Это был его отец.       — Что…       — А теперь, — Чимин мягко коснулся его подбородка и повернул голову парня чуть левее, в сторону стеллажей с ежедневниками. — Видишь?       Чонгук уставился на фигуру маленького мальчика, который пытался достать коробку с красивым плетённым блокнотом со слишком высокой для него полки. Коричневые вельветовые брючки, тёплый шерстяной кардиган цвета ванили, уложенные милыми волнами волосы.       Чонгук рвано выдохнул, приоткрыв рот. Мальчик отчаянно пытался достать дурацкий блокнот, но даже прыжки не помогали ему. Никто из взрослых не обращал на него внимания, даже когда мальчик кричал, звал кого-то на помощь.       «Папа».       «Папа, помоги мне».       — Ты ведь не помнишь, кто тогда тебе помог, правда? — услышал Чонгук рядом с собой. — Это не удивительно. Сколько тебе тогда было?       — Шесть.       — Всего шесть, — кивнул Чимин.       Чонгук повернулся к нему, тяжело дыша. В уголках глаз старшего собирались слёзы, и он сдерживал дурацкие всхлипы; на лице Пака была нежность, слишком много нежности, а уголки персиковых губ были чуть приподняты.       — Это было последнее Рождество с ней, — сказал он с ноткой грусти, но не переставал улыбаться и смотреть на мальчишку за стеклом. — Мы приехали в Нью-Йорк на праздники. Она любила Нью-Йорк. Она говорила, что он достаточно шумный, чтобы она не слышала собственные мысли. Тогда она становилась такой замечательной мамой — водила меня по выставкам, по музыкальным выступлениям и — как ты можешь догадаться, — по книжным.       Чонгук вернул взгляд на мальчишку и от шока всё же не сдержал всхлипа.       К мальчику подошёл мальчик постарше, одетый в большой полосатый свитер и простые джинсы; он достал блокнот и передал его младшему, тут же улыбаясь и демонстрируя такие знакомые глаза-полумесяцы.       — Кто бы мог подумать, да? — легко усмехнулся Чимин. — Что, из всех людей на свете, в качестве своего спасения я вспомню шестилетку из книжного магазина.       — Мой отец привёл меня к себе, потому что няня в последний момент заявила, что не придёт. Мама была в командировке, так что ему пришлось волочь меня на автограф-сессию для своей новой книги.       — Ты помнишь? — неподдельно изумился Чимин.       — Мы тогда играли допоздна, — проронил Чонгук, проглатывая новый всхлип. — Конечно я помню. Просто я никогда бы… никогда бы не подумал…       — Ты был таким грустным, — Чимин поджал губы, опуская взгляд. — Я хотел забрать тебя с собой.       — И сделал это через пятнадцать лет? — Чонгук повернулся к Паку, и тот удивлённо поднял на него глаза. — Решил забрать меня с собой, чтобы что?       — Чтобы ты исполнил предназначение, Чонгук. — Чимин перестал улыбаться, но не выглядел злым — скорее немного серьёзнее, чем до этого. — Потому что у каждой вещи в этом мире есть цена.       — И моя цена — это жизнь? — взорвался Чон. — Что за глупость?       — Это не я решаю, Чонгук, — попытался Чимин.       — А кто?       — Она, — младший обернулся, и Чонгук проследил за его взглядом.       По коридору среди стеллажей медленно шагала женщина, лицо которой Чонгук тут же узнал. Она скользила пальцами по полкам, осматривая книгу за книгой и приближаясь к детям; едва её взгляд пал на них, она мягко улыбнулась. Взлохматив волосы сына, миссис Пак села на корточки перед Чонгуком и, кажется, представилась. Маленький Чонгук показал ей блокнот, который помог достать Чимин.       — Я хочу писать здесь сказки, миссис мама Чимина, — озвучил Пак тихо. — Чимин хороший мальчик, он помог мне.       — Я это сказал? — прошептал Чонгук.       Чимин кивнул. Миссис Пак широко заулыбалась, что-то отвечая.       — Она сказала, что теперь, если ты тоже хороший мальчик, ты должен вернуть долг — так поступают хорошие люди.       — Я всё равно не понимаю, — взвыл Чонгук.       — Она выбрала тебя, чтобы ты помог мне.       — Помог с чем? — не понимал Чон.       — Не совершить ошибку. Последнюю ошибку в жизни.       Чонгук взглянул на парня. Тот смотрел на него, и в его взгляде теперь можно было увидеть страх, смешанный с отчаянием и мольбой.       — Ты думаешь, что тобой манипулировали, но твоё сердце говорит тебе, что это далеко не так. Ты веришь, что тебе не под силу преодолеть все эти препятствия, но на самом деле ты уже знаешь, что произойдёт в день шторма. Все ключи в твоих руках. Ты хорошо потрудился, Чонгук. Просто перестань бояться. Выдохни. Прислушайся. Ты всё сам поймёшь.       Люди вокруг них внезапно исчезли, наступила гробовая тишина, и Чонгук мог видеть только Чимина перед собой.       — Найди меня, Чонгук, — прошептал он. — Найди меня.       Чонгук открыл глаза, видя перед собой высокий потолок, утопающий в темноте. От пошарпанных стен отражался серый свет. На этот раз действительность была гораздо мрачнее сна.       Парень сел на лавочке и протёр лицо руками. Мог ли он доверять этому Чимину? То, что он ему показал, было правдой, он мог сказать это наверняка, ведь отрывками, но помнил тот день; однако всё объяснение звучало слишком размыленно. Если бы каждый человек возвращал долг в том объёме, который должен был удовлетворить Чонгук, мало бы на планете осталось живых людей.       Он размял затёкшую шею и замер, заметив на другом конце лавочки что-то. Присмотревшись, Чонгук потянулся, чтобы взять в руку увядший цветок.       Ромашку.       Без нескольких лепестков.       Чонгук осмотрелся, но никого не было видно поблизости — даже касса была закрыта. Он покрутил ромашку в пальцах, прикусив щёки изнутри, и положил обратно на скамью; закинув сумку за спину, он сделал глубокий вдох и пошёл прочь с вокзала в сторону дороги в поле, будучи уверенным, что теперь ему нужно делать.       Небо было целиком затянуто тучами, ветер терзал колосья в поле, а ворота на въезде в город угрожающе скрипели. Чонгук шёл вперёд, глядя по сторонам трезвым, холодным взглядом, запоминая место именно таким, каким оно было в тот самый, последний день. Казалось, все живые существа попрятались в своих укрытиях, предчувствуя что-то ужасное, и обстановка могла бы напугать Чонгука, но после увиденного во сне он чувствовал себя так, будто весь его страх остался там же, в воспоминаниях о Нью-Йорке.       Всё, о чём он думал, — это Чимин и его слова о том, что Чонгук уже знает всё, что должен знать. Что Чонгуку нужно перестать бояться и прислушаться — к собственным мыслям, к окружающему его миру. Вокруг только гудел ветер и хрустели деревья, где-то вдалеке устрашающе каркали вороны; в мыслях Чонгука был голос Чимина, всё, что он когда-либо говорил Чонгуку, всё, что Чонгук когда-либо считал важным.       Проблема была в том, что важной казалась каждая незначительная деталь, из которых был соткан Чимин, как сложнейшее цветное полотно. Его история была историей лагеря, и линии прошлого, настоящего и будущего запутанным узлом клубились в один большой комок под названием «Твин Крикс» — распутать его и разделить на отдельные ниточки было чертовски сложно, но Чимин сказал, что Чонгук справится.       Так что Чонгук уверенным шагом направлялся вперёд, дальше и дальше, всё углубляясь в поле, навстречу своей судьбе, своему предназначению.       У въезда в «Твин Крикс» Чонгук притормозил, оглядывая деревянные ворота. У него не было пути назад, но шаг на территорию лагеря всё равно казался последним, финальным надрезом — будто его жизнь режут ножницами и остался самый краешек. Чонгук сделал глубокий вдох и закрыл глаза, надеясь почувствовать аромат персика, но пахло лишь сыростью и травой. Парень сглотнул.       На территории лагеря никого не было видно; Чонгук крутил головой, пытаясь понять, куда девались и дети, и вожатые, заглядывал в окна домиков, но никого не нашёл. Наконец, оказавшись на возвышенности, он увидел толпящихся детей и вожатых у лагерной сцены. Чонгук бросил сумку на лавку в ближайшей беседке и устремился вниз.       Хосок и Сокджин рассаживали детей по лавочкам. Приблизившись, Чонгук тут же был пойман за руку вторым.       — Где тебя черти носили?       Сокджин выглядел не выспавшимся и обеспокоенным, привычной банданы на его голове не было, и обесцвеченные волосы торчали в разные стороны — по всей видимости, парень часто зарывался в них пальцами, нервничая.       Чонгук быстро глянул на детей, замечая на одной из последних лавочек Чимина.       — Я… — Чонгук открыл рот, не сводя взгляда с мальчишки, но не успел оправдаться.       — Ладно, потом. У нас важное объявление, и ты будешь нужен, чтобы потом помочь со сборами.       Парень уставился на старшего.       — С какими…       — Ребята, — послышался голос Намджуна со сцены.       Хосок присоединился к парням, и они умолкли.       — В связи со сложившейся ситуацией нами было принято трудное решение, — Намджун глубоко вдохнул, набираясь смелости сказать следующее: — Мы отменяем третью смену. Лагерь будет закрыт, а вы поедете домой в ближайшее время, как только мы сможем связаться с вашими родителями.       Чонгук пропустил удар собственного сердца. Поднялся гул, и Хосок и Сокджин кинулись успокаивать взволнованных детей; Чонгук слышал, как кто-то из младших отрядов расплакался. Намджун продолжил что-то говорить, но, чем больше секунд утекало, тем меньше Чонгук слышал, осознавая, что именно произошло в день шторма.       Он обернулся, ища в толпе подскочивших с лавочек детей Чимина. Его сердце стучало всё быстрее, кровь пульсировала в голове; многочисленные голоса сливались в один поток, оглушающий парня. Он вскочил на одну из скамей, осматривая каждого подростка, однако среди них не было Пака.       Над лагерем прогремел гром, а сильный ветер заставил конструкцию сцены угрожающе скрипнуть; дети испуганно помчались в сторону домиков. Чонгук остался на месте, пытаясь сообразить.       — Чонгук! Нам нужно…       Снаружи пошёл дождь, резкой и плотной стеной обрушившись на лагерь.       — Где Чимин? — закричал Чонгук.       Хосок и Сокджин непонимающе переглянулись. Чонгук спрыгнул со скамьи и повернулся к Намджуну, тяжело дыша.       — Уводите детей, — велел он. — Прочь из лагеря! Я найду Чимина.       — Чонгук…       — Быстрее!       Он помчался вперёд, вверх по аллее, всё ещё не понимая, где искать Чимина, но теперь осознавая причину всего произошедшего.       Тем летом, десять лет назад, руководство лагеря приняло роковое решение, объявив о том, что лагерь будет закрыт без продления сезона на третью смену. Казалось бы — что такого? Старый, разваливающийся лагерь, едва доживающий свои последние деньки без финансирования. Но для Чимина это был не просто лагерь — это было место, где он мог спрятаться ото всего — от отчима, от реальности, от всего страшного и жестокого мира вокруг него.       Он с упоением рассказывал, как хотел бы однажды стать вожатым, как хотел бы остаться в лагере не только на лето, но и остальные девять месяцев в году. Лагерь был местом, где Чимин чувствовал себя свободным, где всё, что окружало его, напоминало ему о матери и помогало справляться с утратой и нанесённой в детстве ему травмой. Закрыв лагерь, Намджун и другие вожатые перерезали Чимину путь к освобождению даже на эти жалкие три месяца и полностью лишили его возможности сохранить всё так, как того просила его мама.       Итак, шестнадцатилетний парень, не имеющий семьи, друзей и теперь лишённый причин для существования, обладающий силами, способными изменять погоду… всё встало на свои места. Это Чимин вызвал шторм в тот день. И теперь он вызвал его снова, потому что Чонгук не остался с ним и не смог предотвратить это.       Тяжёлые капли струились ручьями по телу Чонгука, западая за ворот куртки и впитываясь в ткань одежды; Чонгук плохо видел из-за воды, попадающей ему в глаза, и слишком плотного, сильного дождя. Глиняные дорожки превращались в тягучую кашу под его ногами, он скользил, едва удерживаясь от падения, и бежал, бежал, бежал, пока у самого домика Чимина его вдруг не осенило.       Куда Чимин ходил, когда ему было больно? Где искал успокоения? Где он всегда знал, что его ждут? Куда он мог пойти, чтобы освободиться от боли?       — О, нет, — шепнул Чонгук сам себе, догадываясь.       Он сорвался с места, ринувшись в сторону въезда в лагерь.       Озеро.       Это было так очевидно!       Чимин сказал ему, что всё закончится там, где началось, и всё началось именно там — на озере. Их с Чонгуком история полностью была связана с озером — там они впервые переспали, там Чонгук заставил Чимина довериться ему, там Чимин рассказывал ему свою историю. В конце концов, история матери Чимина и самого Пака была связана с озером. Озеро было ключом ко всему.       Озеро было началом и концом.       Чонгук схватил брошенный велосипед и вскочил на него, тут же выезжая на размытую дорогу. Его горло жгло от сбившегося дыхания, кололо бок и болели ноги, но он крутил педали изо всех своих сил, мысленно умоляя Чимина подождать его.       Гром снова и снова сотрясал небеса, молнии яркими трещинами раскраивали тёмно-серое низкое небо. Казалось, вот-вот произойдёт конец света, и Чонгук верил, что это на самом деле может произойти — заметив валяющийся в поле у поворота к озеру велосипед, парень почти задохнулся во всхлипе и одышке.       Мокрая земля под ногами ощущалась засасывающим болотом. Чонгук пробирался сквозь заросли, не щадя рук и лица, позволяя веткам хлестать его тело, лишь бы быстрее добраться до места. Во время шторма в лесу было ещё темнее, чем обычно, страх пытался закрасться в ум и сердце Чонгука, но он не позволял себе сбиться с пути; спотыкаясь, он снова поднимался, наплевав на ссадины и кровоточащие ладони.       Выбежав к озеру, парень осмотрелся, однако никого не увидел.       — Чимин! — крикнул он, тут же кривясь от боли в горле. — Чимин, где ты?       Был слышен только звук дождя, бьющего о гладь озёрной воды и землю. Чонгук приблизился к озеру, ища взглядом хоть намёк на то, где Чимин может быть, пока его взор не упал на небольшой глиняный спуск.       — Чёрт, Чимин!       Чонгук бегом добрался до спуска, рассматривая воду в озере, но из-за дождя ничего не было видно.       В конце концов, у него не было выбора.       Он ступил на спуск и поскользнулся, падая на задницу; зашипев, парень аккуратно двинулся вниз, полусидя заходя в ледяную воду. Чонгук прикусил губу — было холодно так, что кости начало ломить; всё больше погружаясь, он чувствовал, как постепенно дышать становится всё труднее, словно его лёгкие сжимались. Наконец, он оттолкнулся от земли, ловя ртом побольше кислорода и опуская голову под воду.       Парень нырнул поглубже и открыл глаза; холодная вода неприятно обжигала, он не мог сфокусировать взгляд и практически ничего не видел, но все равно поплыл дальше, пытаясь нащупать что-нибудь руками, разводя их в стороны и загребая воду.       И тут его что-то потянуло наверх.       Он испуганно выпучил глаза, стремительно поднимаясь к поверхности; как только его голова оказалась над водой, парень жадно вдохнул, зажмуриваясь и закрывая лицо руками, чтобы вытереть глаза и проморгаться.       — …просил тебя не лезть туда, — услышал он вдруг.       Чонгук растеряно обернулся на голос, пытаясь восстановить дыхание.       Чимин улыбался, сидя на краю берега. Никакого дождя и в помине не было — ярко светило солнце, благоухала сочная зелень, цвели цветы на поляне, летали бабочки. Какие-то птицы преспокойно голосили песни на ветках ивы.       — Что за…       — Так жарко было, что решил ослушаться?       — Я не понимаю…       Чимин хихикнул, вставая и ступая на глиняный спуск.       — Ладно, — он снял футболку и кинул её куда-то в сторону, спускаясь в воду к Чонгуку. — Если тебе так угодно.       Он подплыл к опешившему парню и обвил его шею руками, всё ещё беззаботно улыбаясь. Чонгук уцепился за его талию под водой, будучи в абсолютном замешательстве.       — Почему ты смотришь на меня как на призрака? — опять хихикнул Чимин; его тёплое дыхание оседало на замёрзшей коже Чонгука.       — Где мы…       — В лучшем месте, — Чимин убрал мокрую чёлку с лица старшего. — Там, где нас никто не достанет. Там, где никто не причинит боль.       Чонгук глянул на берег, заметив краем глаза движение, и шокированно выдохнул. Фигура женщины в длинном белом платье двигалась между деревьями.       — Что за… — нахмурился он.       — Я так ждал тебя, — губы Чимина оставили мягкий поцелуй на его ушной раковине, и парень дрогнул, снова уставившись на Пака. — Ты должен был остаться со мной. Но теперь это не имеет значения.       — Что ты имеешь в виду?       — Три слова, Чонгук, — ответил Чимин. — Скажи их, и мы останемся навсегда вместе.       Чон посмотрел на берег. Женщина вышла на поляну, светясь белым кружевом на солнечном свете. Она смотрела на них, и Чонгук её знал.       — Останься со мной, — прошептал Чимин.       — Н-нет, — Чонгук оттолкнул его, качая головой. — Ты не настоящий.       — Если ты согласишься остаться, я стану настоящим для тебя, — попробовал Чимин, приближаясь к нему. — Скажи три слова.       — Я не буду.       — Скажи их, и больше никаких невзгод, Чонгук, — только ты и я.       Чонгук сглотнул, глядя на Чимина в упор и пытаясь найти зацепку. Это был ненастоящий Чимин, и он был уверен в этом на тысячу процентов. Озеро пыталось одурманить его, как одурманило самого Пака. Оно создавало иллюзию, чтобы он подчинился и отдал ему свои душу и тело, как это сделал Чимин. Но Чонгук не мог позволить себе этого.       Он и не хотел.       — Какая у тебя любимая музыка? — пробормотал Чонгук.       Чимин озадаченно наклонил голову в сторону.       — Что?       — Музыка, Чимин.       Парень замялся.       — Что за глупости? — усмехнулся он. — Фортепиано.       Чонгук сжал зубы.       — Парень, которого я на самом деле люблю, прётся по королеве Ри.       Он дёрнулся, мигом пересекая создавшееся между ними расстояние, и вцепился в плечи Чимина, с нажимом утаскивая его под воду. Тот пытался оттолкнуть его, но Чонгук был сильнее, таща его за собой к самому дну озера, бурлившего от пузырей воздуха и их борьбы. Чимин хватался за его руки, и Чонгук перевернул его, чтобы перехватить за туловище рукой и прижать к себе. Чем ближе было дно, тем быстрее парни к нему шли.       Но вместо дна Чонгук почувствовал воздух; внезапно он вынырнул, тут же делая глоток кислорода и машинально гребя к берегу. Дождь бил его мощными струями, тело болело, сил практически не осталось, но он продолжал плыть, потому что Чимин всё ещё был в его руках.       Настоящий.       Чонгук опёрся рукой о землю, задыхаясь и вытаскивая парня на берег. Скользкая глина усугубляла ситуацию, и Чон цеплялся мокрыми пальцами за стебли травы, чтобы суметь выбраться вместе с Чимином — в противном случае Пак мог бы утонуть, не удержавшись на поверхности. Со стоном боли, Чонгук наконец сумел затащить тело на траву, выбрался из воды и утащил Чимина дальше на поляну под деревьями.       Пак не дышал, успев наглотаться воды. Чонгук рухнул рядом, беря его лицо в ладони и осматривая. Кожа казалась посиневшей.       — Чимин? Очнись, — Чонгук похлопал по бледным щекам парня, но реакции не последовало. — Чимин, слышишь?       Он прислонил пальцы к его шее, ища сонную артерию; пульс практически не прощупывался. Чонгук зажал ему нос, набрал воздуха в лёгкие и вдохнул в разомкнутые губы, делая искусственное дыхание так, как было написано в учебниках для вожатых. Скрестив ладони на его груди, парень попытался сделать непрямой массаж сердца. Он читал, что искусственное дыхание нужно сочетать с массажем, поэтому повторил это, и затем ещё раз. Но Чимин не реагировал.       — Нет, нет, — Чонгук прокашлялся, снова взяв лицо Чимина в ладони. — Пожалуйста. Я знаю, что ты слышишь меня где-то там. Прости меня, — Чонгук всхлипнул. — Прости. Я не должен был бросать тебя. Я люблю тебя, Чимин. Пожалуйста, — он коснулся своим лбом холодного лба мальчишки. — Пожалуйста, очнись. Я люблю тебя.       Он сжал в кулак футболку парня, сделал новый вдох и продолжил делать искусственное дыхание и массаж сердца, отчаянно шепча Чимину снова и снова о том, что любит его.        — Пожалуйста… пожалуйста…       И вдруг Чимин закашлялся, из его рта полилась вода, и Чонгук торопливо повернул его на бок, чтобы тот не захлебнулся; слёзы жгли его глаза, он плакал навзрыд, пока Чимин пытался прийти в себя.       — Я люблю тебя, — повторял он, захлёбываясь в собственных всхлипах. — Ты слышишь? Боже, Чимин, ты вернулся ко мне. Я люблю тебя.       Чимин дрожал, хватаясь за руки Чонгука; тот из последних сил прижался к парню со спины, чтобы попытаться согреть его теплом своего тела. Последним, что Чонгук услышал перед тем, как отключиться, было тихое: «Спасибо».