somebody told me

— Как давно ты знаешь? Найроби остановилась как вкопанная, левая нога так и застыла в воздухе, занесенная для очередного шага вперед. Она собиралась выскользнуть и устроить себе короткий перекур, но обезумевшие нотки в голосе Палермо заставили ее остановиться. Дверь в его комнату была слегка приоткрыта, и полоска светло–белого лунного света рисовала узкую линию на полу коридора. Найроби осторожно опустила ногу и скрылась в тени, прижавшись спиной к стене позади нее, как роковая женщина из фильма нуар. — Я знаю о тебе все. — услышала она слова Берлина. Он звучал на удивление сухо, почти клинически. Как скальпель. Это создавало резкий контраст со смыслом, заложенным в слова. — И твоя привязанность ко мне не исключение. Привязанность? Найроби поморщилась. Палермо нравился Берлин? Что ж, теперь, когда она задумалась об этом, кусочки паззла сложились. Эти двое были неразлучны. Особенно Палермо, который, казалось, почти постоянно следовал за Берлином куда бы тот не направился. Будто вокруг Берлина существовало невидимое гравитационное притяжение, из-за которого Палермо вращался вокруг него как одна из лун. Влюбленных лун. Ей, наверное, стоит уйти. По ощущениям все близилось к ссоре между влюбленными, а это было запретной темой, интимной даже. Как что-то, чего ей не следует знать. Но ее ноги не слушались ее, оставались приклеенными к полу, будто застрявшие в застывшем свинце. Палермо сердито фыркнул. — Итак, все это время ты об этом знал? И ничего не сказал? — Не понимаю зачем мне что-то было говорить. — Берлин замолкает на секунду. — Тебе разве не нравится, как между нами обстоят дела? — Да. — сказал Палермо, прежде чем добавить намного более неуверенным и тихим тоном. — Нет. Найроби нахмурилась. Было похоже, что Палермо всегда первым делом соглашался с тем, что говорит Берлин. Как импульс, который нельзя подавить. Как рефлекс собаки Павлова. Как дергавшееся колено, по которому врач ударил молоточком. Палермо застонал от недовольства и разочарования и, хотя Найроби не могла видеть его из своего укрытия, она могла четко представить выражение его лица. То, как в тонкую линию сжались его губы; то, как горел его взгляд от боли и замешательства. Она представила, как он взъерошивает свои волосы, пальцами расчесывая пряди, окончательно уничтожая свою прическу. (Если подумать, то Найроби однажды видела, как Берлин гладил Палермо по волосам, в попытке хоть как-то приструнить непослушные прядки. Должно быть, это произошло сразу после футбольного матча несколько дней назад. «Сделает ли он это снова?» — думала она. Протянет ли руку чтобы провести худыми пальцами по волосам чтобы успокоить его? Или, наоборот, отойдет и даст ему время чтобы собраться с мыслями?) — Было ли это правдой? — голос Палермо был хриплым, будто он впервые за несколько лет что-то произнес. — Ты правда заботишься обо мне? Или я для тебя как пес, которому ты из жалости бросил кость? Лишь бы влюбить в себя знакомого пидора и заставить его надеяться на большее? Берлин усмехнулся. — Ты думаешь я тебя не люблю? Я же тоже это чувствую. Между нами, что-то есть. Что-то необыкновенное, уникальное, чудесное. Я знаю всё о любви, я был женат пять раз. Но я никогда не рассказывал, что ни одна из этих женщин не заставляла меня чувствовать то же, что я чувствую, находясь рядом с тобой. Мы родственные души. Время замедлилось, но лишь на секунду, на один удар сердца. — Разве этого недостаточно, Мартин? Найроби закрыла глаза и покачала головой. «Нет дорогой мой, любовь так не работает. Любовь — это не трети, не четверти и не половинки. Её нельзя измерить ни в процентах, ни в сантиметрах. Любовь эгоистична и всепоглощающа и лишь дурак, трус или мазохист с ней не соглашался». — Довольно. — эхом отозвался Палермо, будто слова застревали у него где-то в гортани. Его голос был тихим и разбитым, и что-то внутри Найроби сжалось от сочувствия этому человеку. «Ох, Палермо». — Я знал, что ты со мной согласишься, друг. — сказал Берлин и Найроби стиснула кулаки, ногтями врезаясь в кожу. Ей было обидно за Палермо. Пусть они не были друзьями и пусть тот был редкостным говнюком, но ей не нравилось видеть боль других. А то, что Берлин творил прямо сейчас определенно было очень больно. Без предупреждения дверь в комнату Палермо распахнулась, Найроби едва-едва успела спрятаться в тени, прежде чем мимо нее твердым шагом прошел Берлин. Она задержала дыхание пока тот не скрылся в темноте шелковистой тенью. Как ни странно, казалось, что он ее не заметил, заставив Найроби задуматься о том действительно ли разговор с Палермо его не затронул. Как только Берлин ушел вниз по лестнице, Найроби на цыпочках поднялась в комнату Палермо, рассуждая что один короткий взгляд не причинит никому вреда. «Надо убедиться, что с ним все в порядке». Палермо стоял посреди комнаты, повернувшись спиной к двери. Его плечи тряслись от сдавленных рыданий, а тишину нарушали лишь короткие всхлипы. Он выглядел так, словно хотел умереть на месте, и сердце Найроби разбивалось с каждым подрагиванием плеч, с каждым резким вдохом. Она задержалась в дверном проеме, разрываясь между желанием успокоить его и притвориться, будто не она только что была единственным свидетелем того, как сердце Палермо разбили на тысячи мелких кусочков. Не существовало слов, способных облегчить его душевную боль и заглушить тоску. Найроби это знала хорошо. Горький привкус сожаления остается навсегда, а бесконечные мучения мыслями о том, что было бы, сложись всё по-другому. Что если бы Берлин ответил на его чувства? Что если бы Берлину было его достаточно? Что если этот риск уничтожил их дружбу? Что если он никогда больше не почувствует себя счастливым? Найроби надеялась, что Палермо сможет двигаться дальше, что горе не поглотит его целиком. Может, он даже сможет найти утешения, поделившись с ней тревогами. Найроби не помнила как это — жить без скорби.