somebody told me

Боль, которая простреливала его лодыжку уж точно не была самой худшей в его жизни, совсем нет, но Профессор все равно настоял на небольшом перерыве. Команде придется справляться без него, сказал Профессор на повышенных тонах чтобы перекричать Денвера, который разглагольствовал о том почему покидать команду когда они отставали на три гола было «непатриотично». — Все хорошо. — сказал Палермо, закидывая руку Хельсинки себе на плечо и помогая ему доковылять до патио. Хельсинки благодарно улыбнулся ему, прежде чем свалиться на один из кованых стульев с неприличным «уф». Берлин даже не оторвал взгляда от своего альбома. Он был единственным кто отказался от их товарищеского матча, настаивая на том, что он скорее будет «рисовать, чем участвовать». Он честно признался что не видел смысла в переодевании из своего дорого костюма в спортивную форму только ради того чтобы гоняться за мечом по грязной траве, и даже их совместные просьбы и угрозы не смогли его убедить. — Как продвигается твой шедевр? — спросил Палермо, подглядывая через плечо Берлина, пытаясь мельком увидеть работу в процессе. — Тебе стоит рисовать мою левую сторону, она рабочая. — Только герои заслуживают того, чтобы быть увековеченными, Палермо. — взгляд Берлина был далеким, но в голосе звенели дразнящие и почти-восхищенные нотки. — Тебе стоит хорошо потрудиться если ты хочешь чтобы я тебя нарисовал. Хельсинки рассмеялся над возмущенным выражением лица Палермо. Тот продержался всего несколько секунд прежде чем выражение его лица треснуло, а губы растянулись в усмешке. — Хочешь увидеть что-то сенсационное, да? А я тебе покажу! И после этого он убегает в сторону поля, крича на Осло, чтобы тот передал ему мяч. Взгляд Хельсинки следовал за Палермо, мечущегося по полю, очарованный его энергией, пылом, страстью. Он был восхитительным. То, как его губы изгибались в хитрой усмешке когда его команде удавалось загнать мяч в ворота, то как его щеки розовели от волнения. Как он расчесывал волосами волосы — растрепывая их еще сильнее — влажная от пота челочка прилипающая ко лбу. Палермо жил настоящим, полностью и без стыда. Будущее для него не было ничем иным как запоздалой мыслью. Это было завораживающе. Он был завораживающим. — Он тебе нравится, Хельсинки? Он посмотрел на Берлина, рассматривая его лицо, пытаясь разгадать скрытый смысл в его словах. Берлин, казалось, был полностью поглощен работой, сменяя карандаши на кисти без видимой причины. — Я думаю что он хороший. — в конце концов признался Хельсинки, его тон полный восхищения и молодой влюбленности. Он не мог ничего с этим поделать. Что-то в Палермо заставляло его чувствовать себя школьником, только что осознавшим что он влюбился в одного из популярных парней. — Как долго вы знакомы? Берлин издал звук отдаленно похожий и на незаинтересованный хмык и на вздох. — Довольно долго. — Как думаешь… После того как все это закончится, я не хочу нарушать правила Профессора. — Хельсинки колебался, не зная как сформулировать вопрос, который мучил его последние несколько дней. — Как думаешь, у меня есть с ним шанс? Берлин остановился, а его кисть застыла в сантиметрах над бумагой. Когда он все-таки посмотрел на него, его выражение лица было закрытое, нечитаемое. — Хочешь мое честное мнение, Хельсинки? — Конечно. Прошло несколько мучительно долгих секунд, за которые Хельсинки успел подумать что ему стоило просто промолчать. Он хотел фальшиво рассмеяться, притвориться что он просто шутит. Правила есть правила и стоило просто забыть об этом, сделать что угодно чтобы рассеять внезапное напряжение между ними. Когда Берлин наконец вернулся к своему альбому для рисования, Хельсинки облегченно вздохнул. — Нет. Я не думаю что у тебя есть шанс с Палермо. Ох. Хельсинки почувствовал как все внутри него резко оборвалось, а сердце будто упало в пятки. Грудь наполнилась разочарованием. «Почему» — хотел он спросить, но в этом не было никакого смысла. Он не хотел сыпать себе соль на рану; не хотелось слышать как Берлин по очереди назовет все причины почему Хельсинки недостоин кого-то настолько прекрасного, вроде Палермо. Молчание осело молочным туманом между ними и Хельсинки встретил его с распростертыми объятьями, глубже вдыхая тишину. Он не думал что можно было сказать что-то еще и поэтому просто наслаждался тишиной, внутренне ругая себя за то, что он надеялся на это в первую очередь. Вскоре остальные присоединились к ним в патио, смеясь и обсуждая лучшие моменты матча. Токио и Рио отправились искать что-то поесть, а Денвер выпрашивал у Профессора реванш — на этот раз с равным количеством игроков. Палермо плюхнулся на стул рядом с Берлином с гордой улыбкой на лице. — Ты видел? — Что видел, Палермо? — Берлин даже не отвлекся от своего альбома, казалось бы даже ему не был интересен Палермо, но Хельсинки видел веселье в его взгляде. — Как ты облажался с пенальти? — До этого. — Палермо поднял со стола два оттенка зеленой краски и поднес к глазам, будто пытаясь подобрать лучший оттенок для картины Берлина. — Я сделал дубль, а это значит я заслуживаю быть увековеченным в своем триумфе! — Каком триумфе? — вмешалась Найроби, положив шесть пачек завернутых сэндвичей перед ними. — У тебя как будто две левые ноги, ты постоянно спотыкался! Хельсинки хихикнул, наблюдая за их комичной ссорой состоящей из дразнящих комментариев. Это идеально подняло его настроение, и он почувствовал как он расслабляется, наконец отдаляясь от того разговора с Берлином. Точнее до тех пор, пока он не заметил задумчивый взгляд Палермо, появляющийся всякий раз когда Берлин говорил. Хельсинки знал этот взгляд. Знал даже слишком хорошо, особенно последние несколько дней — смертельное сочетание надежды и отчаяния. Безответная любовь. Может быть, подумал Хельсинки, именно поэтому у него не было ни шанса.