Я спущусь за тобой в ад

Аврил

Сейчас, наверное, вторник. Если только он не был вчера. Или позавчера. Силюсь вспомнить, сколько часов назад прошло до того, как я проснулась. И ничего - моя дезориентация во времени настолько жалка, что её горький вкус отдаётся в горле. Дрожь, начинающаяся внутри меня, находит выход к мурашкам, которым раз плюнуть искромсать мою кожу буграми. Чёртов холод. Мне говорят, что для поддержания природного баланса организма, необходима низкая температура. Из этой фразы я по отдельности понимаю только «организм» и «низкая температура». Сукины дети, наверное, отмеряют шкалу моего терпения. Грёбаные уроды! Подхожу к окну и начинаю разглядывать содержимое улицы. Небоскрёбы, небоскрёбы, небоскрёбы, небоскрёбы… Каменные крыши этих гигантов украшены твёрдой модной плиткой. Когда солнце восходит над ними, тут творится настоящее «пати». Игра красочного света настолько завораживает, что я забываю о своей клетке. Бесчисленное множество раз я пыталась разбить это окно, заставить его дрожать, поддаться моему безумному порыву выброситься из него. И бесчисленное множество раз, наглотавшихся успокоительных, благодарила его за стойкость. В этом месте я боюсь открывать глаза. Педантичная память, как настоящая сука, припоминает мне всё, что только делали со мной люди в белом. До мельчайших подробностей. От силы боли и до последнего трупа. В тот раз я предалась совершенной жестокости. Я оставила этого педика без кожи, с оголёнными нервами, торчащими суставами умирать здесь, на этом самом полу. Когда они убрали следы моего убийства, я начала кричать и сильно размахивать руками – его снова забрали у меня. Позднее, мне насильно вкололи лошадиную дозу антидепрессантов и снотворных. Улыбаюсь, потому что солнце снова превращает крыши небоскрёбов в сумасбродную площадку для игры света. Сначала они зажигаются чёрным сиянием, потом вызывают красочные тени, взрывая серую погоду тысячами заряженных лучей солнца. Чёрные, серые, грязно-оранжевые, перламутра-огненные, они быстро передвигаются по крышам, сползают по ободкам и сужаются до крошечных бликов. В груди сильно-сильно стучит сердце. Его перебивает щелчок в двери. Ежесекундный звук взрывается в моём сознании очередными грязными воспоминаниями… Сначала было терпимо. Корнуэл с его армией врачей создали мне лучшие условия для того, чтобы я чувствовала себя в клетке как дома. Милые улыбки со сверкающими шприцами; бесконечные рассуждения о важности исследования моего организма; хорошая сытная еда, заправленная свежими фруктами и таблетками; каждодневные тесты со смешными и зачастую непонятными рисунками, кроссвордами и ребусами – эта муть доводила меня до внутренней истерики, но я продолжала писать в строфу «ответы» верные решения; лазерное обследование моего организма, сопровождающееся симфонической музыкой, так я поняла, что они тащатся по Баху; детальный осмотр моих рефлексов – они проверяли мою реакцию на громкий/слабый звук, на яркий/тусклый свет, на холодное/горячее, мне приходилось терпеть переливания крови – каждый вечер по одному хорошему литру. После этого меня одолевала слабость и клонило в сон. Мне давали смотреть психологические драмы, медицинские триллеры, ужасы и документальные фильмы – после каждого просмотра я должна была давать свою рецензию. Каждый день сопровождался многочисленными процедурами; под фальшивыми улыбками врачей я покорно терпела всё, что они делали с моим обнажённым телом. Мне приносили журналы светской хроники, политические газеты, мне даже дозволено было ходить по больнице, но о каждой своей вылазке я должна была докладывать дежурному врачу. Иногда по вечерам мы с Корнуэлом играли в шахматы – ему ни разу не удалось у меня выиграть. Я поражалась своему гибкому и быстросхватывающему уму, мне казалось, что все ходы Корнуэла я знаю наперёд. Совсем скоро, я забыла, что такое стыд и без малейших трудов распахивала халат на груди под пристальным взглядом Корнуэла и его людей. Мало - помалу, я стерпелась со своей жизнью. Во мне будто воцарился покой. До тех пор, когда мне по ошибке не додали ежедневную порцию сладких таблеток. Тогда, в сознании будто зажглась лампочка. Всё моё тело ощетинилось под новым чувством. Я с кристальной ясностью познала себя без всякого дурмана таблеток. И мне стало себя искренне жаль – моя жизнь напоминала существование овоща. На грядке. Среди сорняков и прочего мусора. Под грузом этой правды мой внутренний относительно спокойный мир разлетелся в щепки. А с ними и моё ангельское терпение. Меня бесило всё. Постель. Палаты. Врачи. Процедуры. Корнуэл с его шайкой, ни хрена не знающих психологов. Я отказывалась разгадывать ребусы и кроссворды, прекратила анализировать фильмы, не шла на контакт с Корнуэлом. Ночью меня преследовали кошмары, всегда одни и те же – Саша, поедающий нашего ребёнка, истерический смех Шакиры и папа, которого убивает Кэртис, растягивая ему вены. Переворачивала подносы с таблетками. Отвернулась от еды, теперь всё мне казалось пропитано ядом. С каждым мгновением пребывания здесь внутри разрастался и дрожал бесконечный страх остаться в этом месте, в этом вязнущем болоте. Я шарахалась от собственной тени, даже её я считала своим врагом. Так я начала убивать. Оторвать голову доставшего меня врача стало любимым занятием. Моя палата превратилась в место убийства. Со мной не раз беседовал Корнуэл (меня всегда поражало его хладнокровие и полнейшее безразличие к судьбам своих людей), он просил меня остановиться. Я просила его сходить на три буквы. Тогда, он начал угрожать мне. И я начала выдумать более ухищренные способы убийства. Теперь оторвать голову было невыносимо скучно и быстро, и я ломала им кости, хрящи, вытягивала их них кожу, завязывала в морской узел вены. Они захлёбывались собственной кровью, перед тем как умереть, они видели мою зловещую улыбку. Не сомневаюсь, что каждый из них проклинал меня, но только мысленно, так как, прежде всего, я избавлялась от языка – не люблю, когда крики отвлекали от дела. Чтобы хоть как-то прекратить этот кошмар, Корнуэл заковывал меня в кандалы. Очень скоро, я научилась их разрывать. Моя сила казалось мне абсолютно несокрушимой. А однажды он защёл ко мне в палату с пистолетом и выстрелил в меня. Я могу поклясться, я видела, как скоростной поток воздуха вытолкнул металлическую пулю с вырисованной печатью производителя. Это совершенство летело прямо на меня, готовое в полмгновения в печататься в мою кожу. Мне хватило только одного лёгкого поворота корпусом, чтобы пуля просвистела мимо. Но я недолго радовалась, Корнуэл выпускал следующий патрон. И, тогда, я просто швырнула доктора к стене, раздробила челюсть и долго выкручивала ему нос. Он выдохнул, что если я не остановлюсь, Шакира подохнет, как настоящая крыса. По самое не хочу в меня засадили иглу с какой-то усыпляющей дрянью, приковали руки и ноги, один из врачей даже хлестнул меня рукой по щеке. А мне снова становилось всё равно… Пока мой сын и Шакира под каблуком у кучки опасных идиотов, я ничего не буду делать. Сын. Я не могла о нём думать. Как о ребёнке, которого родила я сама. Которого зачали мы с Сашей. И о котором я до его рождения ничего не знала. Даже не догадывалась. Мне было противно сама мысль, что моё звериное тело, изрезанное ссадинами и ранами, смогло выносить и произвести на свет, нечто хорошее. Словно из гнилой дырки неожиданно вывалился клубок абсолютно белых ниток.