Я спущусь за тобой в ад

Шакира

Знакомый гул крадётся в уши. Я в самолёте. Только что проснулась. По телу разливается долгожданная лёгкость и бодрость. Что у меня? Концерт? Почему Тим не разбудил меня? - Тим… Митчелл? – неуверенно зову своего друга. - Она проснулась, - говорит чей-то женский голос. - Шаки… Маршалл? Страх сжимает мне виски, как он оказался в моём самолёте? - Шаки… Скажи что-нибудь, детка. Очередная его иголочка – американская жопа! Меня встряхнули, и тут же зашипели со всех сторон. - Что вы делаете? - Эм, ну разве так можно? - Твою мать! Почему она не открывает глаза? Кто-нибудь может мне объяснить, что с ней?! В истерике Эминема есть что-то пугающе знакомое. Может, он забыл, как ненавидит меня? Или это действие его анфетаминов? По – моему, Аврил рассказывала, что он покончил с этим делом. АВРИЛ! Резко открываю глаза. В уборной я, наконец, остаюсь одна. Захлопываюсь на замок и ещё минуту жду, когда шаги Маршалла унесут его прочь. Небольшое чистое зеркальце, на которое я довольно-таки долго смотрю, показывает мне до чего плачевно моё физическое состояние. Мои чудесные волосы сбились в тугой комок. Я давно не прикасалась к ним, не считая тех минут, когда загорелые пальцы дёргали меня за них в надежде вырвать хоть какой-нибудь крик из моего горла. На правой скуле обработан синяк. Я замечаю, как точно и профессионально была оказана мне первая медицинская помощь. Маршалл доставил ко мне, бесспорно, одних специалистов. Поднимаю жёлтую майку, которую неделями не снимала. И тихо ойкаю, разглядывая все те раны и ушибы на своём животе, нанесённые ботинками с металлическими набойками. Тут меня били ударом кулака. Здесь пронзали кончиком ножа. А сюда меня лизал отвратительный шершавый язык. Касаюсь пупка – в его глубину тыкали член. Грязная. Необходимость вымыться пришла ко мне с примитивным рефлексом вдохнуть очередную пайку воздуха. Холодная пронзительная вода. Я сжимаю зубы, чтобы не закричать. Намыливая своё тело душистым мылом, думаю над тем, почему не позволяла себе быть слабой. Быть может, они бы пощадили меня? Например, убив сразу, избегая ударов и насилия. Нет! Об этом не могло быть и речи. Когда я валялась на полу и была центром похоти и насмешек, единственное, что не могли добровольно у меня забрать это мой крик, мою слабость и достоинство. Я смыкала ряды зубов, отказывая оглушительной боли пролезть в моё горло, и она застревала где-то в лёгких, перехватывая дыхание и на мгновение забирая рассудок. Потом пришёл Маршалл. И спас меня. Пришёл и спас. Два действия, которых в прошлой жизни, я бы никогда не смогла сопоставить с мелкой личностью Эминема. Он был для меня помехой в отношениях с Аврил. Грязным ублюдков, называвшим меня колумбийской певичкой и пьяницей. И предметом моих бессонных ночей. Закутываюсь в синий халат. Свою прежнюю грязную одежду вместе с той жизнь, в которую меня насильно запихали, бросаю в унитаз. После этого тщательно мою руки. В зеркале сверкает мёртвая улыбка. Мышцы лица болят при некогда неотъемлемом жесте Шакиры. Что осталось от неё? Ответ очевиден. Её раскромсанное тело и близкие люди. Открываю дверь уборной и спешу найти Маршалла среди незнакомого потока людей. - Не хотите перекусить чего-нибудь, Шакира? – обращается ко мне приятная женщина, когда я нахожу Маршалла и присаживаюсь возле него. - Спасибо, я не голодна. Мой голос сухо трещит, как осенняя листва под ногами. На миг я задумываюсь над тем, смогу ли я петь с багажом кровавых воспоминаний и с таким дряхлым голосом? Вместо ответа, прижимаюсь ближе к Маршаллу, и он без лишних слов обнимает меня. - Хорошо. Пожалуйста, расскажите нам, что же с вами произошло? – допрашивает старый лысый мужчина. Маршалл тут же огрызается. - Не нужно на неё давить. Сначала представься. Мужчина заходится в очищающем кашле и произносит более дружелюбным тоном: - Меня зовут Говард Томпсон. Я американский посол в Израиле. Помимо дипломатической деятельности, расследую бесчинства палестинцев на территории Израиля. Мне стало известно, со слов нашего общего друга, мистера Джексона, о том, что вы похищены. Хотелось бы узнать подробности, как, что, когда, зачем и кто это учинил. Если не возражаете, конечно. Он просит меня невозможное. Вспомнить ад, после которого я чудом выжила. - Всё хорошо. Если хочешь, можешь не отвечать, - говорит мне Эминем тихо. Его рука накрывает мою, и от этого жеста мне становится гораздо легче. Как если бы подняли лишний груз с моих плечей. - Я… - начинаю. – Я не помню точно, как всё… - Уж постарайтесь, это очень важно для… - Не дави на неё, Томпсон! – угрожающе говорит Маршалл. – Запомни, для тебя будет важна та информация, которую она сочтёт нужным рассказать тебе. Ни больше, ни меньше. Не заставляй меня повторять ещё раз. - Маршалл, не нужно. Я расскажу... Мистер Томпсон, я действительно мало что помню. Большую часть времени, я лежала без сознания. Их лица были скрыты под масками. - О чём они говорили? О моих грудях. О моей тупости. О том, как хорошо бы загнать в мою срамную пещеру их боевую стрелу. Эти изверги обсуждали детали моей смерти – при мне. - Обо мне, - слышу свой слабый голос. - И всё?! – недовольно восклицает мистер Томпсон. Маршалл взрывается. - Чёртов сукин сын, ты так и не понял меня?! - Мистер Мезэрс… - Маршалл, - я беру его руки и заглядываю в глаза. – Успокойся, я могу понять мистера Томпсона. И ты тоже можешь, это его работа. - Чёрта с два! Маршалл вскакивает со своего места и бросается к нему, но прежде чем его руки смогли поднять за воротник испугавшегося мужчину, охранники вовремя оттаскивают его. - Засунь свои вопросы себе в очко, мудило! Всё, мать твою, твоё время вышло! Ёбаный урод морали, блять! - Мистер Мезэрс! – восклицает посол и его голос напоминает сопрано. – Я прошу уважения к своей персоне. Между прочим, я посол. А вы… - Он спас меня, – говорю я, и несколько голов поворачиваются ко мне. – Если бы не он, у вас бы не было никакого свидетеля против, как вы упомянули, бесчинства палестинцев. Кстати, почему этим занимаетесь вы, а не полиция Израиля? Неужели, потому что за вашими плечами целая Америка, пока эти люди каждый день озабочены поисками еды, не говоря об элементарных средствах защиты против агрессии Палестины?! Я знаю, в каких условиях они жили, мистер Томпсон. В ужасных. Я жила вместе с ними и, поверьте, знаю, о чём говорю. Ни вы, ни ваши люди не были озабочены жизнью своих сограждан, я уже молчу о простых израильтянах. Каждый день на их головы могла свалиться бомба. Их могли обстрелять в пустой дороге. На них охотились на их же земле. Пока я была в этом аду, только на моих руках умерла сотня отважных людей. По статистике, Мистер Томпсон, каждый день убивают около десятка израильтян. А это время что делаете вы, что делают власти Израиля? Вы все озабочены этой грёбаной нефтью и золотым запасом Израиля, вы как собаки грызётесь между собой, пока умирают люди из-за вашей халатности! Палестина на пятки наступает, а вам пофигу! Конечно, нужно собрать подписи во славу Америки и прижать израильцам языки, дескать, чтобы не вякали, пока будете откачивать нефть. Вы спрашивали, кто меня похитил? Палестинцы. Они пришли в Бейт-Шеан рано утром, убили всех, при мне оторвали голову близкому мне человеку, который первый протянул руку чужеземке, доктору ибн-Исааши. Детей изнасиловали и убили. Женщин куда-то увезли. Мужчин расстреляли, а меня закрыли в какой-то лачуге. Они ничего не спрашивали. Они хотели взять меня силой. И у них бы это получилось не приди ко мне Маршалл. Я опускаю голову, восстанавливая дыхания. Всё это я высказала ни минуты не сомневаясь, что они всё равно не поймут мои слова. Для всех – это тихий ужас, который не имеет место быть в их комфортабельной роскошной жизни. Страшная сказка для взрослых людей. Маршалл единственный стоял не ошарашенный моей правдой. Его твёрдый взгляд выдаёт раскаяние и злость. Я уверена, он жалеет, что не остался в этой лачуге, лично не убив каждого, кто имел отношение к моему унижению. - Вы без сомнения сильная женщина, простите, если как-то задел ваши чувства, - медленно произносит посол. - У вас бы не получилось меня задеть, как бы вы не хотели. Теперь вряд ли. - И всё же… Они просто похитили вас для… удовлетворения своих нужд? Вас, одну единственную женщину из всех, что там были? Маршаллу удаётся вырваться из рук охранников, слишком неожиданным был его рывок. И со всего размаху припечатывает свой кулак в лицо посла. Тот падает, громко охая. И охранники бросаются к Маршаллу. На борту возникает паника. Я подхожу к Маршаллу и крепко обнимаю, в то время как на его запястьях защёлкиваются наручники. - Я люблю тебя… Пожалуйста, не делай так, чтобы они больше не забирали тебя от меня. Маршалл вспыхивает от моих слов. Расплывается в нерешительности и затем сухо бросает: - Позвони Кэртису. Я киваю, и пока его выводят из комнаты, мы не отрываем взгляд друг от друга. В груди что-то ломается при звуке закрываемой двери. Я снова один на один со своими проблемами. Если бы Маршалл не был бы столь взрывоопасным, я бы могла прижаться к нему сейчас, просто подержаться за его руку. С тех пор, как он забрал меня из Израиля, я чувствую, что Маршалл стал для меня не просто необходимостью, а сильнейшей потребностью. Силой воли, без которой я не могу заставить себя снова жить. Мою просьбу связаться с землей, экипаж самолёта принимает скептически, но как мне объяснила стюардесса (та милая женщина, что интересовалась, что я буду есть) опасную зону турбулентности мы минули, но небольшой риск есть, поэтому связь может прерываться. Телефон Кэртиса знаю наизусть. Я набираю его на планшете, любезно предоставленном мне экипажем самолёма. Звонок с видеосвязью, немного волнуюсь. - Алло, - голос Кэртиса уставший и надломленный. Я могу только представлять, насколько сильно он выматывает себя в поисках Аврил. Наверное, не спит которые сутки. И по традиции, много кушает и кофеварками вливает в себя отрезвляющий напиток. - Шакии… - протяжно проговаривает Кэртис, и улыбка освещает его лицо. Хоть что-то хорошее в этом дерьме, на его месте я бы подумала точно также. - Как ты, малышка? Здорова? - Я в порядке, Кэртис. Немного потрёпана, но кому нужны сейчас пара сломленных рёбер и раны на животе? – я улыбаюсь, не смотря на душащие слёзы. Кэртис, я всегда буду это говорить, золотой человек. За своих друзей, он не то, что душу дьяволу продаст, он сделает ВСЁ. Его душа – это благословение для своих близких. Прежде, чем подумать о себе, он обязательно купит другу новой одежды, пополнит запасы еды, одолжит денег или позвонит Аврил, спросить из какой на этот раз дыры её и меня нужно вытаскивать. Я так долго не видела его, не разговаривала с ним. Он как символ того, что у всех всё будет хорошо. Поэтому, если он ищет Аврил, никто не сомневается, что он найдёт её. - Я клянусь, они заплатят на это, - угрожает Кэртис. Он в каком-то тусклом помещении, без рубашки, с цепочками на шее (которые так любила припрятывать Эйви), с красными глазами и голодным выражением лица. - Я верю тебе. Аллах не успеет покарать их. Мы улыбаемся друг другу. - Ты ел сегодня что-нибудь? - Знаешь… ты первая женщина, с которой я общаюсь за две последние недели, - выражение моего лица заставляет его засмеяться, – И уж тем более первая женщина, которая спрашивает, голоден ли я. - Должен же кто-нибудь о тебе заботится! - Звучит, как то жалко, - и мы снова смеёмся. С ним я всегда могла позволить себе немного цинизма или горького юмора. Он всегда рассмеётся и скажет вот это: - Ты потрясающая женщина, Шакира! А я отвечу: - Не заставляй меня краснеть. Потом мы замолкаем. Каждый из нас чувствует, что эта тема подошла. - Что с поисками Аврил? - Нормально, - быстро отвечает он. Мне кажется, он заранее придумал ответ и не хочет никого посвящать в свои планы. - Ты хотя бы знаешь, где она? Он колеблется. - Примерно. Но скоро у меня на руках будут её точные координаты. - Кэртис, ты что-то скрываешь от меня?.. Трёт глаза и широко зевает, почему это заставляет меня улыбнуться. - Нет, но считаю, что тот, кто много знает, рано или поздно умрёт. - Пообещай мне, что убьёшь Корнуэла. - Обещаю. - Маршалл… Он. В общем он вспылил, и охрана посла мистера Томпсона в наручниках увели его куда-то. Пожалуйста, верни его мне. Кэртис вынимает из кармана брюк айфон и быстро нажимает номер. - Не вешай трубку, его сейчас доставят тебе. А ещё Кэртис – Бог телефонного звонка. Один его звонок и твоя проблема решена. Наверное, в прошлой жизни он был Джинном. - Ну вот и всё, небольшое недоразумение. Но посол вызывает Эма в суд. Я громко начинаю смеяться. Что-то сумасшедшее было в этом истеричном смехе, но после него мне значительно стало лучше. - Ты тоже представила его в зале суда? – улыбается Кэртис. - И в костюме. - Да, зрелище захватывающее. Шаки, скажи мне, те, кто похитил тебя, они ничего не спрашивали? Я напрягаюсь. Он что-то знает. Догадка превращается в убеждение. - Не спрашивали, пытали. - Они хотели узнать, кто убил Иддо? – тихо догадывается он. И тут мне всё становится ясно. Единственный человек, кто знал об его убийстве, кроме меня, это Сашка. Он всё-таки сделал это. - Ты виделся с Сашей? – мгновенно спрашиваю я. - Пока нет, он звонил мне, сказал, где ты находишься. И попросил поторопиться. Этот сукин сын уехал и, не удостоверившись в твоей безопасности, оставил тебя! - Нет, всё не так. Чтобы избавить меня от влияния Корнуэла, нужно было прикончить доносчика Иддо. Саша убил его и сказал мне, что теперь твоя очередь вступать игру. Т.е. увезти меня из Израиля. Таким образом, мы сами начинаем шантажировать Корнуэла тем, что Аврил в любой момент может уйти оттуда. Разумеется, в его интересах не сказать ей об этой маленькой неурядице. - Он так был уверен, что Корнуэл не взбесится и не прикончит её? - Ты сам не веришь своим словам. Мы оба знаем, кто Аврил. - Саша тебе рассказал? А ему откуда известно? - Догадался, когда я ему сказала о том, что за ней охотится Корнуэл. - Сильно изменился? - Стал лысым. И такой же накаченный как ты, если не больше, - я не стала ему говорить, что вместо правой руки у Саши железный крюк. Он сам должен увидеть это. Кэртис улыбается моей шутке. - Да ну?! - Привет, дружище! – рядом со мной неожиданно присаживается Маршалл. - Ты достал… я вечно твою задницу вытаскиваю, - бурчит тот. Эминем обнимает меня и целует в макушку. - Если бы не она, сидеть мне до прилёта в этой комнатушке с наручниками. - Шакира такая добрая… - Маршалл, ты знаешь, что посол намерен вызвать тебя в суд? Он широко улыбается, глядя прямо на мои губы. - Попробую засудить его, - и затем обращается к Кэртису. – Если бы ты только слышал, какие гадости он говорил ей! - Челюсть? – Кэртис притворяется, что ему больно. - Нос. Ринопластика уже ждёт этого ублюдка. На какое-то мгновение я поверила, что вдруг всё стало как прежде. Весёлая болботня двух бесконечно любящих друзей, мы с Эйви никуда не пропадали. На моём теле нет этих ужасных отметин. И наша память не выпачкана грязью. Кэртис пообещал, что встретит нас в аэропорту, пожелал счастливого пути и отключился. - Ты так ничего и не ела? - Нет, не хочу совсем, - отвечаю я. – Кстати, во всей этой суматохе я даже не спросила у тебя, что будет дальше? Он не понимает меня. И мне так трудно собраться, когда меня то и дело ошпаривают взглядом голубых глаз. Они замечательные, когда черты его лица расслаблены, не искорежены злостной гримасой или не сходятся в очередном приступе матерного потока. Сейчас они как спокойный притаившийся океан. - В смысле?.. - Куда мы поедем дальше, после того… как Кэртис встретит нас в аэропорту. Мне кажется, будет неправильным, если все узнают, что я вернулась. В первую очередь, для Аврил. - А мне кажется, этот хрен врач уже обо всём догадался, - с упоминаем дочери лицо Маршалла темнеет, не остаётся ни следа того прежнего спокойствия, которым я наслаждаюсь целую минуту. – Только бы с ней ничего не случилось. Беру его за руку. Он тут же переплетает свои пальцы с моими. Наше тепло обоюдно. Это идеальный момент двух людей. И не важно, кем они являются друг другу, близкими родственниками, хорошими друзьями, парой, знакомыми. Чувствовать поддержку – это как чувствовать под ботинками хорошо выстроенный железобетонный асфальт. Твоя нога не поскользнётся на камне, впереди дорога не обрывается, а если придётся падать, то на самую знаменитую часть тела, да и то, только для того, чтобы отряхнуться и снова гордо уйти прочь. - С ней ничего не случится. Корнуэл дорожит ею не меньше нашего. - Не смей сравнивать наши чувства с его желанием обладать ею как экспериментом! Он держит её там за лабораторную мышку… чёртов сукин сын! Он встаёт и начинает ходить. - Ты… что ты думаешь о ней? Я имею виду представляешь ли ты нашу Эйви в новом облике? Я просто пытаюсь… - от нахлынувших чувств смотрю вниз, себе на руки, те, что мгновение назад ощущали чужое тепло. Он крепко обнимает меня. - Давай ты просто уснёшь. Мы скоро прилетим, ты должна набраться сил для поездки в Барранкилью. - В Барранкилью?! – словно перед моими глазами взрываются тысячи фейверков. Я не смела мечтать об этом. Это слишком приятно для моих ушей, для моей души, сущности. Земля, которую я обожаю всем сердцем. Дом родителей, моя большая несносная семья, где Шакира всего лишь одна из рода Мебараков, маленькая девушка с мечтами как у слона, как часто любил шутить мой отец. - Это… я так рада! Это лучшее, что могло произойти со мной после того, как ты… - Я догадывался. Тебе следует восстановиться. - А тебе не кажется, что ты слишком увлёкся ролью няньки, м? Он улыбается. И я даю себе слово, что буду и дальше шутить подобным образом, чтобы его губы растягивались как можно чаще. Он прекрасен. - Раз уж рядом с тобой нет Кэртиса… Теперь улыбаюсь я. Тянусь к нему, и он с готовностью погружает меня в свои объятия. - Ты такой хороший… - мой голос уже сонный. Моя голова идёт кругом от его божественного запаха и от осознания того, что он обнимает меня вместо того, чтобы поливать грязью. - Спи, Шакира. - Есть, спать! Как ни странно, но после этих слов на меня надвинулась стена из чёрного ничего. Каждый раз, когда я шевелилась у него в руках, я чувствовала себя завёрнутой в электрическое одеяло с максимально включённой температурой. Расплавленный жар врезался в мои кости, разбивая угрожающие голоса и множество расплывчатых лиц в одно яркое сплошное месиво. Мне снились кошмары, которые исчезали так быстро, что я не успевала ни закричать, ни испугаться. Во сне я постоянно чувствовала его руки, они гладили плечи, разбирали по прядям волосы, осторожно прижимали и заклятием снимали с меня всё плохое, что успело коснуться меня в Израиле. Со мной говорила Аврил в сказочном саду, и я задыхалась от ослепляющей силы её красоты. Она была до невозможности прекрасна. И спокойна. Я не понимала ни слова из того, что она мне рассказывала, я не могла коснуться её мраморной кожи, сколько ни пыталась. И тогда я просто наслаждалась этими мгновениями, когда Вселенная пусть даже во сне поместила нас в одинаковое пространство, где я могла видеть её так же близко, как могла вдыхать её божественный аромат. На меня долго смотрел мой муж в чёрных невыразительных очках. Он ничего не говорил, но от одного его взгляда сквозь не прозрачное стекло моя кожа пламенела и неприятно жглась. А я выкрикивала его имя, и моя безумная истерика мерно перетекала в транс, в котором мои губы как заводные повторяли его имя – Марк! Марк! Марк! Кажется, я просила его простить меня. Но он оставался глухим и не мигающим. Я понимала, что наша короткая семейная жизнь лежит у моих ног в виде большой дорожной пробки по пятницам. Ничего не двигалось и не выезжало. Решение было старо как мир – просто ждать. И я набирала в лёгкие побольше воздуха и старалась не думать о том, как ему сказать, что я больше не люблю его. Что больше нет сил просыпаться с ним в одной постели и засыпать под жгучий вечерний секс. Я больше не хочу разговаривать с ним о своих проблемах, ни терпеть его уходы. Я должна признаться ему, что он был для меня ярким, искрящимся, тёплым солнцем. Моим собственным. Я жила им. Я отдавалась ему всем телом и душой. Я хотела проникнуть ему под кожу и навсегда остаться там. Но сейчас в моём сердце появилась новая любовь. Я сняла с талии спасательный круг в виде Марк Антони и с головой ушла под воду, добровольно. Эта любовь гораздо тяжелее и сложнее, чем предыдущая. От Маршалла я не знаю, чего ожидать в следующую минуту. Он многомерная специфическая личность, очень добрая внутри и очень колючая снаружи. Он как миллион закрытых дверей и как тихая гавань в бурлящем море. И я хочу объяснить ему, что моё сердце, как и солнце не имеет возраста, что я буду бесконечно ждать его, разделять с ним каждый данный нам Богом день, смотреть на него спящего и обожать его, как причину моего нахождения на Земле. Обо всём этом я разговаривала со своим отражением в зеркале. Оно смотрело на меня и повторяло движение моих губ, внимательно обдумывало мои решения и невозмутимо принимало весь тот бред, что я несла, пока пыталась разобраться в своём собственном мире без налогов и дорожных аварий. Иногда мне казалось, что я истеричка, которая постепенно сходит с ума и вокруг меня продолжают общаться люди, не замечая моей разрушенности. А в следующий момент меня клевал орёл и я дико смеялась. Но наконец-то я открываю глаза. Последние сонные видения рассыпаются прочь, когда я вижу, как крепко спит мой ангел-хранитель. Его веки чуть дрожат, и мне кажется, что это оттого, что я чересчур сильно дышу. Провожу рукой по его волосам, чувствую их колючесть и мягкость. Большой спящий тигр. - Ты проснулась… Этот голос лишает меня остатков благоразумия и я, не ведая, что творю, бесстыдно касаюсь его губ. Остальной мир сделал шаг назад. Водоворот из сладких волнительных наслаждений захлёстывает меня. Каждое его прикосновение, как расплавленный мармелад внутри моего рта. Я распадаюсь на кусочки и вновь собираюсь, когда он облизывает меня с таким желанием, что казалось, ещё чуть – чуть и мы окончательно потеряем всякий стыд и ответственность и займёмся самым прекрасным делом на Земле. - Наконец-то я могу целовать тебя, - чуть позднее говорит он. – Пока ты спала, я боролся с собой, наброситься на тебя или не наброситься на тебя. Тихо смеюсь. - Мне снились такие странные сны, что я, пожалуй, согласилась бы на «наброситься на тебя». Улыбается и вновь касается меня губами. - Ты знаешь, я видела её… Аврил разговаривала со мной. Она была прекрасной. Он кивает, и у меня сердце сжимается, видя внезапную серую тень, накрывшую его лицо. - Маршалл, - говорю я, совершенно не представляя, какие слова утешения подобрать. - Я сгоняю к стюардессе, принесу чего-нибудь нам поесть, - поднимается и уходит от меня. - Я не голодна. Не оборачиваясь, пожимает плечами, и продолжает покидать меня. Когда он окончательно уходит из поля моего видения, я чувствую, как острый кусок железа поток со всего размаху врезается в самое сердце.