Я спущусь за тобой в ад

Аврил

Мне было трудно не рассмеяться и не пожалеть саму себя. Эти двое снова являются ко мне. Незабываемая парочка из моих пессимистических спутников. - Уходите, - приказываю я им, натягивая одеяло до самого подбородка. Депрессия садится на стул, и вытягивает свои длинные ноги на столе. Полы её серого пальто покоятся на полу, но, кажется, её это ничуть не заботит. Из этой парочки я ненавижу её больше всех. Она всегда собрана, с тяжёлым запасом сарказма, напичканная отчаянием и полностью во власти эгоизма. - Неужели ты не рада меня видеть, детка? – её голос напоминает треск гравия. - Поверь, она рада, но из упрямства не хочет этого признавать. Не так ли, Аврил? – Одиночество, как главарь их банды, считает за право сесть ко мне на кровать и участливо обнять за плечи. - Что с тобой? Тебе одиноко? - Уйдите. - Нет, ну вы только взгляните на неё… Всеми брошенная, забытая, да ещё и огрызается на своих единственных друзей! – Депрессия никогда не изменяет своему сарказму. - У меня есть друзья, лучше, гораздо лучше, чем вы оба вместе взятые! Вы просто жалкая парочка неудачников, которые не дают мне заснуть! Твою мать! - Ты сама нас звала, солнышко, - Одиночество заботливо подтыкает под меня одеяло. - Никогда! - Звала-звала, - начинает расхаживать по комнате Депрессия. – Каждую ночь ты чувствуешь каждого из нас. - Неправда! - Тебе одиноко, - шепчет Одиночество. - Тебе плохо, - подхватывает Депрессия. - НЕТ! УЙДИТЕ! ВЫ ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЕТЕ ЧТО Я ЧУВСТВУЮ, ГРЁБАНЫЕ УРОДЫ! УЙДИТЕ ИЗ МОЕЙ СПАЛЬНИ – НЕМЕДЛЕННО! Меня подхватывают, когда я начинаю молотить кулаками по воздуху. Несут на постель, пытаются поймать мою правую руку, через некоторое время им это удаётся, и я чувствую укус иглы с жидким расслабляющим лекарством. Медсестра очень добра ко мне. Напоследок она одаривает меня улыбкой и желает спокойной ночи. Перед тем как заснуть, я ловлю себя на мысли, что эти двое были правы. Каждую ночь мне одиноко и горько, но только всему миру до этого нет дела. Спи, Аврил. Сон – это единственное место, где тебя не найдёт Корнуэл с его бандой врачей, это место, где постоянно светит Солнце и Земля, над которой не проносилась тень Ночи. – Да Ради Бога! Это красный цвет. Чувствую растущее беспокойство. Оно расцветает во мне уродливым цветком, угрожая задушить меня. Карточка в руках доктора Сименса сменяется другим цветом. Его лицо сохраняет беспристрастное глупое выражение. – Синий! - отвечаю я, уже заметно нервничая. – Желтый! Через капельницу в левую руку поступает какая-то тёплая жидкость, позволявшая другому врачу фиксировать приливы крови к мозгу. Один цвет сменяет другой. Зеленый. Оранжевый. Розовый... Потом карточки в руках доктора заканчиваются. - На этом всё? – нетерпение во мне так и бурлит. - Нет ещё. Назовите столицу Франции. - Вы шутите? - Нет. Называйте столицу. - Вы думаете, я не могу назвать столицу этой вшивой Франции? Да за кого вы меня принимаете?! Где Корнуэл?! - Я уже тут, - когда он заходит в палату, мне становится намного легче. - Не подскажешь мне столицу Франции, а то столь трудный вопрос может вызвать во мне бурю негативных эмоций к твоим людям. - По-моему, она права, Джек, - обращается к доктору Сименсу Корнуэл. - Она сама недавно жаловалась на головные боли! А когда дежурная медсестра спросила у неё, какой сегодня день, она не смогла ответить. Подумай только – она забыла, в каком веке мы живём! - От постоянного общения с белыми халатиками не только Альцгеймер себя проявит, но и понос. Кстати, как насчёт того, чтобы убедиться в нормальности цвета моего кала, а, господа? - Хватит, Аврил. Я позже с ними поговорю. А теперь оставьте нас, коллеги. Коллеги один за одним покидают палату. Я провожаю их ехидной улыбкой и неизменным средним пальцем, жаль только, что их пятые точки не оценивают мой юмор. И всё же мне словно снова разрешают дышать. - Когда я снова увижу его, Корнуэл? - В пятом часу. Как договаривались. - Мне сказали, что за ним ухаживает только одна медсестра. - И что тебя не устраивает? - Она! Корнуэл делает такие большие глаза, словно хочет показать мне, насколько велико его удивление. - Она прекрасный начинающий врач-терапевт. Имеет отличные рекомендации, поверь, она прекрасно справляется с ним. - Она ненавидит его. - Это твои бредни. - Корнуэл, сукин ты сын! – хватаю его за воротник халата и прижимаю к стене. По всей палате раздаются звуки серены, а щелки двери указывают на то, что сюда вваливаются охранники. - Я помогу твоему сыну, если ты поможешь моему! – кричу я, пытаясь отбиться сразу от нескольких рук сразу. - Оставьте её. - Ты слышишь меня?! - Я же сказал, оставьте, чёрт возьми, её и выйдите вон из палаты! Вон! С недовольными минами, эти дубины выходят за двери. Корнуэл тут же хватает меня за локоть и шипит прямо в лицо: - Не смей шантажировать меня. - Тогда, на хрен убери эту суку от моего сына! – шиплю в ответ я, вырвавшись из его рук. - В последнее время ты наглеешь на глазха, не забывай, чья жизнь в моих руках. - Я всё прекрасно помню. Но и ты не забывай, что именно я должна стать донором твоего сына, так что не дай бог мне сотворить что-нибудь с собой. - Не посмеешь. Как же жизнь Шакиры и жизнь твоего сына? - Моего сына, твоего сына, - передразниваю я нас обоих. – Пока не знаю, но в одну из бессонных ночей я придумаю выход из этого положения. И не забывай, что тогда тебе придётся уносить свою задницу, как можно быстрее. - Ты… маленькая дрянь! - Бах… никогда не думала, что ты сможешь перефразировать меня. - Готовься к операции, Аврил! - Что? - Что слышала! – и, развернувшись, уходит к двери. Он ничуть не удивляется, когда я уже встречаю его возле неё. - А как же твои анализы? Обследования? Показатели? Ты пересадишь Томасу мои почки, не изучив их?! - Да. Я распорю твой живот, достану твои внутренности и потом, когда твоё сердце перестанет биться, я изучу их. Так сказать выполню твоё последнее желание. - Нет, Корнуэл! - Уйди с дороги. Беру его за руку. - Я убью себя. - Не сможешь. - На твоих глазах я могу сама распороть себе живот! И повредить то, что нужно тебе! - Тогда, я прикончу Шакиру и отдам на съедение своим овчаркам твоего отпрыска, как тебе такой вариант? - И твой сын сдохнет от всяких там болезней, как тебе мой вариант? На мгновение он просто сжимает губы. Его глаза сверлят мои. Чудовищный спор, в котором я втянула нас обоих, по моему мнению, уже должен утихнуть - хотя бы до следующего утра. - Дай пройти, Аврил. - Корнуэл, я согласна отдаться свои внутренности Томасу. Он хороший мальчик… у тебя чудесный сын. Я… только хочу, чтобы после моей смерти, ты ничего не сделал Шакире и моему сыну. Я хочу, чтобы ты отпустил их. Ведь у тебя тоже есть сын! Корнуэл, ты обязан войти в моё положение! - Мой сын болен, смертельно болен. - А два близких мне человека находятся в постоянной опасности из-за тебя! Ты, кусок дерьма, просто вломился в мою жизнь, разрушил всё, что мне было дорого, и сейчас пытаешься манипулировать их жизнями, чтобы добиться моего сотрудничества! Как может твоё сердце вмещать столько зла? - Я просто воспользовался ситуацией. И только попробуй сказать, что ты бы не поступила также. - Никогда. - Никогда? – его брови угрожающе нависают над глазами. – Тогда, я напомню тебе… - Нет! Не смей делать этого. Корнуэл… Я прижимаюсь к стене, моля Бога, чтобы она волшебным образом стала мягкой, и я смогла провалиться в неё раньше, чем он напомнит мне детали кошара, с которым я научилась жить. - Ты… - Корнуэл! - …собственными руками… - Замолчи!!! - …застрелила… Я закричала. Через мгновение свет во мне потухает. Очень тёплые руки. Я ощущаю их тепло даже через лихорадку. Мне холодно и глаза упорно не хотят открываться. Я бьюсь в собственное сознание, но оно молчит. Эта тишина убивает меня. - Ты звала меня, солнышко? – я узнаю голос Одиночества. - Ты? Какого чёрта?! Уходи! - Как скажешь, но не зови меня больше. - Постой… - Да? - Посиди ещё немножко, пока мне не станет совсем хорошо, чтобы снова ненавидеть тебя. - Хм… как скажешь, - Одиночество обнимает меня и в своих объятиях начинает мурлыкать грустную песенку. - Ты не позовёшь Депрессию? - Она злится на тебя, поэтому какое-то время её не будет. - Хоть одна хорошая новость. - У вас обеих отличное чувство сарказма. - У кого-то повышенная болтливость, мне нужно спать. - Прости… можешь спать и ни о чём не волноваться. Я буду с тобой до конца. Боже, за что мне это одиночество. Просыпаюсь я тоже в объятиях Одиночества и, наверное, первый раз за всё время не начинаю ругаться с ним и приказывать оставить меня в покое. До меня наконец-то доходит, что он именно тот, кто останется со мной до конца. Разделит мои проблемы и не уйдёт при малейшем её запашке. - Ты не боишься Корнуэла, - бормочу я. - Я боюсь того, что когда-нибудь стану не нужен тебе. Что некому будет звать меня и ругать, когда я появляюсь. Что ты станешь независимой от меня. - Ты хороший, не смотря на то, что ты зануда. - Я Одиночество. - И не напоминай. Твоя подружка Депрессия скоро вернётся? - Ты знаешь правила, ты должна позвать её. Я закатываю глаза в жесте «знаю-знаю». - Мне и без неё хорошо живётся… Это же здорово, что её нет, правда? – вдруг осеняет меня. - Почему это? - Это значит, мне только одиноко. Мне не плохо, мне здорово в том, что мне одиноко. - Я что-то не понимаю. - Я приняла тебя и отказалась от неё, как думаешь, мне стоило сделать наоборот? - Нет, конечно. Я гораздо более подходящая компания для тебя. - Приятно, когда собственное одиночество принимает твою точку зрения, какой бы странной она не казалась нам обоим. Медсестра приходит ровно через две минуты после того, как я просыпаюсь. Точнее – пробуждаюсь от обморока. - Вам лучше? - Когда придёт мисс Доусон? - Она спрашивала о вас, я предупрежу её, что вы готовы принять её. - Спасибо. Не знаю, что я нашла в ней. Утешительницу? Сообщницу? Нет, нет. Этим всем она станет гораздо позже. Тогда я увидела в ней призрак. И миллион панических ужасов растоптали моё сердце, пока я пыталась воссоздать прошлое время встречи с ней. Это было не трудно, особенно, когда твоя память напоминает компьютерную папку, в которую чтобы заглянуть, достаточно щёлкнуть два раза, а порой и один. Мне не понадобилось щёлкать на эту папку. Я сразу узнала рыжеволосую суку из Седана, что горела дьявольским желанием прикончить меня. Тогда на лугу я оторвала ей голову. И спокойно отправилась к Корнуэлу, по пути ломая голову над тем, какого чёрта я отправила её на тот свет, не расспросив, кто она такая. Её зовут Миранда. И она не та рыжеволосая сука из Седана. Она сестра той рыжеволосой суки из Седана. Близнец трупа своей сестры. И того, что я узнала о ней, достаточно для того, чтобы уважать эту женщину и попытаться воздержаться от поклонов ей. Она изумительна. Как и её ненавязчивая настойчивость подружиться со мной. Она большая умница, она сразу испугалась меня и, решив, что для неё всё равно всё кончено, проявила необычайную стойкость силы воли и за то короткое время, пока я размышляла, с какой стороны лучше подойти к её шее, она убедила меня в том, что она друг. Я научилась заново повторять это слово – д р у г. Она научила меня не бояться верить ей. Я снова смеялась, когда она специально рассказывала что-то смешное, иногда даже не столько от юмора, сколько от желания угодить ей. Она готовила для меня пирожки дома и потом аккуратно заворачивала их в пластиковый пакет, который вкладывала в небольшую милую коробочку для таких случаев, и несла мне в палату. В эти моменты я чувствовала себя как дома. И радовалась, видя как постепенно дрожь исчезает из её рук, это означало только одно – Миранда больше не боялась меня. Стоит ли говорить, что её забота и любовь ко мне, заставили прожить меня лучшие минуты в этой больнице? Что я больше не убивала врачей; не выпускала наружу гнев, старалась побороть его; начала думать над своими действиями и, наконец-то, проходила все тесты Корнуэла без скандалов и жертв? Она сделал то, что ещё никому не удалось после возвращения из России. Она сумела сделать меня счастливой. Она вымолила у Корнуэла разрешения видеться с сыном! В те времена я не могла думать о нём. Слишком болезненно было всё, что связано с его зачатием. Миранда помогла мне выуживать из себя материнскую любовь и долг перед ребёнком. И когда я впервые взяла сына на руки и посмотрела в его по - детски доверчивые и распахнуты глаза – я словно пережила миллион ощущении в минуту, но одно из них, самое яркое, запомнилось мне по сей день. Тогда, я почувствовала себя такой свободной и отчаянной, будто только что спрыгнула с большой высоты в маленький стакан и полностью поместилась в нём. Мой сын похитил мою жизнь в доли секунды и с его улыбкой подарил мне силы идти и бороться за него дальше. Счастье расцветало всякий раз, когда нежное маленькое тельце прижималось ко мне. Когда я пела ему свои песни, так старательно и нежно, как никогда раньше и ни для кого раньше. Когда я разговаривала с ним, на ходу придумывая сказки и прислушиваясь к его дыханию – засыпает или ещё нет? Мой сын стал моей жизнью и большой любовью. И мысль никогда больше не посмотреть ему в глаза и не сжать его в своих объятиях приводила меня в ужас и заставляла думать дальше над выходом из этого тупика. - Как ты себя чувствуешь сегодня? - голос Миранды, тёплым воском, опутывает меня и от одного её голоса мне уже спокойно. - Нормально, почему ты так долго не приходила? Я обнимаю её. В последнее время – это стало навязчивой необходимостью. - Готовила проект для Корнуэла. По пути в твою комнату, я встретила его, он был очень зол. Что между вами произошло на этот раз? Я вкратце рассказываю наш диалог с ним. Повторяя его слова, что он прикончит Шакиру и моего сына, меня охватывает неясная тревога. В любом случае, со всей этой ситуацией нужно заканчивать и чем скорее, тем лучше. Корнуэл может прямо сейчас ворваться ко мне, провести операцию, а после я вряд ли смогу помочь уже кому-нибудь. - Так… ты помнишь наш разговор о нём? – в царском жесте Миранда складывает на груди руки. Я киваю. - Что ты думаешь о Корнуэле? Ты злишься на него? - Ничуть. Я не понимаю его действий, для меня немыслима жестокость по отношению к моим близким людям, ему нужно лечится, ну а пока он тот, кто по-настоящему может покончить со всем этим, - этот заученный текст я повторяла на протяжении пяти длинных бессонных ночей, и когда мне всё-таки раскрылась истина, звучавшая в нём, я обросла металлическим панцирем, позволявшим мне абстрагироваться от желания прикончить Корнуэла с его дурацкой системой обследований и сосредоточиться на спасении тех, кого я люблю. - Уже скоро пять, ты готова? – Миранда улыбается. В след за ней улыбаюсь я. Знакомые бабочки защебетали внутри меня, я увижу сына. Мы идём с ней по широкому белому коридору, по стенам которого развешаны красочные картины с изображением солнца, луга, детей. Чистейшая пропаганда здоровья. Мне нравится прогуливаться неспешным шагом по больнице Корнуэла. Если бы меня здесь не держали насильно, клянусь, я бы приходила сюда, как в парк – размять ноги и привести в порядок мысли. Дизайн тут выдержан в стиле модерн, очень положительный, с только яркими цветами, символизирующим мир без болезней. Иногда на стенах встречаются встроенные плазменные телевизоры, в которых крутят бесконечные программы о здоровом образе жизни, о симптомах СПИДа и на фоне всего этого жуткие ролики социальной рекламой. Миранда не торопится как можно быстрее доставить меня к сыну, и я чувствую, что она хочет поговорить со мной о чём-то. - О чём ты хочешь поговорить со мной? – решаю не ходить вокруг да около я. Мысленно я уже с сыном. Прежде чем пуститься вплавь по гигантским волнам своей любви к нему, я собираю в кулак всю свою выдержку и начинаю осматривать его также тщательно и педантично, как если бы я была учёным, а он неизвестной бактерией под микроскопом. Мне важно любое его изменение без меня. Родинка на плече, красная сыпь на спинке, подросшие ногти на маленьких изящных пальцах. Синяки, ушибы, порезы - этого, к счастью его сиделки, я не обнаруживаю на нём. После всего этого, я разрешаю себе потерять голову от счастья и наконец-то прижать сына к своей груди. Я чувствую пульсирующие клетки на его коже, растекающуюся под ними здоровую молодую кровь, пульс – всегда быстрый и звонкий, энергию, с какой он хватает меня за волосы. Мои глаза на его лице ещё не осмысленные, но живущий в них взгляд уже скреплен чётким стержнем из проницательности и любознательности. Я каменею, когда мой сын растягивает губы в улыбке. И животный ор потрясает меня изнутри – это улыбка его отца. Когда он морщится, хочет спать или зевает, меня всю сковывает оцепенением, как бы я не хотела уничтожить память о Саше, на моих руках живое ДНК – доказательство того, что он был и он жил некоторое время во мне и теперь в моём сыне. В такие моменты я всегда растеряна, не знаю, за что уцепиться, чтобы снова взять ситуацию под контроль. Как я объясню сыну, почему у него нет отца? Версии о том, что его задавил автомобиль или он сбежал к другой женщине, кажутся мне абсурдными. Не смотря ни на что, Саша никогда не сделал бы последнего и не допустил бы первого. Сказать ему правду? Как?! - Аврил… Меня переключают на другую волну, и вот я уже далеко от мыслей о сыне и его отце, чтобы сделать натужный рывок к концентрации, покончить с её разговором ко мне и наяву ощутить прелесть близости с сыном. Однако не всё так легко, как я предполагаю. - Ты никогда не разговариваешь о Саше. Мг, что я могу ей сказать? Тоже правду? Тогда наш с ней мир перевернётся с ног на голову. - Что ты хочешь узнать? – незаметно для неё превращаюсь в колючий шарик. - Я хочу, чтобы эта тема прекратила тебя настолько тревожить. Тебе нужно научиться справляться со всем этим. Итак, ты готова? А ты готова? - Мне кажется, это не место для… - Иди за мной, - невозмутимо перебивает она меня. Эта женщина сведёт меня в могилу, думаю я, покорно следуя за её безупречной походкой. Однако комната, в которую мы вошли больше напоминает её рабочий кабинет, нежели могилу. Тут много места, пространство не стесняется нагромождениями компьютеров на нескольких столах и даже стульев. Вот и всё, что имеется в кабинете Миранды. Ни одной картины на стене, ни одной книжки на несуществующих шкафах. Только открытое окно – с решёткой. - Мило, - вру я. Для меня это место навевает тоску и отчуждённость. Неужели психолог может позволить себе существовать в таких некомфортных для мировосприятия условиях? - Я тоже так думаю, - улыбается она. - А… разве Корнуэл разрешил мне бывать здесь? - Корнуэл не догадывается о том, что ты здесь. Убеждённость, звучавшая в её словах, неким образом передаётся и мне. - Как ты это делаешь? В смысле, как тебе удаётся его обманывать? - И не только его. А всех людей из его охраны. - Как?! - С помощью них… - она обводит взглядом свою техническую армию из ноутбуков и нетбуков. – Иди сюда, - она что-то щелкает на одном из них, и когда я подхожу к ней, на экране одного из компьютеров вижу множество камер слежения. У меня захватывает дух – они повсюду. Миранда даже может наблюдать за мужским туалетом! В одной из камер я узнаю свою палату. Она кажется мне ещё более удручённой, чем я предполагала. И я трачу целую минуту пытаясь представить себя в ней. Какое же это жалкое зрелище, думаю я, наблюдать за психически нервной, на грани сумасшествия, женщиной, чьи проблемы превратились в её жизнь! - Я бы никогда не стала работать со мной, - произношу я, подходя к окну. – Как тебе удалось это, видя всё, что творится со мной? За окном я по - прежнему вижу небоскрёбы. - Я и не хотела, правда. С самого начала я даже хотела тебя убить! Поворачиваюсь к ней, и вместе с тем как выгибается моя бровь, растёт моё изумление. - Ты!.. Меня?! Я ни в коем случае не хочу задеть её физические способности, но при мысли, что она даже думала об этом, меня разбирает смех. - Ну да, - Миранда тоже улыбается. – С твоим делом было много белых пятен. Исчезали люди, ты убивала их. Думаю, мне хотелось сделать из себя героиню. Очистить мир от такой, как ты. Повторюсь, это были мои мысли до того, как я познакомилась с тобой. Сейчас я считаю по-другому. - Возможно, ты и спасла бы мир. Как знать? - Не говори так. Ты очень добрая. Ты на самом деле очень добрая. Облизываю губы, вспоминая, как разрывались шейные хрящики, когда я отрывала голову её сестры. Интересно, она будет также отзываться обо мне, если узнает об этом? - Ты одна в семье? – вдруг спрашиваю я. И когда она открывает рот, чтобы ответить, я начинаю жалеть о своём вопросе. - У меня сестра. - Вы часто видитесь? – О, Боже, до какого цинизма я опускаюсь! Как будто это не я, а кто-то другой внутри , жестокий и трусливый, дёргает меня за язык, лучше неё самой зная ответы на всё вопросы. - Она… - Миранда присаживается на стул. – Пропала без вести, когда поехала в Россию, как раз тогда, когда обнаружился этот проклятый вирус! Я пыталась найти её, всё безрезультатно. Я позволяю комку воздуха вылететь из моей груди и расслабиться, но в тот момент она начинает быстро говорить. - Пока однажды я не начала копаться в твоём деле. Когда я работала над своим отчётом Корнуэлу, я много перелопатила материала на тебя. Я не только разобрала твою жизнь до России по полочкам, мне даже удалось узнать, что на самом деле Саша жив! Мне показалось, это не сирена дико завывает прямо над моей головой, а сидящий внутри меня ужас. - Что это за дерьмо? – раздражённо кричу я, пытаясь заглушить своим голосу отвратительный звук. - Сирена может раздаваться только в одном случае, - бледнеет Миранда. – Это вторжение, Аврил… На нас напали! Перед глазами выплывает лицо Кэртиса и его клятва «сделать всё возможное, чтобы разыскать меня!» - Он пришёл за мной… - Что? - Мой сын! Они могут навредить моему сыну! Корнуэл! – кричу я, выбегая из комнаты на бушующий хаосом коридор. Врачи в панике. Они мечутся туда сюда в поисках выхода из здания, даже не догадываясь, какое прикрытие они создают мне. Быстро и ловко я скольжу между ними, на каждый шаг, приближая себя к комнате сына. В висках стучится одна мысль – лишь бы успеть. По пути сбиваю пару охранников, и, конфисковав себе их оружие, ещё больше ускоряю бег. Кто-то узнаёт меня и истошным голосом начинает кричать: «ОБЪЕКТ СБЕЖАЛ!» Мне некогда всадить тому доктору дуло пистолета в глотку, и я продолжаю бежать, на этот раз, сбивая всех, кто попадается на пути. Я до последнего отказываюсь верить, что теперь за мной бежит целая толпа из охранников и врачей, что моего сына уже успели унести до моего прихода, что Миранда могла специально всё это подстроить, чтобы отмстить мне, ведь не случайно она произнесла: «Я не только разобрала твою жизнь до России по полочкам, мне даже удалось узнать, что на самом деле Саша жив!» Сейчас некогда гадать, откуда ей об этом известно, но если уж она знает о моём вранье, она должна знать о том, из-за кого на самом деле пропала её сестра! - Стой! – кому-то удаётся зацепиться за мой локоть и я целых два шага протащила его на себе, пока не сбросила тело в противоположную стенку. А вот и нужный коридор, в конце которого дверь в палату сына. Что же ты будешь делать дальше, мимоходом спрашиваю себя. Для начала прижму к себе сына, а потом изо всех сил буду надеяться, что меня раньше Корнуэла найдёт Кэртис. Однако все мои надежды в одночасье рушаться, когда закрытая дверь повергает меня в настоящий шок. Я начинаю биться в неё, кричать, истерично молоть по ней ногами и руками в бессмысленных попытках сорвать её с петель. - Аврил? – сквозь сирену различаю голос сиделки моего сына. - Лина?! Чёрт возьми, это ты! Как же я рада слышать её противный голос! Это означает, что и мой сын с ней! - Он вместе с тобой? – я прижимаюсь губами к железному покрытию на двери, отчётливо выговаривая все слова, чтобы эта курица с первого раза поняла меня. - Да, он… Плачет! Ужасные звуки наверняка разбудили его и он, испугавшись, заплакал. Я слышу тихие всхлипывания, и вся покрываюсь испариной. - Успокой его! Немедленно! - На нас напали? Кто?! О Боже, мы все умрём… Да как же так! - Возьми себя в руки, дура, и продолжай выполнять свои прямые обязанности! - не сдерживаюсь я. - Да… Конечно. - И какого хрена эта дверь заперта?! - В экстренных случаях, она автоматически запирается. Я испугалась, когда замок щёлкнул… Но дальше я не слушаю её. Мерзавец Корнуэл даже это рассчитал! Он застал меня врасплох. Под закрытой дверью моего сына. Когда уже давным давно я уже могла разыскать Кэртиса и навсегда покинуть этот ад. Вдруг мой мозг останавливается на мысли «разыскать Кэртиса». Ну, конечно же, только он поможет мне взломать эту грёбаную дверь. Вместе с пушками, которые он точно прихватил с собой. В это время на коридоре показывается начало толпы из охранников. Я в ловушке. Кругом стены и единственная дверь, которая и та заперта на тысячу лошадиных сил. Ссууки… Взвожу курки пистолетов, жалея, что это обычные старые Смит-Вессоны позапрошлого года. - Лина! Отойди от двери с ним! Живо! - Уже, - где-то далеко пищит её голос. Я не хотела прибегать к этой части плана, не дай Бог, в замке заложена взрывчатка и тогда я не только подниму на воздух несчастную палату, но и сына вместе с собой. Но всё напрасно, пули быстро и надёжно входят в замок, не причиняя тому ни малейшего беспокойства. - У вас всё хорошо? - Д-да, как думаешь, когда всё это закончится? Я не отвечаю, вместо этого открываю первой огонь. Они начинают падать, пригибаться к полу, ползти дальше вперёд. Кто-то уже не двигается. Но толпа не редеет. Как и не иссякает моё желание убивать. И в это время заканчиваются патроны… Проклятье! - Аврил… Аврил… Аврил… Узнаю голос Корнуэла. Он выходит из-за спин своих забронированных вышибал-охранников. Высокий, статный, весь вылизанный вдоль и поперёк, тщеславный и до абсурда уверенный в себе. Короче, та ещё мразь. - Крутая у тебя дверь, - язвлю я. – Ни огнём, ни патроном, как говорится, не вышибешь. - Опусти пистолеты, дорогая. По мне ползают красные точки автоматных прицелов. Жёстко усмехаюсь. - Боишься? - Нет, всего лишь простая осторожность. Когда я всё же бросаю пистолеты (разумеется, не на пол, а на его людей, те только и успевали увёртываться от летающих стволов), он замечает. - У нас есть куда более ценный экземпляр. Ты нам больше ни к чему. Но работать с тобой, не смотря ни на что, было поистине увлекательно. Я больше скажу, ты принесла мне неоценимый опыт. - Кто? Прежде чем он скажет его имя, я успеваю произнести его про себя раз триста, пока до меня доходит смысл творящегося вокруг. Я не слышу, что он ответил, но движения губ выдают его с головой. У меня не подкашиваются ноги, не сбивается дыхание, и даже ясность мысли не покидает меня. С жестокостью, обсыпанной коркой цинизма, я принимаю присутствие на пороге моей жизни человека, которого я так долго любила, и смерти которого я так сильно желаю. И всё-таки он спасает меня. - Когда ты освободишь меня? – восторг, дрожащий в моём голосе, я смакую как свои любимые мятные конфеты – долго, оттягивая момент завершения наслаждения. Мне хочется повторить свой вопрос ещё раз. Медленно. Ещё медленней, чтобы наблюдать за своими вспыхнувшими чувствами внутри. Всё равно, что поднимать из круглой банки ложку с переливающимся на свету золотистым мёдом. Он лениво и неаккуратно будет течь по её краям, а пальцы будут изворачиваться, чтобы удержать в ложке восхитительный нектар пчёл. И когда губы сомкнуться, чтобы поглотить его, во всём мире не останется ни крошки счастья, так как они полностью вберут его в себя. С ничтожной ложкой проклятого мёда. С долгожданным вопросом, ответа которого я всегда боялась услышать. - Прямо сейчас, - отвечает Корнуэл. И снова пустота внутри. - А мой сын? Я не уйду без него. - Ты сможешь забрать его. Пустота освещается тусклыми фарами. Наверное, именно так и должны заканчиваться страшные сказки. - Тогда, чёрт возьми, открой же эту треклятую дверь! Кто-то из охраны подходит к двери. Возится с ключами. Я тихо балдею от иронии этой ситуации – сильнейший человек на Земле не смог открыть какую-то дверь, запирающуюся всего на всего на примитивные ключи! Замок щёлкает. Первая бомба разрывается в шести метрах от меня. Стена, в которую меня выбрасывает из-за мощнейшего удара горячего воздуха, мнётся, собирается небольшим углублением и наваливается на меня в виде обломков. Я успеваю закрыть голову руками перед тем, как локти и ноги прожжёт её пыльная тяжесть. И после этого наступает тишина. Некоторое время я просто слушаю удары своего сердца, пытаясь разобраться в вихре мыслей, крутящихся в спасённой голове. Я выхватываю одну из них, и она действует на меня подобно электрошоку. Я взбрыкиваюсь изнутри, вскидываю руки, и ужасный рокот разрывает тишину. Я только что сумела поднять в воздух пол разрушившейся стены. И немедленно поднимаюсь сама. Со второго раза. Кругом царствует ад – развалины, мертвецы, висящие на железных держателях недавнего пола, в центре которого зияет ров, в который большинство из них попадало, кровь, поднимающиеся стоны с полуживых тел, клубы дыма. Густого, ниспадающего, пожирающего. Только сейчас осознаю, что стою на единственном клочке уцелевшего пола, и что моя грудь набухает и задыхается. Кашляю, меня снова бросает под собственные ноги, и я пальцами пытаюсь задержаться за гладкую поверхность надломанных плит, чтобы не сорваться и не полететь вниз. Газ, думаю я, водородный состав бомбы напичкан отравляющим газом. Встаю, сумев справиться со своим потерянным дыханием. Слезливыми глазами смотрю на ту самую треклятую дверь, точнее на её зияющую пустоту, откуда завораживающими волнами выходит дым. Широкий шаг… и я вхожу туда, куда так страстно мечтала попасть. Меня встречают развалины, тишина и чёртов отравленный газ. - Лина… - хриплю я, наощупь продвигаясь внутрь. Пожалуйста, пусть мой сын выживет. Я не знаю, к кому было направлено моё сообщение. Небу, Лине или этим стенам, что могли хоть каким-нибудь укрытием послужить им. - М-мы здесь… - еле слышно поднимается дрожащий голос. Я цепляюсь за это «мы», сердце радостно ёкает, и теперь волчком кручусь, пытаясь разобраться, откуда же был голос. - Лина? Где вы?! – хрипота в голосе срывается истеричным воплем. Горло сводит судорогой, будто поглощённый отравленный газ превратился в нервный ком. С каждым разом всё труднее дышать, глаза практически ничего не видят из-за струящихся слёз. Я вся - одно гигантское ухо. Напряжён каждый нерв во мне, и если сейчас разорвётся следующая бомба, я просто умру от разрыва сердца. И что значит это «мы»? Она и мой погибший сын? Или она и мой еле живой сын? - Здесь… Я чуть не взвыла от бессилия. Но по крайне мере смогла уловить, откуда исходит голос. По пути натыкаюсь на глыбы плит, пол скрипит подо мной, мне труднее делать шаги, думать, дышать… Ещё чуть-чуть и я упаду. Сначала закипает болью правая щека, и я понимаю, что только что упала лицом вниз, поскользнувшись на одной из приподнявшихся плит. Меня настолько выбивает это из колеи, что я прекращаю попытки подняться. Пока снова не слышу голос Лины. Совсем рядом. - Это ты?.. Ав…л? Чертовски близко. Где-то с правой стороны. Вытягиваю руку. Тёплая влажная кожа касается моей кожи. Я вскрикиваю от радости. Я нашла их! - Где… – ползу по направлению своей руки. В густом тумане дыма я разглядываю неестественное положение тела Лины под завалами потолка. Её согнутая спина буквой «О» частично скрыта под плитами, прижатые к груди ноги у самого основания колен обнажают треснувшую разорванную кожу, под которой торчат сухожилия и выбившиеся кости. Шея высоко поднята, так как подбородок опирается на острый конец ещё одной плиты, так некстати подвернувшейся. Боже мой. - Ребёнок… где мой сын, Лина? – дотрагиваюсь до его кровоточащих пальцев, которых совсем недавно касалась рукой, не понимая, как в таком состоянии эта женщина способна говорить вообще. - П… ж…вотом, - у неё во рту бурлит целый поток крови. Каким-то образом я складываю мозаику из её полуслов и теперь пытаюсь сообразить, с какой лучшей стороны добраться до её живота. Одна сколько-там-тонная плита перегораживает мне путь, и я просто не могу подползти к Лине, нашарить там своего ребёнка и как ягоду сорвать. Размазываю по щекам свои теперь уже настоящие слёзы. Сейчас и проверим мою силушку, хоть что-то полезное мне должен был передать Саша! Поднимаюсь, и тут же сгибаюсь, хватаясь пальцами за края плиты. Тут же понимаю, насколько неосуществим мой план. Я подкошена взрывом, газом. Во мне практически не наберётся нужное количество кислорода для поддержания нормальной жизнедеятельности. Я стою на ногах только благодаря своей обратной сущности. Делаю рывок. Ещё. На этот раз более резко, ощущая боль даже в челюстях. Снова и снова расшатываю эту плиту. Позвоночник жжётся огнём. Не удивлюсь, если порву его. Чувствую еле уловимый сдвиг, и от этой маленькой победы готова взорваться оглушительным кликом! Теперь к лоскутам оставшихся сил добавляю предвкушение победы, и честно-честно, чувствую, как положительно заряженная энергия разбухает, подпитывая моё тело Бог весть чем, но это оно… помогает. На самом деле эта херня с позитивным мышлением и сердцем матери действует! Когда всё же плита поднимается воздух и, совершая не полный круг, с треском ложится куда-то на пол, я, выжатая как триста лимонов, бросаюсь к окровавленной и сломанной Линой за своим сыном, ощущая странную напряжённую тишину в собственном теле. Шарю руками у неё под животом, куда глубоко успели войти её ноги. Проклятые слёзы мешают очень сильно, но что они значит по сравнению с тем фактом, что я только что сдвинула не подъёмный груз со спины бедной сиделки своего сына? Там пусто и я уже готова броситься в отчаяние, когда замечаю, некую тряпку прямо над тем местом, куда острое начало плиты упирается ей в подбородок. Протягиваю в эту щель руки, осторожно сдвигая тело Лины вбок. Одеяло, в котором я ощущаю приятную долгожданную весомость, грязно и запылено. Осторожно приоткрываю его… Мой сын, будто спит. Глаза плотно закрыты. Губы плотно сжаты. Кулаки плотно сжаты. Весь в ссадинах, небольших ранках по плечам, мокрый, липкий, в пыли. Ржаные волосы разбросаны по всему крошечному лбу. Осторожно ощупываю ему ножки, спинку, ручки, живот, я убеждаюсь, что ничего не раздроблено. Всё цело. Не смотря на ссадины и ранки. Склоняюсь к нему, прижимаясь губами к его коже, пытаясь словить хоть что-нибудь, что выдало бы мне теплившуюся искру жизни в нём. Из горла вырывается рычание. Я кричу не в силах держать на руках его мёртвое тело – нет! нет! нет! Раскачиваюсь с ним из стороны в сторону, что-то пою, разбавляя всё это плачем и утробным шипением. Больше ничего не остаётся. Его неподвижный пульс и мёртвое сердце убивают меня капля за каплей. Я вытягиваюсь на полу, плюя на болезненные волны позвоночника и со всей нежностью, на которую я сейчас способна, я обнимаю сына. Целую. Глажу мокрый лоб. Шепчу его коже о том, насколько он прекрасным мгновением был для меня. Сзади меня раздаётся сдавленный стон, но я не обращаю на это внимание. Вместо этого я еле сдерживаюсь, чтобы самой не убить Лину, но потом думаю о том, что она и так одной ногой в могиле и придерживаю свою ярость. Эта сука задушила его. Срываюсь на громкий плачь, снова прижимаюсь щекой к его лбу. Я так люблю тебя. О, Боже, как я не хочу терять тебя! Пожалуйста, я не хочу, чтобы ты уходил. Мой сын… Мой… Имя. Я не дала ему имя! Я до сих пор не дала ему никакого имени, наивно полагая, что вместе с Шаки, папой и 50 придумаем ему его. - Джо... Я назову тебя Джо. Джо… Джо. Я пробую произносить это имя, представляя, что вот сейчас, может быть, его глаза откроются, и он заплачет. Мой Джо оживёт. И мы пойдём домой. Кэртис! Какого хрена? Где ты? Нужно что-то решать, делать, не сидеть на месте, прислушиваясь к несуществующему дыханию Джо. У меня нет сил поднять нас обоих. Ни желания сделать этого. Газ прекращает раздражать мою грудную клетку; и я воспринимаю его, как второй кислород. Я знаю, что я начинаю сходить с ума. Слишком много доз этой дряни я поглотила в себя. И меня это тоже не волнует. Вдруг вся моя жизнь превратилась в последствие после взрыва пятикилограммовой тротиловой бомбы. Разрушено всё. И больше никогда не будет так, как прежде. Да, я хочу умереть. Я хочу ворваться в этот поток белого света, найти там Джо и вместе отправиться туда, где нас не потревожит никто. Я не буду жить без сына, повторяю я в бреду. Только где же мой тайм-аут? Почему я всё ещё живу?! А вот и свет. Тот самый свет… Но что-то в нём не так. Передо мной должно развернуться целое море из чистого, тёплого, сверкающего белого света, в котором сгорят все мои страхи, боли, в котором утонут мои мысли и я, подобно неразумной твари буду следовать к нему, вытянув вперёд руки. Ничего из того, что я представляю, нет. Тот свет, что я вижу перед собой, узкий, хаотично ползающий по разрушенному помещению, бормочущий, как испорченная радио-волна. Ну, что же… поскольку я законченная грешница, мой свет в тот мир должен отличаться от света праведников. Всё правильно. Мой пропуск в ад только что благополучно доставлен мне; распишитесь, сеньорита! Внезапно моё смиренное лицо освещается тем самым светом. - Гарсиа, Джонс! Я нашёл её! Надо же, какие у демонов странные фамилии… И я резко вздрагиваю, одновременно выдёргивая себя из сладкого бреда, в которое добровольно загнала себя. Свет – это от фонарика. А Гарсиа и Джонс – люди Кэртиса! Но… к чему мне всё это теперь? И, как будто подтверждая мои мысли, сознание начинает затуманиваться, а по телу разливается свинцовая, немного приятная тяжесть. Мне холодно - наконец-то. Кэртис не успел… Там, где я нет света. А где я? Тут даже нет меня, потому что вытягиваю свои руки и не вижу их. Так, значит, я превратилась в душу? Тогда, где Джо? Именно для этого мне и нужно войти в белый свет, чтобы окончательно умереть и встретиться с сыном. Но его тут нет! Ни света, ни сына! Ни меня, чёрт возьми! И вывод только один. Значит, я не со всем там, где надо. - …ИЛ!!! Первое что фиксирует моё очнувшееся сознание – это собачий холод. Твёрдость под спиной. Чей-то ор прямо в лицо. Странное онемение в ногах… да и в руках тоже. Ещё шея болит. Джо, выплывает из памяти имя. - ДЖО! – полу рёв вырывается из моего горла. Как же трудно разговаривать, ещё труднее вспоминать. - Он здесь, с тобой! Аврил! Меня зовут. Для начала нужно открыть глаза, поприветствовать. Джо. Здесь. Я всё-таки делаю это, открываю глаза. И чувствую себя как впервые вступившей на Луну. Очень странные ощущения – гнев, страх, ликование, страх и недоумение. Я понимаю, что ни черта не разбираюсь во всём этом калейдоскопе чувств, своих собственных, что добавляет в мою драму немного иронии. Земля пошатнулась передо мной, и я с опозданием понимаю, что только что встала. А передо мной незнакомый человек… ну не то чтобы незнакомый… его имя я точно помню, как же его… Картер? Нет, не так. Я точно помню букву «с» в его имени. Кости? И снова мимо. Его имя рокочущее, мелодичное, не смотря на звонкие согласные, такое родное… - ДЖО! Моё тело поворачивается без моего ведома. И мне становится по-настоящему страшно. «Незнакомец» мягко берёт меня за руку, но я – нет, это не я, я не могла так поступить! – как куклу бросаю его неизвестно куда и иду по направлению к другому мужчине. Тому, что низко склонен над лежащим ребёнком. Моим ребенком. Из глубин моего естества поднимается низкое рычание, и вместе с ним ко мне возвращается моя память. И реальность. А потом дикое желание убивать. Я сбиваю Сашу с ног, со всей силы швыряю на землю и заскакиваю ему на грудь, как заяц на пенёк дерева. Вижу его глаза и то, что успевает промелькнуть в них – вся наша жизнь, от первых встречных взглядов до его падающего в грязь убитого тела. Мои руки уже хватают его за голову; готовые, пульсирующие от желания сорвать её с шейных хрящей, размазать его кровь по песку, растоптать только одно его имя под своими босыми ногами… Пока грудная клетка Джо не поднимается, не напрягается от томительного бездействия и до селе неподвижное сердце не делает первый удар. Раскрываются лёгкие, широко и свободно, полностью готовые для первых порывов воздуха. Появляется пульс, хаотичный, не ровный, но уже вовсю избивающий вену на лбу. Сбегает по венам кровь, закачивая как можно больше кислорода в сердце. Мой сын очнулся.