Штрихи

Старушке под восемьдесят. Серое лицо, пересохшие губы. Хрипы слышны за несколько шагов. Она даже не кашляет — сил нет. Только задыхается, жадно хватает воздух, пытается привстать, чтобы легче вздохнуть… Дочь четко, как по писаному, рассказывает, что ещё утром, когда она на работу уходила, мама была ну совсем здоровая. Я молчу. Что говорить? Только кулаки невольно сжимаются… Есть в уголовном кодексе такое понятие — пассивное убийство новорожденного. Это значит, что ребёночка не душат, не топят — просто оставляют лежать, и через пару часов он сам умирает от голода и холода. Я не знаю, почему нет понятия «пассивное убийство старика». Крупозная пневмония в половину лёгкого может развиться за несколько часов у молодого здорового человека, а не у дряхлой старухи. У старух не бывает крупозки, у них очагово-сливные пневмонии, развитие которых требует времени. И в любом случае за один день не образуются пролежни и не развивается обезвоживание. Я готова руку дать на отсечение, что старушка хрипела, кашляла и температурила не меньше недели. И врача ей вызвали только тогда, когда состояние стало крайне тяжёлым… Старушка оказывается на редкость крепкой — старая закалка, естественный отбор! Двое суток в реанимации, а там и в терапию перевели, через неделю и на ноги начала вставать. Странное дело — чем лучше становилось состояние бабушки, тем реже появлялась в больнице ее дочь, тем более мрачной она становилась. Похоже, выздоровление матери в ее планы не входило… Помимо пневмонии, у бабушки выявляется старческое слабоумие. Нерезко выраженное — по поведению ее можно сравнить с пятилетним ребенком. Она спокойна и неконфликтна, послушно выполняет указания медперсонала, самостоятельно ест ложкой и пользуется туалетом. А учитывая, что в больнице, в непривычной обстановке, деменция обычно намного заметнее, чем дома — можно с уверенностью утверждать, что серьезных проблем своим близким старушка не создаёт. С тех пор, как очередной рентген показал полное выздоровление, дочь не появлялась в больнице ни разу. Я каждый день звоню ей, чтобы выяснить, когда же она заберёт старушку домой. И слушаю то долгие гудки, то такие же долгие и нелепые, явно надуманные отговорки. Я не судья. Я понимаю, что у всех свои проблемы, и чужую беду рукой разведу. Я не берусь осуждать тех, кто отдает слабоумных или лежачих родственников в приют. Они по крайней мере честны. — Если вы не можете забрать ее домой, то давайте оформлять в дом престарелых! Приходите, я вам дам список документов… — Что?! Вы с ума сошли? Чтобы я! Свою маму! Как у вас язык повернулся! Я её заберу. Вот вчера в комнате батарею прорвало, я мастера жду… А потом заберу! Вот таких я ненавижу. В дом престарелых — перед знакомыми стыдно. А вот так неделями нам голову морочить — нормально. Знакомые ещё и посочувствуют — ах, мама в больнице, это так тяжело! Я в очередной раз набираю номер. Трубку берет мальчик лет десяти. — Это из больницы, маму позови, пожалуйста! — А мама на работе… Я не в том настроении, чтобы деликатничать. — Передай маме, что если она завтра не возьмёт бабушку из больницы, мы будем действовать через милицию. Кладу трубку. Практически в тот же миг раздается звонок. — Как вы можете! Так! С ребенком! Мальчик за это время не успел бы не только позвонить маме на работу, но даже и в соседнюю комнату дойти. Во время моего звонка она стояла у него за спиной. — Я жаловаться буду! У вас совести нет! Используете ребенка! Запугиваете! У него психическая травма будет! Я отодвигаю трубку подальше от уха — слишком громко она вопит. Да и зачем мне слушать? Мне неинтересно, что она ещё скажет. Интересны мне только две вещи. Во-первых, она что, уверена, что ей не грозит старческое слабоумие, что она на старости лет не окажется беспомощной и зависимой от родных? А то ведь ее сын наверняка запомнит урок… А второе, что я хотела бы узнать — как и где умирала ее бабушка, мать этой старушки…